Артур мстительно размышлял: — Свершилось! Карающая Немезида уже сжимает руки у горла врага. Осталось только передать следователю орудие преступления и разыскать самого преступника. «Встать, суд идет!» И поедет ленинский внучок не в Кремлевский дворец съездов, а на зону, где ему и место.
ВНУК ИЛЬИЧА
Киноповесть в семи частях с эпилогом
(окончание. Начало в № 11–12/2025)
Часть 4. Царь и псарь
23 февраля 1970-го года, понедельник. Девятнадцать пятнадцать. Союз Советских Социалистических Республик. Российская Федерация. Охотхозяйство ЦК КПСС «Завидово».
Праздничный стол накрыли в столовой. Гости — егеря, офицеры из личной охраны, кое-кто с женами. Из членов Политбюро только Суслов, а он — какой едок и выпивоха?! Диабетик — то нельзя, это нельзя. Ему официанты отдельно приносят. Во главе стола — генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев, по левую руку — жена — Виктория Петровна, Витюня, как он ее нежно называет, по правую руку — друг старинный, еще с Молдавии — Константин Устинович Черненко — заведующий общим отделом ЦК КПСС.
— Товарищи! Минуточку внимания! Я хочу произнести тост, — Брежнев постучал вилкой по графину. — Когда-то русский царь, не помню какой, врать не стану, сказал: «У России есть только два надежных союзника — это ее армия и ее флот!» Вот за этих союзников я и предлагаю выпить! Сердечно вас поздравляю с праздником!
Гости захлопали:
— «Верно!». «Точно подмечено!». «Лучше не скажешь!».
А официанты всё несут и несут закуски! Объявляют блюда как народных артистов на правительственных концертах:
— Фазан в полете!
— Шофруа из дичи с гусиной печенкой!
— Рагу с баклажанами, помидорами, луком, чесноком — «баялды»!
— Вареный судак, фаршированный крабами!
И, наконец, он — царевич стола — поросенок, украшенный лимонными дольками и брюссельской капустой.
Раскраснелись гости после выпитого.
Верховный главнокомандующий и он же председатель Совета обороны тоже повеселел:
— Советую всем попробовать сосиски из кабана. Очень сочные. Из здешней коптилки. Тот кабан и хрюкнуть не успел, я его с одного выстрела. Помнишь, Алексеич?
— Как забыть?
Тот, к кому обратился Брежнев,— мужчина с пышной седой шевелюрой, в прожженном папиросами френче и в синих милицейских брюках был Иваном Алексеевичем Лукьяновым, его доверенным егерем.
Охота на кабанов в Завидово велась с вышек. В лесу, в самой чаще, куда любили захаживать вепри, строили вышку. На ней Леонид Ильич водружался со своей «зброевкой» — охотничьим ружьем, подаренным ему первым секретарем Компартии Чехословакии Густавом Гусаком. Ну, и охрана, конечно. А внизу под верхотурой — кормушка для животных — в нее рыбу мороженую клали, всякие отходы из столовой. Егерь должен был приманить кабана, заставить его подойти к кормушке. И тут особое искусство требовалось! Только кабан кушать начинал, стрелок — бабах!
— Как жизнь? Пойдем, покурим,— предложил Брежнев егерю.
Тот встал.
— Леонид Ильич, разрешите, представлю вам сына — лейтенанта Лукьянова.
Рядом с егерем сидел молодой офицер в полной парадной форме, с кортиком на боку.
Он тоже встал, вытянулся перед верховным главнокомандующим по стойке «смирно».
— Это кто, Ромка что ли?— удивился Брежнев.
— Точно так!
— Подрос сынок! Давно ли мальчишкой был! Ну, и где служишь, орел?
Лейтенант вздохнул и приготовился докладывать.
— Да нет, по-простому скажи!
— Так точно, товарищ генеральный секретарь. Служу помощником военного прокурора, лейтенант юстиции.
— Юрист военный? И где обучался?
— Окончил военно-юридический факультет.
— Это — хорошо! Нам толковые законники нужны! Ты здесь выпивай и закусывай — не стесняйся. А мы пока с твоим батей покурим и об охоте поговорим.
Роман не собирался приходить на банкет, долго отговаривался. Но отец был непреклонен:
— Тебе карьеру надо делать, дурак! Пользуйся, что меня ценит главный человек в стране и в партии. Генералам своим скажи при случае: «Праздновал День Советской армии в гостях у Леонида Ильича Брежнева, в Завидово». Пусть завидуют!
— Охренительный экспромт!
Унизительно все это. Как будто папа за ручку привел в детский сад. Мужику тридцать лет! Есть с барского стола, встал-сел — всё по этикету, охрана, кагэбэшники повсюду. Что не скажут, — улыбайся. Лишнего не взболтни — аукнется! В общем, лейтенант Лукьянов был не в духе, и охотхозяйство «Завидово», по правде говоря, тут не причем. Просто понял лейтенант однажды, что занимается не тем и не так. Надеялся стать Шерлоком Холмсом в погонах, Эркюлем Пуаро советских вооруженных сил, дела разные хитроумные распутывать, а на деле уклонистов от армии приходиться ловить, за дезертирами гоняться, считать, сколько банок тушенки украл старшина Фуфырченко со склада Энской Краснознаменной части. А эта фразочка из обихода начальника: «Помни, Лукьянов, военная прокуратура обязана осуществлять надзор за соблюдением закона. А хорош закон или плох — не твоего ума дело!»
Дедовщина повсеместно! Издевательства! Призывают всех подряд! Здоровый, больной — служи, вылечим! А сколько не выдерживают?! Умирают, потому что сердце останавливается после марш-броска в противогазах с полной выкладкой! Сколько погибают по глупости командиров! Сейчас бы передать верховному эти цифры скорбные! Вот бы шум поднялся. И это в мирное время, а как на войне!
Недавно, по поручению юридического управления генштаба СССР, он составлял годовую статистику по смертности в Советских Вооруженных Силах. Один случай особенно поразил его своей дикостью, своей трагической нелепостью. Случилось это в Затуртайском военном округе. В одном из подразделений, расквартированных в Монгольской Народной республике, солдат срочной службы, по должности военный почтальон, фамилию его не сложно было Роману запомнить, как и у него — Лукьянов. Этот самый рядовой Лукьянов провалился в толчок и захлебнулся экскрементами. Разве это не ужасно! Как так вышло? Почему не звал на помощь? И сколько там могло быть дерьма, если ему не удалось выплыть? А как родителям солдата узнавать, что их сын погиб не на поле боя, защищая Родину, а потому что не было нормального нужника в его воинской части!
Лейтенант Лукьянов положил себе в тарелку кусок поросенка и закуску «Шофруа». Попросил стоящего рядом официанта налить рюмку коньяка.
— За Советскую армию, что ли, Роман Иванович?!
Часть 5. Феерическая ночь
23 февраля 1970-го года. Понедельник. Восемнадцать пятьдесят две. Монгольская Народная Республика. Аймак Дурган Уул.
— Рота, построитЬся на ужин. На-право! Шагом марш! Литвак запевай:
Артур затянул слегка надтреснутым баритоном:
— Мы желаем счастья, счастья на века,
У Советской власти сила велика.
А в ответ — эхо почти в тридцать глоток:
— Сегодня мы не на параде,
У коммунизма на пути.
И вдруг — пиано, совсем пиано, даже пианиссимо:
— Мы — рота связи, а не мляди,
И снова — форте, оглушительное форте:
— С нами Ленин впереди!
— Стой! Раз-два!
Ужин для солдата! Что может быть более важным и волнительным, чем этот вечерний прием пищи, названный словом, которое легким дуновением выпускается изо рта, губы в «трубочку»: «у-жин». Но вполне ли отражает смысл происходящего это партикулярное слово? Не лучше ли здесь использовать мужественный армейский словарь: «праздничная хавка». Сегодня она с винегретом и жареной на сале картошечкой, с тремя кусками серого хлеба на каждого, со сладким, разбавленным многократно грузинским чаем.
Старики перешептываются. Вроде уж «млеко» из деревни подвезли, для этого дырка в заборе специальная имеется. Млеком мы называем первач — цвета белого, почти молочного, крепостью в шестьдесят градусов. Каждый глоток его как удар казачьей плеткой. Почему млеко? Кто-то пошутил однажды, вспомнив фильм про фрицев и партизан: «Бабка, курки, яйки, млеко давай». С тех пор закрепилось!
Самогон приносит обычно Наталка Апрелкова. Она и еще несколько деревенских девок вступили в общество «Добровольные подруги Советской армии», и Наталья у них заводила. А как еще поселянкам вырваться из кизячьего царства?! Паспортов ни монгольских, ни советских нет! Никакого гражданства, на каждой клеймо — «ПВСВ» — потомок врагов Советской власти. Единственный способ попасть в СССР — выйти замуж за военнослужащего. Но официально цели у общества другие: укреплять нерушимую связь с гражданским населением. А это на деле означало, что каждая из добровольных подруг, по несколько раз в год, вызывалась в политуправление армии в Дургане, где с ней беседовали по душам специально обученные политработники: какие настроения в деревне, нет ли таких, кто хочет свергнуть законное монгольское правительство, перебежать на сторону китайских маоистов или даже напасть на мирно спящих советских солдат?!
В деревне их называли «тутутки», потому что они говорили родным: «Вот замуж выйду, и— «ту-ту» на советскую родину.
Раз в год, почему-то 25-го сентября, «добровольные подруги» давали концерт в клубе для солдат. Пели песни казачьи, «барыню» плясали, читали стихи Пушкина и Лермонтова. Самогон — это был их безвозмездный дар к праздничным датам. А еще они вязали! У внука Ильича было три пары носок от разных барышень. Завидным женихом считался и Артур Литвак (две пары носок). Вся рота из медвежьих углов, а он единственный ленинградец!
Сегодня дежурным по столовой замполит Гурков. У повара Магомеда Магомедова под белой курткой — грудь дагестанская в хлебных крошках; налил старлею в судки щей, положил три котлеты из свинины, с золотистой хрустящей корочкой, пюре на сливочном масле.
— Приятн аптыт, таварыш старш лыйтенант!
Гурков пальцем по пюре скользнул, облизал:
— Ты что, Магомедов на политинформации не ходишь? Совсем русский язык забыл!
Повар смущенно насупился.
— Положи еще мослов[1] для офицерского состава!
— Якши![2]
— Магомедов с верхом заполнил другую кастрюлю.
Для молодых солдат сегодняшняя картошка, жаренная на сале — аллилуйя! Благая весть! Из того же кулинарного обихода только «макароны по-флотски». Попробуй выковырять из них мясо, замучаешься! А значит, все калории, положенные от Министерства обороны СССР, солдат первого года службы потребит сам, а не будет делиться с жадным до белков и жиров стариком.
Слава Разоренов передал Магомедову фляжку с самогоном, а тот, в качестве ответного жеста,— всякий вкусный харчик на закусон, включая квашеную капусту и соленые огурцы.
Пили всегда в одном месте — в пекарне. Там тепло, там хлебом пахнет. Но, главное, там можно укрыться от офицерской проверки. Хотя… После того, как беспризорника из сибирского городка Балаганск, Вовку Ульянова объявили внуком Ленина, кто осмелился бы упрекнуть в чем-то роту беспорядочной связи, под предводительством её старшины Владимира Ильича?! Да и сегодня сами офицеры в полном составе из трех лиц охвачены праздничным безумством.
***
Елдугин добродушно хрустел огурцом.
— Товарищ капитан, разрешите освежить!
— Не возражаю!
Где тот советский художник Васнецов, способный изобразить на полотне трех богатырей на привале, отнимающих силушку у зеленого Змея Горыныча?!
Первая из двух имеющихся бутылок «Столичной», уже лежала повергнутой под столом, когда политрук предложил тост:
— За нашего капитана. За фронтовика Александра Ивановича Елдугина.
Комроты заиграл желваками.
— Капитан, капитан, улыбнитесь! — захмелевший голосом пропел Козырев. Но осекся под прицелом двух пар глаз:
— Товарищ капитан, а почему вы никогда не рассказываете о войне?
— А что рассказывать, мужики? Проиграли мы ту войну!
— Не понял! — насторожился политрук.
— А что тут непонятного? Цена победы оказалась непомерно высока! Земля русская стонет от боли! Сколько жизней загублено! Командующим лишь бы результат, а то, что гибли люди… Кровь и стоны. Немцы обстреливают, как будто ад разверзнулся. Самолет немецкий разведчик летает. Свист, грохот, лошади падают. А у нас на батальон только пять пулеметов с неполным комплектом патронов. У солдат даже автоматов не было, с винтовками воевали. Не хочу вспоминать!
Елдугин не сказал, что тот бой за высоту под деревней Лялякино он в кошмарах видел каждую ночь. Кричал страшно, требовал артподготовки: «Огня, огня!» Потом тянул жалобно уже другое: «Тащите его братцы, может он еще живой?».
Из-за криков во время сна, жена с дочерью уехали от него в Иркутск. Каждую ночь одно и то же — кто выдержит?!
Сам же он мысленно себя успокаивал:
— Уйду «на гражданку» и избавят меня врачи от этих исторических реконструкций.
— То война, — глубокомысленно протянул Козырев. — А когда в мирное время, как наш почтальон. Врагу не пожелаешь!
— Давайте помянем! — Елдугин и зампотех протянули свою рюмки Гуркову. Тот налил. Выпили не чокаясь.
Это случилось в сентябре. За неделю, примерно, до концерта в клубе. Козырев с семьей находился в отпуске. Елдугина вызвали в штаб, в Дурган. Он там припозднился, решил утром вернуться в роту. А уже ночью в офицерской гостинице раздался телефонный звонок:
— Товарищ капитан, у нас ЧП, — докладывал старший лейтенант Гурков. — Рядовой Лукьянов провалился в ретираднике. Заметили слишком поздно. Пока нашли веревку, крюк, пока подцепили, вытащили. Спасти не удалось. Что делать?
— Ждите меня! Выезжаю!
Растолкал водителя. Добрались за час.
Труп уже лежал на полу в бане, он издавал отвратительный запах, весь был в прилипших экскрементах, в обрывках газет. Из головы текла кровь.
— Позор-то какой! — ужаснулся капитан. — Прикажите срочно обмыть тело.
Гурков разбудил Габчика и Литвака:
— Боевое задание, сынки. Вот шланг, вот вода! Родина вас не забудет.
Елдугин, размышляя о случившемся, думал:
— Странно, если он пошел в уборную, почему у него брюки даже не расстегнуты, ремень на месте. Ведь если он случайно упал, было бы именно так. А то выходит, как будто просто нырнул в выгребную яму, разбив при этом голову.
Лукьянов был солдатом первого года службы. По-деревенски робким. Хотя дело почтальонское освоил быстро. Забирал из дурганской военной цензуры письма, оформлял на солдат переводы, посылки доставлял. Письмо из дома — от родителей или от любимой — радость для служивого! А если туда еще трёшечку или пятерочку положат — вовсе праздник. Цензоры смотрели на рубли сквозь пальцы, им главное, чтоб антисоветчины не было.
Чижом почтальон был у Володьки Ульянова, тогда только ефрейтора и пока еще не внука Ильича. Они как-то скорешевались быстро. Ульянов не сильно обижал подопечного. Мясо его ел — кто ж откажется?! Но чтоб табуреткой по «пятой точке»?
Нет, все-таки один раз у них был конфликт. В биллиардной. Но это Лукьянов сам напросился. Ильич играл в американку на деньги с Артюховым. Вокруг зрителей, как всегда полно. Почтальон вздумал советовать:
— Бей свояка в левую лузу. Верный шар.
Ульянов послушался. И промахнулся.
— Я тебе, сука, кием сейчас почтовую марку нарисую на нежном месте!— Повалил чижа на пол.
Лукьянов тоже озверел:
— Только попробуй! Капитану расскажу!
— Да, брось, я пошутил! — передумал Ильич. — Пользуйся моей добротой! Потом — в сторону: — Я вместо тебя лучше еврейчика поучу. Валим на стол Артурку.
Несколько рук схватили рядового Литвака и положили животом вниз на зеленое бильярдное сукно, потом привязали веревками к лузам.
— Тащите табуретку!
— Ребята, за что? — орал ленинградец.
— Ты, жид порхатый! — сурово произнес Ульянов. — Везде вы суетесь, никто вас не любит!
Елдугин не знал, как докладывать о происшествии начальству. Ему под увольнение из армии нужно такое? Он на майорскую звездочку рассчитывает, а тут дело трибуналом пахнет.
— Свидетели были какие-то? Когда он хоть пошел в это сраный толчок?
Свидетелей не было.
Позвонил в Дурган, в «кадры», полковнику Сергееву. Их жены дружили.
— Что делать?
Тот успокоил:
— Да, не переживай. Оформишь «холодному» досрочную демобилизацию с доставкой спецрейсом на Родину. За этот квартал пятый он уже в округе, кто наложил на себя руки!
Поставили гроб на плацу, обтянули красным полотнищем.
Ротный выдал холостые патроны. Взмахнули «Калашниковы». Ба-бах!
— Прощай, боевой товарищ!
Когда в компанию к первой пустой бутылке отправилась под стол вторая, а интересные темы были уже исчерпаны, Козырев предложил:
— Местные жалуются, волков много развелось в степи, овец задирают! Может, отправимся на охоту? Как вы, товарищ капитан?
— Согласен помочь дружелюбным монголам в день славной Советской армии. А ты, политрук?
— Не возражаю!
— Тогда грейте «Виллис», я за оружием.
Офицерское общежитие роты правительственной связи находилось тут же на территории военного городка, в сером одноэтажном доме. Возле дома поленница дров, качалка-балансир с двумя сиденьями, задуманная для развлеченья офицерских детей.
В окно постучали:
— Лариса Макаровна!
— Ульянов, ты? Что надо? — жена Гуркова была в ночной рубашке, приготовившись ко сну.
— Откройте, я в гости! — пыхнул паром изо рта.
— Да ты пьяный, Володька?! А если Гурков придет?
— Не придет! Все офицеры на охоту поехали. Час у нас точно есть!
Уже в крепких объятьях старшины, рассмеялась Лариса:
— Ну, внучёк Ильича, ну, половой разбойник! Какой ненасытный!
После случая в бильярдной, Артур Литвак решил жестоко отомстить Ульянову. Наблюдал за ним. Перебирал варианты. Застрелить? Но ротный не выдает боевых патронов. Даже на ученья. Можно отравить крысиным ядом, его много разложено по углам в столовой? Да не факт, что возьмет бугая крысиный яд. Прикончить, а потом сидеть из-за этой сволочи?! На всякий случай решил продолжать слежку. Узнал стороной, кто заказывал из монголов для себя новый Калаш. Оказывается, Тэмэндэльгер — улыбчивый скотовод обещал Ульянову триста тугриков за оружие. Вроде и сложилось у них тогда, как задумано: на ученьях Жора Бакин уснул, автомат у него Ульянов украл, перепрятал в пекарне. Только сорвалась сделка из-за вмешательства шаманской силы.
Знал Литвак и про почтальона, что тащит тот деньги из солдатских конвертов и отдает их Ульянову в качестве дани. Молодежь об этом заикнуться не смеет — кто же хочет новых побоев?! Да и прижучить юного ленинца с деньгами трудно — он явно с политруком делится. Вероятно, почтальон угрожал раскрыть воровскую схему, и Ульянов его решил убрать. Что-то ведь он сделал, что оказался солдатик деревенский в полном говне, прости, Господи?!
Артур изучил все ротные помещения, где могло совершиться преступление: клуб, бильярдная, Ленинская комната, пекарня, даже свинарник, собрал и спрятал всё, что могло быть похоже на улики. Он надеялся, будет какое-то разбирательство, рассчитывал, что пришлют следака из Улан-Батора. Но всё было шито-крыто. А потом и вовсе взлетел Ульянов на недосягаемую высоту — «внук Ильича», в Кремлевский дворец съездов приглашают, стерлядь жрать там будет!
***
Стреляли очередями, прямо из джипа: в черную, покрытую дымкой монгольскую ночь. Волки, если они и надеялись полакомиться бараниной в те февральские сумерки, должны были, прижав хвосты, бежать от этих идиотов-охотников куда глаза глядят. Как они тогда еще друг друга пьяные не перестреляли?! Выпустив по три рожка боевыми и напугав изрядно местное население, советские офицеры вернулись в военный городок — уставшие, протрезвевшие и без добычи.
По казарме бродили пьяные солдаты, кто-то рвал струны у гитары, играл в карты, подшивал свежий подворотничок. Рядовой Жамсуев утюгом шпарил портянки, и вонь стояла нестерпимая.
— Это что здесь происходит, что за хождение?— ворвался в казарму Елдугин.— Почему не было команды «Отбой»? Две минуты, чтоб все лежали в койках.
Погасили свет. Славка Разоренов, следуя ритуалу, протянул жалостливо:
— Прошел ещё один горбатый день!
И рота многоголосо ему ответила:
— Ну, и х… с ним!
Часть 6. Дело политической важности
24 февраля 1970-го года. Вторник. Шесть часов утра. Монгольская Народная Республика. Аймак Дурган Уул.
Козырева разбудил будильник. Оказывается, спал он, не раздевшись, свесив сапоги с высокой супружеской постели. Нина тревожно открыла один глаз:
— Набухался вчера?
— Просто отметили праздник. Я на дежурство, — старлей укрыл жену. Рядом сопел Валик — в чемодане, трансформированным в детскую кроватку рукастым Козыревым. — Спите. Рано еще.
Есть не хотелось. Налил себе крепкого чая. Подумал: «Счастливчик этот Ульянов, в Москву скоро поедет, увидит Брежнева и космонавтов. Как внука Ленина, его наверняка в президиум посадят. Надо попросить, чтобы апельсины из Москвы привез — Вальке витамины нужны!»
Цирики спали еще безмятежным сном. Рядовому Габчику снилось, как он в красивом пиджаке, с цветком в петлице и с большими портновскими ножницами, летал над лугами в цветах, словно самолет «ТУ-104».
У Магомедова — опять сексуальные видения: будто невидимка он в бане женской.
Федя Маркелов деда своего увидел — пилили они бревно неподъемное и матюгались, а Жамсуеву конь померещился в полной сбруе, на коне — девка толстая в полевой офицерской форме, с портупеей.
От Артура Литвака убегал во сне незнакомец на лыжах и кричал явственно: «Парень, ты меня слышишь? Не забудь про полярное сияние!».
— Рота, подъем! — скомандовал Козырев.
Значит, надо быстро одеться, намотать теплые портянки, схватить шинель, шапку, и строевым, высоко отвешивая шаг, направиться к толчку. Бежать разрешалось, выйдя из казармы победоносным парадным, за десять метров до желанного сортира. Иначе — три наряда вне очереди. Ретирадников — шесть! Желающих опорожниться — тридцать с лишком!
— Эй, только «Правду» не рвать! Помните, политрук говорил! Рвите окружную или журнал «Ровесник»!
Козырев придвинул табуретку, устроился удобнее: кто сегодня будет чемпионом в тараканьих бегах?! Огляделся.
— Дневальный! — крикнул Артюхову. — Ты ничего не проспал?
Тот прикорнул, конечно, но был уже бодр, свеж, готов к солдатским подвигам.
— А в чем дело, товарищ старший лейтенант?
— Где старшина Ульянов? Койка его заправлена. Спать он ложился вообще?
— Вчера, когда вы с охоты вернулись, он взял «Виллис» и умахал куда-то, — сообщил как нечто обыденное дневальный. — Куда не знаю, врать не буду! Может, в деревню, за самогоном? Или к монголам — чайку с жиром попить! У него же свободный выход.
Козырев проверил: джипа действительно в гараже не было.
По недоброму ёкнуло под ребром. Не хотел беспокоить командира роты в такой ранний час, а, видно, придется.
— Товарищ капитан, внук Ильича пропал!
— Что-о?
— Уехал на машине, и до сих пор нет. Объявить поиск?
Елдугин почувствовал, как пот у него струйкой побежал по позвоночнику:
— Панику отставить. Водителю подготовить автобус к выезду. Поедут свободные от нарядов и дежурств. Выдать всем автоматы.
Ветер носил по степи снежное марево, качался ковыль-волосатик. Осмотрели каждый куст в лесу, каждую норку байбака.
Тэмэндэльгер вышел встречать около юрты, как обычно.
— Видел старшину Ульянова? Машина не проезжала?
-Не видел, начальник, — весело ответил скотовод. Лучик утреннего солнца блеснул отражением от его космических зубов.
И Сэргэлэн не могла сказать ничего определенного, только посвистела дудочкой ради приветствия. И шаман не знал.
— Выручай волшебник, — с надеждой, как к последней инстанции обратился Елдугин. — Один раз ты мне помог и сейчас не подведи. А я тебе, что хочешь дам: мешок картошки привезу, стройматериалы, патроны даже.
— Не беспокойся, начальник. Ночью разведу костер. Хухэ Мунхэ Тэнгер скажет.
Грозный автобус с автоматчиками подъехал к селу Кузьминки. Заходить в село, в этот оплот вражеских сил, советским военнослужащим было запрещено. Капитан велел позвать старосту.
Вышел старик в тулупе и в фуражке урядника Уссурийского казачьего войска, с красным околышем.
Елдугин обратился тоном сказочника:
— Скажи, мил человек, военного советского здесь не наблюдалась? Иль машины с армейскими номерами?
Староста ответил резко. Можно сказать, грубо:
— Не было никого. Ступай отсель, господин ахвицер!
Пришлось докладывать в Дурган:
— Пропал бесследно внук Ильича.
Подняли в воздух авиацию, пустили по следу матерых розыскных собак, дав вожаку предварительно обнюхать кальсоны Владимира Ульянова-младшего.
Шаман, как обещал, зажег костер но, видно, от камланья своего не отошел, от курева наркотического. Ответил загадкой:
— Хухэ Мунхэ Тэнгер присмотрит за маленьким Лениным!
Позвонили в Москву, в министерство обороны СССР.
— Вы что, с ума там все посходили? Не уберегли родную кровинушку Ильича?! И это накануне столетия со дня его рождения! Держите погоны крепче, чтоб звездочки не слетели. Следователь к вам едет!
5 марта 1970-го года. Четверг. 10 часов тридцать минут утра. Монгольская Народная Республика. Аймак Дурган Уул.
— Давайте знакомиться. Лейтенант юстиции Лукьянов Роман Иванович, военная прокуратура генштаба Вооруженных сил.
У Елдугина от фамилии Лукьянов недобрые предчувствия. С комком в горле назвал себя и должность — комроты.
Третьим в комнате был особист-капитан из дурганского штаба Лапчук Григорий Никодимович.
Лукьянов объявил:
— Товарищи офицеры, я хоть и младший по званию, но расследование поручено мне.
— Все понятно!— подтвердил Лапчук — Никаких возражений!
Следователь взглянул в разлинованную тетрадку:
— Какие будут идеи? Куда он мог пропасть? Может, его кто-то удерживает? Или в самоволку подался в Улан-Батор? Вы лично, что думаете, товарищ капитан,— обратился к командиру роты.
Елдугин последнее время почти не спал. Замучили военные галлюцинации. А исчезновение старшины Ульянова надломило вовсе:
— Разное говорят. Монгольские товарищи считают, что могли маоисты проклятые похитить. С целью взять гены и сотворить себе нового Ильича.
— Мысль интересная,— откликнулся военный чекист Лапчук.
Следователь:
— А имеются другие идеи?
Елдугин озвучил еще более таинственное:
— Шаман по имени Очир высказал соображение, что забрал старшину Ульянова местный дух — Хухэ Мунхэ Тэнгер.
— У меня личное предположение, можно?— как школьник поднял руку особист. — Натовская военщина в последнее время наблюдает летающие тарелки по всему миру. На них экипажи — не люди, а зеленые человечки с лицами как из мармелада, гуманоиды называются. Что если маоисты с гуманоидами спелись и похитили маленького Ленина?
Эта парочка дуболомов Романа стала уже раздражать:
— Вашу идею оставим напоследок. Следы земного происхождения имеются?
Лапчук сообщил:
— Я вызвал на допрос знакомую Владимира Ильича Ульянова Апрелкову Наталью, она лидер движения «Добровольные подруги Советской армии». Ее уже доставили. Вызывать?
Вошла девушка. Тихая, скромная, с плетенкой на голове. Сказала:
— Дяденьки, я ни в чем не виновата. Вы не думаете, раз я семеновка, я родину Советскую не люблю. Я очень даже ее люблю. У меня дома на этажерке открытки с Гагариным и с артистом Тихоновым. Лукьянов посмотрел на нее, скорее, с удивлением, чем с интересом:
— В каких вы отношениях состоите с Владимиром Ульяновым?
— В любовных! Он на мне жениться обещал, сказал, в Москву увезет!
— А когда ты в последний раз его видела?— недоверчиво спросил Лапчук. — В глаза мне смотри, не вздумай изворачиваться.
— Дяденька, я не помню, — заплакала Наталья. — Две недели тому, наверное.
— Ну, смотри, если врешь,— особист погрозил коротким пальцем,— в холодную тебя бросим, пытать начнем электрическим током, и не видать тебе советского гражданства, как волку партбилета.
Наталка зарыдала еще пуще. Лукьянов протянул ей свой носовой платок:
— Не плачьте, Наташа. Дяденька пошутил. Скажите, а что вы понимаете под любовными отношениями? Между вами физическая близость была?
— Это что такое вы говорите? Как вы могли подумать? Я — честная девушка. Я в техникум поступать собираюсь в Улан-Баторе. Володька целоваться хотел, а я его по носу щелкнула. Говорю: «Женись сначала, а потом будешь пристраиваться»!
Лукьянов сделал пометку в бумагах:
— Все ясно, вы свободны!
Воцарилась минута тишины. Каждый из троих думал о своем.
— Напрасно вы её отпустили, — нарушил молчание Лапчук. — На нее надо было надавить, раскололась бы как миленькая.
Лукьянов мотнул головой, будто вздрогнул:
— Товарищ капитан, мы договорились, у вас только совещательный голос! Все решения принимаю я лично!
Идея внезапного появления внука Ленина, а потом такого же странного его исчезновения, показалась Лукьянову дикой с самого начала. В казенной папке на веревочках с именем «Владимир Ильич Ульянов, 1947 года рождения», хранящейся в Министерстве обороны, он видел неполную биографию уроженца города Балаганска, а также два представления к наградам: от монгольского правительства — к ордену «Полярной звезды» и отпечатанный на машинке проект Указа президиума Верховного Совета СССР «на присвоение ордена Красной Звезды». В качестве рекомендации от политуправления армии была сделана следующая запись: «Биография и этапы боевого пути внука Владимира Ильича Ленина наглядно символизируют связь советских поколений и будут неуклонно способствовать дальнейшему укреплению единства партии, народа и армии. Рекомендовать издательству «Советский художник» к 100-летию со дня рождения В.И. Ленина выпустить открытку с изображением вождя Октябрьской революции с внуком на коленях».
— Ну, ни хрена себе, — присвистнул саркастически военный юрист. — Они бы хоть даты жизни сверили.
Прояснить ситуацию с исчезновением мог только капитан Елдугин. Он шел на сотрудничество, Лукьянов это чувствовал:
— Как у пропавшего было с однополчанами?
— Ровно. Как у командира с подчиненными.
— Враги были? Завистники? Кто мог быть заинтересован, чтоб старшина не вернулся к месту службы?
— Молодежь он держал в строгости. Это не всем по вкусу.
— Вы говорите про дедовщину? Были случаи избиения солдат первого года службы?
Лапчук решил вмешаться, на кону была честь подведомственного ему подразделения:
— Дедовщина была и есть в нашей армии. Она помогает укреплять воинскую дисциплину. От того, что какой-нибудь слюнтяй лишний раз по заднице получит табуреткой или кружкой, никому хуже не будет. В следующий раз задумается, спорить ли ему со старшим товарищем, нарушать ли Устав!
Юридический представитель генерального штаба не ожидал услышать такое от армейского чекиста:
— А вам известно, товарищ капитан, о случаях, когда молодые солдаты не выдерживают унижений, кончают с собой, берут в руки оружие и убивают своих мучителей? Это — укрепление дисциплины, по-вашему? А, по-моему, это — издевательство и преступление.
Его взгляд снова был обращен на командира роты:
— Ульянов как старослужащий должен был иметь ЧИЖа. Кто у него был ЧИЖ? Я хочу поговорить с ним.
У Елдугина опять нервно заиграли желваки на щеках:
— В данный момент старшина Ульянов назначен моим заместителем по личному составу и собственного ЧИЖа у него нет. Но раньше, когда он был ефрейтором…
Лапчук посмотрел на Елдугина так, будто хотел загипнотизировать или ударить.
— И кто это был? Вы можете его позвать?
— Это ваш однофамилец, рядовой Лукьянов,— выдохнул комроты.— Он погиб при невыясненных до конца обстоятельствах. Упал в дерьмо!
Роман вспомнил ту историю, поразившую его, когда он готовил отчет о смертности в армии.
— Так, значит, здесь и было? Ну, конечно! Затуртайский военный округ? Рота правительственной связи?
— Немедленно составьте список всех свидетелей,— в Романе проснулись задремавшие уж было Шерлок Холмс с Эркюлем Пуаро.
Это была ниточка, за которую следовало потянуть.
Часть 7. В стране волков и бесконечного неба
5 марта 1970-го года. Четверг. 16 часов две минуты. Монгольская Народная Республика. Аймак Дурган Уул.
Политрук Гурков не находил себе места.
— Где этого остолопа носит?! -думал об Ульянове. — Все так хорошо складывалось, а теперь… Лишь бы не замерз по пьянке. Лишь бы жив остался! Волки его что ли загрызли в степи? Иль человек лихой, вроде беглого каторжника по темечку тюкнул, в сугроб закопал. Две недели уже прошло. Самоволка исключена. У него сама служба как самоволка! Значит, все-таки одели внука Ильича в деревянный макинтош, только тело пока найти не могут.
Гурков давно уже придумал легенду с внуком Ильича. Ждал только подходящего момента. Поставил как на призовую лошадь, на солдата с именем-отчеством и фамилией всероссийского значения. И выиграл! В мечтах мерещились генеральские, нет! маршальские лампасы.
Была в Ульянове эта жилка разбойничья. Как у дедушки Ленина, наверно? Храбрость города берет! Только вот с почтальоном получилось нехорошо. Деньги, которые тот отдавал Ульянову, они делили. А если всё всплывет?! Гурков вспомнил, как в то ночное дежурство по роте, в те тревожные сентябрьские сумерки он услышал сдавленные крики, идущие из Ленинской комнаты, и шум падающего тела.
— Изверг, что ты наделал?!
Политрук увидел, как синий том в твердой свистящей обложке из Полного Собрания Сочинений со знакомым всем и каждому медальным профилем, снова и снова опускается на голову почтальона. Владимир Ульянов-младший остервенело наносил удар за ударом.
— Ты же убьешь его, скотина? — по-оперному трагично воскликнул Гурков.
Почтальон был бледен, неподвижен, на виске у него проступила рубиновая кровь.
Из Ленинской комнаты через запасной ход можно было выйти на улицу. Это их спасло. Обнявшись, как пьяные, и схватив за ремень с двух сторон лишившегося уже чувств рядового Лукьянова, они взошли на скрипучий подиум солдатского нужника.
— Прибери в Ленинской, чтоб комар носу не подточил!— приказал политрук, когда всё было закончено.
А Ульянов поленился. Подумал: «утром молодых отправлю, наведут марафет». Покурил и пошел спать.
Но утром всё в Ленинской комнате было чин чинарём, тома Полного Собрания Сочинения стояли на полках как часовые, охраняющие Родину. И подшивки «Правды», и военный орган — «Красная Звезда». И даже журнал «Ровесник», из которого солдатам разрешалось вырывать страницы, был сложен аккуратной стопкой.
— Может дневальный убрал? Ему ночью все равно делать нечего!
***
В клубе роты правительственной связи, на сцене стоял предмет литургического, в некоторой степени, свойства. Во всяком случае, к нему относились солдаты с почитанием, робостью, даже религиозным восторгом. Это был праздничного вида, матово сверкающий музыкальный инструмент с бронзовыми копытцами педалей — пианино фабрики имени Молотова.
Единственный, кто к оснащенному молоточками, струнами и клавишами чуду механики подходил, как равный к равному, был Артур Литвак.
Иногда он садился к инструменту и из-под его рук вырывались тревожные гармонии, загадочные квартсептаккорды.
Для Артура это была та отдушина, позволяющая не забывать, что кроме мира казармы с её соревнованиями кто громче и более вонюче испортит воздух, есть еще и мир других созвучий. Также пианино могло служить тайником. Кому еще пришло бы в голову, что к этому красавцу, облитому черным лаком, можно фамильярно залезть в утробу?! Причем, раздельно, в ее нижнюю и верхнюю часть.
27-й том Полного собрания сочинений В.И.Ленина со следами крови почтальона хранился в нижнем отделении тайника, обернутый в тряпку, и только ждал момента, чтобы явиться на свет.
Роту собрали в клубе. На сцене устроились за столом два капитана Елдугин и Лапчук и какой-то молодой лейтенант. Командир вскоре его представил:
— К вам хочет обратиться следователь по особо важным делам юридического управления при генеральном штабе лейтенант Лукьянов. Прошу вас, Роман Иванович!
Тот встал, подошел ближе к краю сцены, чтобы лучше было его слышно:
— Товарищи военнослужащие! Первое! Есть ли среди вас такие, кто что-то знает об исчезновении старшины срочной службы Владимира Ульянова? Может быть, кто-то видел, как это произошло или о чем-то догадывается? Второе! Меня интересуют события, связанные с трагической гибелью другого вашего товарища, рядового Лукьянова. Я лично не уверен, что случившееся в сентябре с ротным почтальоном было несчастным случаем. Возможно, самоубийство? Обещаю, всё, сказанное мне, останется сугубо между нами и не будет передано вашим прямым командирам. Вы можете поделиться со мной в любой момент и любыми вашими сомнениями, и знайте, что никакого наказания вам за это не будет.
Артур мстительно размышлял:
— Свершилось! Карающая Немезида уже сжимает руки у горла врага. Осталось только передать следователю орудие преступления и разыскать самого преступника. «Встать, суд идет!» И поедет ленинский внучок не в Кремлевский дворец съездов, а на зону, где ему и место.
Он уже был готов подойти к лейтенанту, но в последний момент что-то его остановило. Может, напряженный, пронзительный взгляд особиста Лапчука со сцены? Или локоть сидящего рядом Пашки Артюхова?
Рота начала повзводно строится на выход, когда в клуб вбежал политрук Гурков:
— Товарищ капитан! «Виллис» нашелся в степи! Водительская дверь распахнута, вертолетчики спустились, говорят, пусто там. Ульянова нет.
— Поехали!
Подаренный американцами джип времен войны, со вставленным в стартер ключом зажигания, оказался в «чистом поле»: вдали от юрт, от задуманной китайцами электростанции на бараньих отходах, далеко в стороне от села Кузьминки, от военного городка. Географически он был вообще нигде, просто в степи, в стране волков и бесконечного неба. Как будто и прав Лапчук: забрали гуманоиды с мармеладными лицами внука родного Ильича, а машину устаревшей конструкции бросили за ненадобностью. Джип был чуть наклонен — в открытую его дверь намело колючего снега.
Лукьянов замахал руками, привлекая общее внимание:
— Руками в машине ничего не трогать. Только в перчатках.
Елдугин протянул своему заму по технике Козыреву трехпалые солдатские краги:
— Женя, проверь, что там с зажиганием.
Мотор выносливого «американца» заурчал ровно.
На обеде к Литваку подсели Разоренов и Артюхов, оба с мисками пышущего жаром борща.
— Слышь, фраер на катушках! Ты язык не распускай, — поднял Разоренов свою тяжелую алюминиевую чашу над головой Артура. — Ляпнешь следаку про Ильича или про нас с Пашаном, инвалидом домой уедешь. Кий тебе засунем! Обрежем совсем — «чик-чик»! Нечем будет Сарочку ублажать!
Заржали оба.
Артюхов зло откусил от краюхи хлеба, втянул в себя ложку борща:
— Подумай, ленинградец, скоро сам будешь в стариковском братстве, мясо дополнительное и все такое, молодежь строить.
Литвак встал, громко отодвинув стул.
— Чё ты не ешь? — залыбились старики
— Аппетита нет!
Вот тебе и ивовая веточка! Лев Толстой с Махатмой Ганди!
На выходе из столовой, нос к носу встретился с капитаном Лапчуком.
— Рядовой, разговор есть! Быстро за мной в клуб.
Артур покорно последовал за особистом.
— Здесь присядем, — показал на скамейку в закутке, на сцене. — Как служится? Как дружится?
— Все нормально, товарищ капитан!
— Нет, не нормально, — Лапчук открыл папку с портретом Дзержинского и надписью «50 лет ВЧК», достал оттуда какие-то бумаги, помахал ими как веером перед носом Артура. — Вот первое заявление от свинаря роты младшего сержанта Федора Маркелова, который утверждает, что ты, Литвак, говорил ему, как хорошо живется в Израиле, агитировал сначала бежать в Пекин, а оттуда на корабле в Тель-Авив.
Артур рассмеялся:
— Вы что, серьезно? Маркел и Израиль?
— Подпись видишь? — особист ткнул в какие-то каракули. — Но это еще не все. Вот другое заявление от пастуха-монгола Тэмэндэльгера, сам читай, если мне не веришь. «Я, такой-то — такой-то, торжественно клянусь, что рядовой советской армии Литвак Артур Наумович обещал мне продать автомат Калашникова за триста монгольских тугриков. С моих слов записано. Тэмэндэльгер».
— Сионист-изменник родины, торговец оружием. Плюс характеристика из твоего института в Ленинграде, — Лапчук загибал корявые пальцы. — Готовься, Артур, в солнечный Магадан!
Помолчал, выдерживая паузу по Станиславскому:
— Не хочу тебе Литвак портить жизнь, но ты сам пойми, следователь из Москвы приехал-уехал, а мы с тобой здесь остаемся. Чего ты, кстати, хотел ему сказать?
— А что я могу сказать? Я ничего не знаю, ничего не видел!
— Вот и правильно! Готовь лычку. К ефрейтору тебя представим!
Эпилог
Прошел месяц.
— Еще один горбатый месяц!
Ульянова так и не нашли — сгинул, как сквозь землю провалился. Может, правда в снегу уснул пьяный и замерз как мамонт доисторический. Никто уж и не узнает! В положенное время отметили торжественно 100-летие со дня рождения В.И. Ленина. Магомедов к праздничному обеду сварил суп-харчо и напек гору дагестанских лепешек на всех. И самогонка была — белая, как молоко!
К ноябрьским жена старшего лейтенанта Гуркова — Лариса Макаровна родила мальчика: лысенького, улыбчивого, еще кепочку на него напялили. Ну, копия — основатель Советского государства! И назвали Владимиром в честь Ильича! Мальчик музыкальный оказался. В пять лет музыкой захотел заниматься. Открыл, сорванец, нижнюю крышку пианино фабрики имени Молотова и достал оттуда 27-й том из Полного Собрания сочинений — весь в крови и в синей, очень твердой обложке. К тому времени, правда, никто из наших героев, кроме отца его — в новом капитанском чине, уже и не служил в роте правительственной связи. Елдугин, получив долгожданного майора, ушел в отставку, уехал в Иркутск. Козырев поступил в высшее училище связи, перебрался с семьей в Москву. Остальные — демобилизовались. Каждый в свое время, согласно приказу министра обороны маршала Советского Союза товарища Гречко Андрея Антоновича.
***
20.06.2020
Примечания
Автор приносит извинения читателям, если некоторые слова героев покажутся вульгарными…
[1] Мослы — мясо на косточках
[2] Якши — хорошо
