ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

В отличие от мужчин, женщины предпочитают мокнуть и плескаться поодиночке. Женщин, как в «сванпуле», так и во всей округе «Лебединого парка», больше, чем мужчин, что, кстати, не противоречит статистике по всей Северной Америке. И кажется несправедливым, что до сих пор в Соединённых Штатах ни разу не выбрали президентом женщину.

Борис Сандлер

МАДАМ БАТТЕРФЛЯЙ

(Из цикла «Лебединый парк и его обитатели — жители Флориды)

Перевела с идиша Мирра Мостовая (Березина)

От автора. В декабре, под занавес уходящего года, не стало Мирры Мостовой (Березиной). Сразу после публикации в Заметках по еврейской истории рассказа „Человечек с собачкой по имени Сыскин‟, я переслал его Мирре. Ответила её дочь, Вера, что накануне „мать поехала в больницу‟. На следующий день я получил печальное известие. Уже не помню, когда мы познакомились, но свёл нас Элиезер Штейнбарг, великий еврейский баснописец. Точнее, Миррины переводы его басен. Я насторожился, потому что те переводы, которые мне пришлось читать до сих пор, ничего общего не имели ни с удивительными баснями Штейнбарга, ни с языком, на который их перевели.

В переводах Мирры сочетались тонкое понимание мудрости жанра, знание еврейского фольклора и прекрасное владение русским языком. Потом были переводы других поэтов. Но несомненно, Э. Штейнбарг был её любимым автором. Тогда-то я осторожно предложил Мирре перевести несколько моих стихотворений. Мирра осторожно согласилась. Таким образом началась наша совместная работа над моими стихами, которые составили книгу „В осколке зеркала‟ (2024 г.). Моё предложение попробовать себя в переводе прозы, Мирра выслушала с недоверием. Но не отказалась. Она успела перевести три рассказа из моей новой серии „Лебединый парк и его обитатели‟, и продолжала переводить повесть „Каролино-Бугаз‟… Не сомневаюсь, что Мирра была замечательным учёным. Но дар переводчика с идиша, её маме-лошн, она глубоко хранила в себе и пронесла через всю жизнь, как и любовь к еврейской литературе.
Благословенна будет память о ней!
Борис Сандлер

 

Если вам приснились гуси — это к беде.
Сонник

О посёлке под названием «Лебединый парк», который находится на юге Флориды, я мало что слышал, пока не привелось мне в нём побывать и даже поселиться. Поначалу не на весь год, всего на пять-шесть месяцев. Именно в эти месяцы с начала осени по конец весны здесь рай — особенно для людей, как я, которым возраст напоминает о поздней осени и зимних холодах.

Во время первых моих прогулок по «Лебединому парку» я, естественно, искал, где же лебеди, эти красивые белые птицы с длинными шеями и печальными глазами, воспетые музыкой Чайковского и обесцененные растиражированным кичем на ковриках базарных мазил.

Но набрёл я только на гусей, уток, ибисов — белых птиц величиной с курочку, на длинных тонких ножках, с изогнутым острым клювом; на пеликанов, которые любят по ночам раскачиваться на верхних ветках ливанских кедров, играя с ветерком. Множество других птиц, имена которых мне не известны — просто птицы, пташки… Но ни единого лебедя — хотя бы и в утешение — я не увидел.

Откуда же взялось здесь это «лебединое» название? Не доверяя своим глазам, я решил спросить у старожила, одного из местных еврейских обитателей этих тёплых краёв. Он не спешил с ответом. Видно, ответ был глубоко зарыт в толстых складках его памяти. Он был невысок, полноват, большая лысая голова его пристроилась уютно в углублении между круглыми мясистыми плечами. Красивая вязаная кипа, как крышка чайника, прикрывала его макушку.

Наконец, я услышал:

— На пятый день, когда Всевышний сотворил птиц и рыб, к нему приплыл гусь с претензией: «Почему ты дал лебедю такую красивую длинную шею, а мне какой-то обрубок?». Отец всего сущего, разозлившись, ухватил гуся за клюв и потянул… Но гусь вырвался и умчался с отчаянным воплем: «Гаааа!». Так и не суждено было гусю стать лебедем… — мой собеседник помолчал немного, видимо желая дать мне время переварить мудрость, и добавил, — а ведь только представьте себе какой бы могла быть фаршированная шейка такой длины…».

Дальше уже невозможно было разобрать ни слова — все слова захлебнулись в слюне и смехе.

Вопрос мой не покидал меня, но в красивом огромном парке поселка «Лебединый парк» наполненном голосами множества разнообразных птиц, ответа я не нашёл. Посреди парка блестела гладь большого озера, оно было скорее декоративной частью местного пейзажа, здесь не было пляжей, и люди не купались в мутной воде.

То ли дело — центральный бассейн. Если уж зашла речь о птицах — наверное в глазах орлов, которые целыми днями парили в горячем воздухе над посёлком, бассейн должен был казаться скорлупой огромного яйца, заполненной зеленовато-серой водой в которой плещутся странные существа. Хищники зорко следили за ними, но не видели в них достойной добычи.

Бассейн был поистине центральным местом посёлка. Называли его на английский манер «сванпул», что переводится как «лебединый бассейн». Ну вот наваждение — опять лебедь! И с чего бы это прицепились к этой птице в посёлке? Как бы то ни было, я вспомнил поговорку: если не находишь ответа, забудь вопрос.

Сюда, в «сванпул», как на насест, собираются жители со всех концов «Лебединого парка». В шезлонгах и на раскладушках, разложенных и расставленных вокруг бассейна под большими зонтами, дают они отдых своим уставшим телам. Сквозь солнцезащитные очки не так заметны морщинки на лицах, есть надежда, что и твоё лицо сквозь чужие очки выглядит моложе.

Повседневный распорядок местных жителей обязательно включает многочасовое поджаривание на солнце в купальных костюмах. Более того, я слышал собственными ушами, как одна дама объясняла другой, что солнечные лучи стимулируют «метаболизм и циркуляцию крови», не говоря уже об «улучшении иммунной системы». Вторая дама тоже, видимо, кое-что знала о солнечных процедурах: «Это лучший витамин «D», я ощущаю это всеми своими косточками».

Обе увядшие местные «амазонки», лежа рядом, распростерли свои загорелые тела на раскладушках, не шевелясь, как будто опасались, что малейшим движением руки или ноги они, не дай бог, сбросят с себя солнечные лучи. Шевелились только губы на их неподвижных лицах, тихо посылая в пространство слова, которые смешивались с остальными звуками, витавшими над всем бассейном.

Не думайте, что место, где в воде «плещутся странные существа», использовалось для плаванья. В нашем «сванпуле» не плавали. В нём мокли и плескались, стояли группками, окунувшись в воду по самое горло, и беседовали. В местах поглубже тоже не было недостатка в собеседниках, но они там сидели верхом на длинных гибких «макаронах» из пенопласта. Тела легко удерживались на воде, как поплавки, давая рукам свободу сопровождать слова жестикуляцией. Как я понял позже, это были не просто случайные группки, а кружки по интересам.

Что за проблемы обсуждали в бассейне? Сдаётся, те же, что и на суше. Прежде всего — политику! Одна группка мужчин одобряет, к примеру, политику демократов, другая— республиканцев. Вода вокруг враждующих мужчин кипит. А вот ещё одна животрепещущая тема — положение на Ближнем Востоке, в частности и главным образом — в государстве Израиль. Тут обе группы сливаются, так что вода начинает бурлить и пениться во всём бассейне. Над водой поднимается горячий пар.

В отличие от мужчин, женщины предпочитают мокнуть и плескаться поодиночке. Женщин, как в «сванпуле», так и во всей округе «Лебединого парка», больше, чем мужчин, что, кстати, не противоречит статистике по всей Северной Америке. И кажется несправедливым, что до сих пор в Соединённых Штатах ни разу не выбрали президентом женщину.

В «сванпуле» женщины, оседлавшие пенопластовые «макароны», действительно напоминают водоплавающих птиц, но не лебедей, а скорее коричневых египетских гусынь с круглыми вытаращенными глазами, которых немало можно повстречать здесь на водной глади и на берегу. Так как они любят плескаться в отдалении друг от дружки, но в то же время не могут расстаться с привычкой постоянно обмениваться впечатлениями, им приходится напрягать все силы, особенно голосовые связки. Стоит в утренние часы над «сванпулом» раскалённый шум и гам, который прогоняет с небес заодно с облаками все злые напасти и хвори. Лишь днём здесь потихоньку воцаряется нежная голубизна, а ночью сияет тихое звёздное небо.

Именно в этом месте, насыщенном витамином «D» в сочетании с политическими дискуссиями и свежими местными сплетнями, колыхались сотни человеческих историй, которые спрятаны в усталых сердцах и слабеющей памяти, как старые театральные костюмы давно сыгранных спектаклей в закрытых театральных костюмерных. Я придерживался своей привычки не проявлять любопытство, как говорится в известной поговорке. Если суждено, история придёт сама. Так и случилось со мной тем ясным утром в центральном бассейне.

Я сидел в тени большого пляжного зонта, убаюканный тёплым ветерком, полуприкрыв глаза за тёмными очками. Неожиданно у меня потемнело в глазах, и тьма слилась в гигантский шар. Эта вещь в себе заполонила всё густым мраком. Я вдруг почувствовал, что меня влечёт, затягивает чёрная гуща… Из дальней дали посреди тьмы внезапно забил фонтан из мириад крошечных светлых брызг. Они, искрясь, неслись ко мне, готовые проткнуть моё тело… Подсознание подсказывало мне, что я умер. Я не ощущал боли, в мозгу родилась слабая утешительная мысль: это не конец…

В подтверждение своей мысли я услышал вкрадчивый незнакомый голос, который мгновенно прервал мой короткий обморок.

— Вам не помешает моя скромная персона?

Немолодая женщина в светлом жёлтом сарафане, расписанном большими красными маками, стояла в тени моего зонта. На голове её красовалась широкополая соломенная шляпа, обтянутая красной лентой. Тень широких полей, как вуаль, и большие очки от солнца скрывали половину её лица. На шее у неё была маленькая косыночка из той же ткани, что и сарафан.

— Пожалуйста, под моим зонтом места хватит! — при этом я поднялся и подвинул свой стул.

Она поставила объёмистую сумку на столик и опустилась на стул своей полноватой фигурой.

Очевидно, окунаться в воду она не спешила; напротив, она порылась в сумке и достала плоскую посеребрённую коробочку. Вмиг она открыла её, посмотрела в зеркальце и быстро обмахнула пуховкой лоб и лицо вокруг очков.

— Я прежде вас здесь не встречала… — заметила она, закрывая пудреницу, и спрятала ее в сумку.

— Верно… Я здесь ещё новичок.

Лицо своё она уже освежила, теперь освежилось её любопытство.

— На весь год, или на сезон?

— Пока только на сезон…

— С “пока” всё начинается, а остаёмся мы навсегда.

По этому прочувствованному высказыванию, прозвучавшему как вывод многоопытного человека, я почуял, что неожиданная гостья не случайно из семи соседних зонтов выбрала именно мой зонт. Её дальнейший рассказ опроверг моё мнение — это был не «вывод», а начало истории.

— Я недавно потеряла близкую подругу, — голос её звучал тише и глубже, она будто расслабила натянутые до сих пор голосовые связки, нащупывая подходящий тон беседы, — вы, наверное уже заметили, что машины скорой помощи в нашем посёлке ездят без сигналов, не так, как на городских улицах. Им это просто запрещено. Иначе здесь бы круглые сутки стоял дикий рёв… Отсюда уходят тихо, вернее, улетают без лишнего звука… — она выдержала паузу и тихо добавила, — Так и ушла и Роуз, моя близкая подруга.

Её рука снова потянулась к сумке. Я ожидал вновь увидеть миниатюрную шкатулочку с зеркальцем и пуховкой — предметами, которые могли загладить и стереть влагу грустных воспоминаний с густой сети морщинок и складок, их не смогли скрыть ни большие очки, ни вуаль тени. Но в руке у неё оказался сложенный веер. Её пальцы одним движением заставили веер распахнуть красивое крыло. И уже в облике постаревшей мадам Баттерфляй моя рассказчица поведала мне драматическую историю своей подруги Роуз.

— Я была знакома с Роуз ещё с той поры, когда её звали Рейзелэ. Будучи дочерью состоятельного набожного еврея из Флэтбуша, Рейзелэ до поры до времени не пренебрегала обеспеченным благопристойным укладом своего дома, пока однажды не выскользнула из него, как из горячего субботнего чолнта, и свалилась в кипучую суету шумных компаний, бродвейских шоу и синема, как в её любимом фильме «Унесённые ветром»… Одним словом — долой родителей, долой отчий дом, долой еврейство! — Ветер свободы подхватил и унёс её… Куда бы вы думали? На остров Куба!..

В моём сознании, которое десятки лет мариновалось в рассоле советской пропаганды, слово «Куба» откликнулось пламенным лозунгом Patria o muerte! — «Родина или смерть!». «Остров свободы» мне тогда представлялся пылающим костром в бушующем океане американского империализма…

В действительности, дикий ветер судьбы занёс романтичную еврейскую девушку совсем на другой остров Куба.

— Вам знакомо испанское слово «хинетера»? — веер в руке моей мадам Баттерфляй на мгновение перестал колебаться, крыло повисло в горячем воздухе, — в просторечии это «проститутка».

Она нагнулась, широкие поля её шляпы едва не коснулись моего лица. Это движение, казалось, должно было ещё более вовлечь меня в перипетии дальнейшей интриги.

— В то время Куба была островом наслаждений, так её тогда называли, с казино и ресторанами на каждом шагу, с возбуждающими карнавалами ,которые пьянили воздух и текли вдоль грязных улиц и улочек, как реки горящего рома. Короче, сладкий ад для богатых американских туристов. Роуз, закинутая в кубинский плавильный котёл, однако, не захлебнулась, напротив — она скоро стала «звездой», так сказать, если не в Голливуде, то хоть в «Паласио де ла Саламандра»…

Рассказчица выдержала паузу, которая, очевидно, должна была позволить мне отыскать в памяти значение «Паласио де ла Саламандра». Порывшись в ней, я так и не нашел ничего в моих познаниях об «острове свободы» и сидел молча в легкой нерешительности.

С обеих сторон больших очков выползли и разбежались по щекам насмешливые лучики. Её губы разъяснили:

— Откуда вам это знать? Не каждый американский турист, даже если он слышал об этом гаванском «Паласио де ла Саламандра», решался туда сунуться. Одна ночь там должна была стоить сластолюбцу уйму денег. Поверьте: если Адам отдал рай за греховную любовь, то это, действительно того стоило. И если суждено, можно и в таком месте, как «Паласио де ла Саламандра», повстречать большую любовь. Так случилось с моей подругой Роуз. Сказать по правде, не так с ней, как с тем богатым сахарозаводчиком из Чикаго. Отец двоих детей, он готов был выкупить «Паласио де ла Саламандра» со всем персоналом вкупе и бросить его к ногам Роуз.

Моя мадам Баттерфляй быстрым движением закинула в сумку веер и вынула оттуда прозрачную пластиковую бутылочку с водой. Открутив крышку, она поднесла бутылочку ко рту, поддерживая свободной рукой соломенную шляпу. Она пила маленькими глотками, не торопясь, будто могла этим ослабить немного напряжение рассказа.

— Вам надо знать, что Роуз, — опять спокойно зазвучал её голос, — не была большой красавицей; но — её глаза! В них светилась и чаровала вся прелесть от праматери Рахили до царицы Эстер. Короче, она позволила уговорить себя, и еврейский миллионер поклялся ей своими детьми, что он немедленно едет в Чикаго, разводится с женой и по возвращении поведёт Роуз под хупу, согласно Торе. Прекрасно?! Так должен же был произойти этот гнусный переворот — и всему конец! Миллионер потерял на Кубе свои миллионы, а Роуз — свой статус звезды в «Паласио де ла Саламандра», потому что новая власть его ликвидировала…

О том, что случилось после революции Фиделя Кастро, я уже знал в своей советской жизни. Целыми днями у нас на радио крутили известный марш кубинской революции «26 июля» как символ дружбы между Советским Союзом и Кубой.

История Роуз стала звучать суше. Голосовые связки рассказчицы напряглись и в голосе появилась хрипотца.

— Первое время Роуз жила на свои сбережения. Привитой в родительском доме привычке к бережливости она следовала все годы своей привольной жизни. Небольшой капиталец она всё-таки сколотила. Когда наступили новые времена, этот запас быстро оскудел. Роуз держалась из последних сил, чтобы не провалиться в хинитера-яму, хотя некоторые её бывшие подруги по «Паласио де ла Саламандра» вернулись к древней профессии. Роуз нашла свою дорогу — если не чикагский миллионер, то пусть будет хоть гаванский автомеханик. Она вышла замуж за вдовца, старше её на двенадцать лет, к тому же с тремя детьми… Вы , конечно же, скажете, что судьба ей подставила подножку… О другой можно было бы так сказать, но не о моей подруге! Более того: впервые с тех пор, что Рейзелэ покинула свой богатый отчий дом, она обрела радости и печали хозяйки своего очага. Собственных детей Роуз, как вы понимаете, не имела и уже не могла иметь, она привязалась к трём сиротам, которые нуждались в материнском тепле. К тому же новая власть дала ей возможность изучить бухгалтерию, и она помогала мужу вести расчеты в его бизнесе.

Вдруг женщина спохватилась, что я, возможно, угорел от её рассказа. Но истинная причина была не во мне; сказав эти слова, она вытащила из сумки мобильник. Её большая сумка показалась мне волшебной, набитой чудесами. Звонить она не спешила. Она посмотрела, который час, и тревожно сказала самой себе:

— Он должен был бы быть здесь… — посмотрев растерянно, она добавила, — мой бойфренд Джереми…

Очевидно, любопытство отразилось на моём лице.

— Да, представьте себе, мы встретились с Джереми через десятки лет… Моя покойная мама говорила: того, что ниспосылает бог, человеку не избежать.

Я ухватился за слово «ниспосылать» и спросил:

— Так что же было ниспослано Роуз на свободном острове?

— Ай, — она разочарованно покачала головой и продолжила — время пожирает годы. Муж у Роуз умер, у детей была своя жизнь: старший стал врачом, средний — инженером, а младший — военным. Революция, что ни говорите, имела свои достоинства. И Роуз осталась одна… На старости, вам это, наверное, известно, все опустевшие уголки души заполняет одно чувство — ностальгия. Особенно тоска по отчему дому. Роуз вспомнила о своём американском гражданстве, и дети, по своим каналам, добились для неё возможности возвращения в Америку.

В голосе и движениях моей мадам Баттерфляй я заметил суетливость. Что-то беспокоило её. Это очевидно было связано с её бойфрендом Джереми. Её беспокойство передалось и мне, но по другой причине: увлечённый её рассказом о Роуз, я опасался не услышать конец истории. Хотя сама история началась с конца, со смерти Роуз в прошлом году. Я не удержался и впрямую спросил:

— Что же дальше приключилось с Роуз, после возвращения в Америку?.. Как я понял, она поселилась здесь, в нашем «Лебедином парке»?

Мадам Баттерфляй рассеянно посмотрела на меня и, будто спохватившись, произнесла:

— Да, верно… Сюда, в «сванпул» каждый день стекается всё население нашего посёлка. Вы уже, конечно, заметили здесь место встречи новостей и известий — хороших и плохих. Судьба, друг мой, большой насмешник, выдумщик, она смеётся над собой, но имеет в виду других. Такую шутку она сыграла с Роуз и миллионером из Чикаго, когда они оба были молоды и красивы. Кто знает, как тогда бы обернулась их жизнь… И хоть в поговорке говорится, что хорошо не тому, кто ищет своё счастье, а тому, кого счастье ищет само, её миллионер всю жизнь искал Роуз…

Она сделала глоток из бутылочки и вдруг произнесла:

— Теперь вы можете смеяться!

Она бросила к моим ногам эти слова, как разорванный брачный контракт. Я сразу даже не уловил их сарказм. Лишь позже, мысленно возвращаясь к этой истории, которую я выслушал до конца, я догадался, что мадам Баттерфляй хотела сказать этим восклицанием.

— Роуз покачивалась на воде на голубой «макароне» из пенопласта, когда к ней подплыл пожилой мужчина в зеленой бейсболке. Он пару секунд не сводил глаз с Роуз, а потом тихо, как из глубины колодца лет, позвал: «Розита…». Это прозвучало вопросительно и в то же время с радостью. Это имя, как выстрел, пронзило толщу десятилетий и попало в цель… Так звали Роуз в «Паласио де ла саламандра» …

— Вы хотите сказать, — вмешался я с глупым вопросом в чужой сюжет, — что это был чикагский миллионер и он её узнал?

Это выглядело так, будто я хотел поймать на лжи мадам Баттерфляй.

— Видите ли, — она нисколько не смутилась, — Вы забыли, мой дорогой, о притягательной силе её глаз. Да, была ещё одна мелочь, казалось бы: в «Паласио де ла саламандра» у каждой девушки на плече была маленькая татуировка… Не подумайте, это было не клеймо греха, а скорее очаровательное пятнышко. У Роуз это была маленькая розочка на шее у левого плеча…, — её указательный палец, немного искривленный, с распухшим суставом и заострённым ногтем, уткнулся в элегантную косыночку на шее, — вот зде-е-есь.

Неожиданный конец истории, рассказанной под зонтом от солнца, совпал с появлением бойфренда мадам Баттерфляй, как она его раньше назвала. Он неподвижно сидел в инвалидном кресле, бледный, с зеленой бейсболкой на голове. Смуглый молодой мужчина, стоявший за ним, обратился к даме по-испански, и она ему ответила на его языке.

— Простите, — обернулась она ко мне, — Джереми полгода назад перенёс инсульт… Нам назначен на сегодня визит к врачу.

Она будто бы оправдывалась. Впервые с момента нашей встречи она сняла солнцезащитные очки… Передо мной стояла Роуз… Может, я ещё не очнулся от томящей дремоты, но метаморфоза только что услышанной истории ещё мгновение витала в воздухе, густо напоенном витамином «D». Я лишь услышал, как мои губы тихо прошептали имя: «Роуз…», и этот звук меня вернул к действительности.

— Нет, дорогой мой, — рассмеялась моя мадам Баттерфляй, Роуз в прошлом году тихо покинула нас ясным утром, как это бывает с белыми лебедями…

Через несколько минут я уже мок и плескался в освежающей воде «сванпула». Я не присоединился ни к «демократическому кружку», ни к «республиканскому». Я был в «нейтральных водах». Во всяком случае, так я считал, пока не увидел неподалёку от себя незнакомую даму, местную «гусыню», сидящую на голубой «макароне». На голове её была широкополая соломенная шляпа, обтянутая красной лентой. Она торопливо приближалась ко мне, помогая себе руками, как вёслами. Расстояние между нами быстро сокращалось, и когда оно уменьшилось совсем, мне бросилось в глаза темное пятнышко, вернее тату, на шее у левого плеча — маленький цветочек. Крошечная роза.

6 июня , 2025, Бруклин, Нью-Йорк