К трем часам дня все закончили. Морди дал Шуре 200 лир. «Два Герцля заработал, будешь так получать в день. Герцль — это тот строгий красавец с бородой и усами, который изображен на сотенной, видишь? Запомни его, важный чувак». Внезапно у Морди из неизвестных интеллектуальных глубин проявилось слово чувак. Говорил он по-русски прекрасно, без акцента совершенно, слово чувак звучало как из родной для него ленинградской лексики. Возможно, так оно и было.
ТЕПЕРЬ ВАМ, БРАТЬЯ
(продолжение. Начало в № 11–12/2025)
Работой Шуры Йоав остался доволен. «Файн, файн» повторил он пару раз, оглядев заставленные полки. Дама ничего не купила в магазине Йоава, ей трудно было определиться с покупкой. Решение о покупке книги казалось ей роковым. У славного этого магазина, кстати, не было названия. «Просто магазин, чем не название. Можно «Книги», я еще не решил, не суть важно», сказал Йоав мельком Шуре. Газета его называлась Слово. Шура взял из пачки на каменном подоконнике последний и предпоследний экземпляр. Вечером дома он прочел все от корки до корки. Восторга чтение «Слова» у него не вызвало, но и какого-то физического отторжения тоже нет, не вызвало. Ну, газета и газета, что сказать? Непривычно, лихо. Чего говорить о газете? Это что стихи Аронзона, что ли? Соврать что-нибудь складное Йоаву про свое впечатление у него не получилось. Кажется, тот не обиделся на своего работника. Но в глубине души, что у него осталось, было неизвестно. «М-да, Лен, конечно, простака мне не пришлет», посмеялся Йоав. Но виду не показал, еще чего, все свое ношу с собой, ведь так, нет?
— Первый час, Ави, стоит пойти перекусить, здесь есть место одно, тебе понравится, я приглашаю, — Йоав закрыл обе складные двери на ключ, машинально подергал их, проверяя крепость замка после чего они быстрым шагом двинулись по булыжной мостовой Профсоюзной улицы в сторону рынка. До рынка они все же не дошли, пересекли Кинг Джорд и попали в переполненное людьми помещение. Это место можно было назвать мясным вертепом и не ошибиться. Резко пахло жареным мясом и жиром.
Разные люди, беспорядочно и бессмысленно толпившиеся возле прилавка, выглядели суетными игроками в рулетку, особенно на фоне вертикально стоявшего и крутившегося по часовой стрелке вертела с мясом. Поверх мяса на вертел были наколоты пласты жира, увенчанные помидором с лопнувшей кожурой. В стене был встроен нагревательный элемент, прикрытый металлической сеткой, окрашенной огнем. Вертел крутился не быстро, но последовательно, истекая под оранжевым с синевой огнем соком и жиром. На стене висел черно-белый портрет праведника. Простоволосая, краснолицая от жаровни женщина, сурово глядя на вертел, передвигая его, то ближе к огню, то дальше от огня, примеряла длинный сверкающий нож к мясному жареному, головокружительно пахнувшему боку и проводила им сверху вниз аккуратно и хищно, срезая готовые куски в совок и оттуда перемещала мясо в столь желаемые народом порции.
Через три минуты после прихода, хлебной лепешкой, называемой здесь питой, которая была ловко наполнена краснолицей хозяйкой, мясом, салатом, соленым огурцом и помазанной поверху бурой кашицей молотого перца, Шура славно пообедал. Аппетит у него был замечательный, то же самое можно было уверенно сказать и о Йоаве. Вкус у этого простого уличного блюда был такой, что Шура просто задохнулся от радости. А казалось бы, ну, что такого? Оказывается нет, был в этой лепешке и вкус, и тайна, и изыск, и, вообще, много чего неизведанного, нового и прекрасного.
Йоав жадно доел свою порцию, чуть пригнувшись, стоя напротив него, и также, как и Шура, отставив от себя руки с питой, чтобы не испачкать одежду. Йоав был не слишком высок, просто аккуратность была ему присуща, так мама воспитала его. «Можно было бы и повторить, да, но не будем гневить Б-га, оставим на вечер. Название этого чуда доннер, турецкое слово, крутить, значит», объяснил Йоав, плотно вытирая губы бумажной салфеткой, выданной ему дамой с ножом у мяса вместе с питой. Он знал несколько языков числом четыре, был переполнен знаниями и информацией, которой делился неохотно. Но вот Шуре он доверился сразу и безоглядно, Шура выглядел как свой человек. Он и был своим человеком, конечно, Йоав ошибался в людях редко. А языки, которыми Йоав владел, стоит перечислить. Это русский, польский, иврит, английский, разные семьи и группы. Еще у него были интересы, страсти и научные знания. Уже написано было здесь и выше, что он был человеком очень способным. Этого у него было отнять невозможно. Да, и почему, вообще, надо что-либо отнимать у людей. Пусть все у них будет, так лучше жить.
Людей в этот будний день и в этот час в центре Иерусалима было немного. В 70-х годах прошлого 20-го века этот город производил впечатление малолюдного, малонаселенного. Но были здесь места, в которых народ буквально толпился всегда, в любое время дня и ночи. Конечно, на популярность этого неприхотливого места на углу улиц Кинг Джордж и Агриппас у горожан, влияла простота его, доступность, невеликая цена, местоположение в центре и вкус и скорость обслуживания, что только не влияло даже двойной вход-выход на разные улицы.
Йоав расплатился за еду, со словами «я плачу сегодня, и не думай, Ави» с хозяйкой, принявшей пять лир за две порции свободной левой рукой и ловко сбросившей ассигнацию в картонную коробку, покоившуюся на полу у стены. Они могли бы съесть еще порцию каждый, но пора было и честь знать, чего обжираться-то без причины, а? Деньги у Шуры были, и он намеревался платить, но в этом поединке Йоав побеждал его за явным преимуществом, он был быстрее и опытнее и, главное, много больше хотел победить. Шура с ним не соревновался, как и, вообще, ни с кем не соревновался в жизни, у него отсутствовала эта соревновательная составляющая характера, что было странно для молодого мужчины его судьбы. Отец его был другим совсем, а этот парень, как будто был и не его. Только внешнее сходство у них было очевидным, ну, хоть что-то.
Сосед Симховичей проживавший выше этажом в их съемном доме в Иерусалиме, небритый, одетый в выцветшую футболку, мрачный мужчина под 50, который в день их заселения принес им ящик с овощами и фруктами, водрузив его в гостиной на стол и глухо произнеся, «с приездом, чтобы все было хорошо и счастливо у вас», оказался хозяином мясного склада и мясной же лавки на рынке. Йихиель был тронут, не знал куда посадить дорогого человека, на крепкой голове которого была кожаная кипа, да и стульев было два в этой съемной квартире.
Отец торжественно сказал, «вот такая наша действительность сейчас, такие люди живут вокруг». Он совсем не был сентиментален, и вдруг заговорил как с трибуны. Шура не замечал за ним ничего подобного прежде. «Стареет отец-то, сдает», подумал он крамольную мысль. Это была неправильная мысль, старый Симхович не старел, не сдавался, не думал сдаваться, наоборот. Шура не все и не всегда понимал про него правильно. Шура, признаем, не мог понять всего того, что происходило или уже произошло со старым Симховичем. Да и не уследить за всем этим, если честно.
Сосед этот встретил Шуру на лестнице через пару дней. Шура спускался на улицу, а сосед возвращался с работы. Они пожали руки, сосед прихватил плечо Шуры и одобрительно произнес по-русски: «Ты вроде крепкий, парень, пойдешь ко мне работать? Не обижу». Шура немного удивился и спросил, «а что делать-то?». Сосед сказал ему, «меня звать Морди, работа на 3-4 часа в день, остальное время отдыхаешь, но работа напряженная, по тебе». И не дожидаясь ответа сосед уверенно сказал, «хорошо, я рад что ты согласился, я пойду, хорошо. Завтра в 6 утра зайду за тобой, Шура». Имя Шуры он произносил как бы с удивленным видом, гласные звучали необычно, ударение ускользало, а буква ш звучала в устах Морди говорил как совсем другая буква, все ему было непривычно, но он был уверен в себе. Ничто, казалось, не могло его поколебать, он знал что всегда все будет, согласно его мнению, или желанию, такой вот был человек этот Морди.
Утречком Шура был готов и во всеоружии. Морди позвонил в дверь ровно в 6-ть. Шура автоматически проверил точность по своей «Победе» на левом запястье, все совпало к его удивлению. «Сегодня нас ожидает насыщенный, интенсивный труд, — сказал Морди Шуре в кабине своего пикапа, который видал виды и возил в разные места разных многих людей за свои 17-лет передвижения. Примчались на улицу Агриппас по пустым улицам за 5 минут, не совсем за 5, но точно меньше 10. Дальше была работа, как и обещал Морди. До 7 утра подошли еще два парня, жилистых, подстриженных, зубастых. Одного из них, с перебитым носом звали Роби, а второго, стриженного машинкой наголо, звали Гоги. Шура разобрался с именами быстро. Все работали честно, никто не отлынивал, Морди за этим не следил, он ни за кем, никогда не следил. Вы что?!
Труд грузчика такого профиля разнообразный. Можно носить на руках или на спине, толкать по асфальту, волочь по земле мешки разного веса из плотного нейлона. А можно просто взять за лапки по 5 кур в руку и мелким бегом перенести всю партию разом в холодильник магазина из склада. Уже к третьему переходу Шура знал, что от склада до магазина 95 шагов, а обратно 88, почему-то. Такая вот загадка природы. Часов в 10 Морди позвал всех к прилавку, покрытому никелем. На прилавке ребят дожидался дымящийся черный кофе, овощной салат, соленые огурцы, зеленый лук и блюдо с холодным вареным мясом. И глубокое блюдечко с аджикой. И твердые персидские питы, которые сами были неотразимого вкуса. «Перекус, подкрепитесь, передохните», сказал Морди почти торжественно. Это все было очень кстати. «Не думай, Шура, все здесь кошерно можешь смело есть», сказал он Шуре. А Шура и не сомневался в этом человеке и вообще ни в чем.
Сам Морди с рабочими не ел, попивал кофе. «Я не могу есть по утрам, до часа до двух, не могу. Кофе, чего-нибудь кислого кусочек и все. А ты молодец, парень. Тощий, а работаешь как большой, почти как, Роби. Да, Роби? Молчит видишь, только рычит, согласен значит со мной. Надо поправляться тебе, ты ешь-ешь, Шурик», Морди, смачно щелкнул зажигалкой и закурил сигарету, которую он осторожно извлек из твердой пачки «Бродвея».
К трем часам дня все закончили. Морди дал Шуре 200 лир. «Два Герцля заработал, будешь так получать в день. Герцль — это тот строгий красавец с бородой и усами, который изображен на сотенной, видишь? Запомни его, важный чувак». Внезапно у Морди из неизвестных интеллектуальных глубин проявилось слово чувак. Говорил он по-русски прекрасно, без акцента совершенно, слово чувак звучало как из родной для него ленинградской лексики. Возможно, так оно и было.
— Ты не думай, Шура, я сам из Зугдиди, слышал про такое место? Час езды от Сухуми. Великое место, рай на земле, Иерусалим вот и Зугдиди, ничего другого нет. У меня для тебя премия, бонус по-местному. Здесь две куры, отдай маме, может сразу готовить, пусть не волнуется, они уже засолены, замочены, от Морди, от всего сердца, иди парень, завтра в шесть, запомни, — Морди подвинул Шуре по прилавку внушительный пакет с тушками куриц, — иди, 4-й автобус на Кинг Джордж, помнишь? Все время прямо иди по Агриппас не сворачивая и выйдешь к автобусу.
Объяснял и ориентировался этот разумный человек безупречно. Он знал русский, иврит очень хорошо, грузинский был его родным языком, еще он понимал по-абхазски, мог объясниться по-армянски, ругался по-гречески, считал на всех языках безошибочно. На работе он не наливал никому и сам не пил, только потом, потому что бизнес должен быть стерильным, никакой пьянки на работе. Морди мог бы заниматься языкознанием, талант у него был бесспорный, воля. Он гордо говорил про себя, «я, кацав, и горжусь этим». Кацав это мясник, кто не знает. Но, вообще, много полиглотов живет в этом столичном городе и кроме Морди. Йоав Эрлих, например. И еще есть кроме них.
Шура взял пакет и пошел к четвертому автобусу тяжелым шагом рабочего человека. На главной улице рынка он повернул налево, миновал шашлычную Нисима, пирожковую с почти пустым противнем на прилавке, все уже разобрано к этому часу, и мимо винной лавки двух шустрых сыновей Баруха, где могли налить граненую рюмку водки (80 гр) дать на закусь бутерброд с килькой даже в 7 утра, можно и на запись, спустился к остановке автобуса. И автобус, с широко улыбающимся шофером в голубой рубашке и красном галстуке, в этот час почти пустой.
С Шурой и желтоватыми от жира курами от Морди в пакете, автобус беззвучно помчал к Яффо, пересек перекресток, поднялся по Штрауса мимо больницы, проехал насквозь Навиим с магазином «Ножи и Ножницы» на углу справа, с огромным зданием Профсоюза по левую руку, и не останавливаясь пронзил насквозь площадь Субботы, мимо турецкого хамама и бетонной стены училища Толдот Аарон вывернул к проспекту, а там уже и временный дом семейства Симховичей. Не бесплатно, конечно, но все равно приятно. Пешком после рабочего дня у Морди Шура бы тоже добрался, конечно, до дома (27 минут размеренного шага), но даже не подумал этого сделать.
Заурядная застройка, нелепые здания, несуразные затхлые улицы, мрачные узкие парадные, непонятный город зачарованной кем-то страны. Известно кем зачарованной, вопрос не самый сложный. В этом протяженном городе был секрет, зашифрованный на самом самом верху. Каждое место, каждый город имеет свой шифр, данный ему наверху Смотрителем. В Иерусалиме этот шифр двойной. И разгадать его невозможно, и это известно. Попытки разгадки двойного шифра обречены. Очень многие пытались, не смогли. Даже хранителя шифра не выявили.
Мать была очень довольна премией от Морди, отец повторял «я же говорил, я в людях не ошибаюсь», а Шура, приняв холодный душ, крепко заснул на балконе, под шелковой тенью индийской сирени, прикрывшись цветастым полотенцем, привезенным Симховичами в багаже из Ленинграда. Балкон был его кельей со дня заселения в эту квартиру. Он был счастлив, прошедшим днем и содержанием его. Он не все понял про этот день, да, и что там было понимать, казалось, работа есть работа, зарплата есть зарплата, а Морди есть Морди. Чтобы он был только здоров. Матери он отдал половину денег, «на мама, теперь буду приносить каждый день». Мать испуганно посмотрела на ассигнацию, кинула взгляд на сына, «ну, вот, помог нам он, сам знаешь кто, выплакала я, вымолила у, готыню», прошептала она и заплакала. Она стала часто плакать в последние недели. Женщина Мирра Соломоновна была простая, зависимая, не самостоятельная. Но с особенностями, как и любая женщина, как и почти любой человек.
Интуиция у нее была женская, потрясающая. Шура несколько раз убеждался в ее правоте, в ее головокружительных догадках, которые были необъяснимы и невероятны. «У вас, Антонина, через пару лет будет двойня, что реветь-то, вы же не белуга. Что там эти люди в белых халатах знают? Милочка! Два мальчика разом, 3800 каждый, имена сами им выберите, я в именах не сильна», Мирра Соломоновна сказала это рыдающей дочке соседки, которой в поликлинике дали заключение, что детей у нее нет и не будет, ни при каком раскладе. Никогда!
Через пару лет эта цветущая дама принесла матери показать двух здоровых, розовощеких мальчиков. Шура был свидетелем этих бесед. «Вы правы были, тетя Мирра, нет слов, как вы были правы, а я дура не верила. Давайте выпьем, тетя Мирра», — Тоня принесла маме коробку дорогого шоколада «Вдохновение» и бутылку полусладкого Советского шампанского. «Тебе же нельзя», — сказала мама ей вопросительно. «По чуть-чуть с хорошим человеком разрешается», — ответила Тоня. Они выпили шампанского и заели его шоколадом под плач двойняшек. Тоня их перепеленала, мальчики сладко заснули. Один из них стал потом капитаном-пограничником, молчаливым красавцем богатырем. Второй пошел по, так называемой, кривой дорожке, регулярно и неудачно нарушал законы РФ. Но не о них здесь идет речь, хотя оба брата, сыновья Антонины, были люди яркие и своеобразные, со сложными судьбами. И не о Мирре Соломоновне, маме Шуры, здесь идет речь.
Шура предполагал, что очень многое здесь зашифровал Создатель. Не он один так считал, но будучи здесь в Иерусалиме новым жителем он чувствовал все контрастно и отчетливо. Наверное, у Шуры была все-таки некоторая разновидность иерусалимского синдрома в слабой форме, но к врачам он никогда не обращался, чувствуя себя совершенно здоровым. Шура не считал себя мессией, не бредил, не вещал последнюю истину, ничего божественного не объяснял никому и все такое. Не спасал мир, что немаловажно. Потому он игнорировал общение с врачами справедливо, даже не думал об этом. Его состояние можно было смело назвать как «псих лайт» и это тоже будет слишком сурово и жестко. Никто тут не врач-психиатр, все на глаз, так что все еще можно исправить, что можно исправлять.
Он каждый день, четыре раза в неделю, ездил с Морди на работу на его склад и в его лавку. Работы было много. «Слава Б-гу, что есть», — говорил Морди, прикрывая глаза пальцами, как полагается при молитве. Все жили душа в душу. Один из рабочих Морди, Гоги, который выглядел так, что мужчины в его компании, чувствовали себя ущербно, был молчалив и скромен. Второй работник Морди был более раскрепощен, но система родительских запретов на многое в жизни, действовала и на него значительно. Как бы мы выглядели и как бы и что бы мы, вообще, жили без этих суровых родительских вердиктов. А?!
По пятницам после закрытия, выплаты за день и легкого обеда (день был короткий, еще был извлекали дела у всех) Морди извлекал из холодильника двухлитровую бутыль виски «Johnnie Walker Black Label» стаканы с тяжелым дном, как и полагается для этого напитка, и наливал всем твердой рукой по 150 гр. Каждому безо льда. Выпивали все разом «за царицу Субботу», провозглашал Морди. Потом все отправлялись по домам с зарплатой, килограммовыми кусками копченого мяса, посыпанного кайенской пылью, и субботними добавленными щедрым хозяином 50 лирами еженедельной премии.
Шура ехал по пятницам традиционно домой вместе с Морди, который вел машину как космический корабль «Союз». «В Зугдиди получил перед отъездом», как-то пояснил он Шуре, который не спрашивал его ни о чем. Так Шура нарабатывал авторитет, не любопытствуя понапрасну. Что отнюдь не снижало его любопытства по поводу таинственного города Зугдиди. Он выжидал удобного момента, чтобы спросить об этом городе Морди. Момент назревал, но Шура не спрашивал Морди пока ни о чем. «Сам расскажет, если захочет», решил Шура. Он был прав. Шура с детства был очень стеснителен, о чем уже выше было упомянуто.
По дороге Морди заезжал в квартал Ромема проезжал промышленную зону с гаражами и мастерскими, за зданием телевидения, крутившего в этот пятничный час обязательный египетский фильм про трагическую любовь, и быстрым шагом почти бегом относил на первый этаж пожилой грузинской бездетной паре из местечка Очамчира пакет с продуктами. Очамчира, это не так далеко от Зугдиди, а от Сухума, вообще, 40 минут на машине. Все рядом в этих местах, Кавказ невелик, но значителен.
Все эти доставки Морди по пятницам очень напоминали Шуре то, как его отец в блокадную зиму разносил свой армейский паек еврейским старухам в соседних дворах. Осознавая, конечно, всю многотысячную разницу между ленинградской блокадной ледяной и военной ситуации и иерусалимской мирной. День и ночь. «На их молитвах все у меня и держится», отворачивая лицо в сторону от Шуры, стесняясь чего-то, торопливо произносил Морди, как бы про себя, быстро разворачивался, и они мчали прямо домой, время подгоняло, суббота наступала на пятки.
«а за оградами шевелятся сады, и портики тяжелые на спинах, илитых гигантов и кругом следы, изящества и хрипов лошадиных. Как непонятен гений и талант, живет он в нас или живет помимо, как в яблоке разбитом пополам живут сады как будто в спячке зимней. Все знать вокруг и ничего не мочь, входить творцом и уходить вандалом, но будь во мне, дурачь меня.
Из-за пятничного рабочего утра и половины такого дня у Шуры возникли сложности. И у Йоава, и особенно у Морди этот день был пиком недельных продаж. И никто не хотел лишаться такого работника как Шура, дожили бизнесмены столицы. Шура!? А вот поди ж ты. Его девизы на работе были дисциплина, ответственность, безынициативность, безропотность. Идеальный работник. Шура разрешил ситуацию с пятницей сам. До 12 он трудился у Йоава, а к 12 он появлялся у Морди, который уже ждал его. Понедельник и вторник тоже были Йоава, потому что в понедельник он забирал мясо для склада и магазина где-то в центре страны, а во вторник разбирался с бумагами и поставщиками. Шура с удовольствием работал и там, и там, что могло удивить непосвященного. Но жить ведь надо, правда?!
В пятницу Шура без пяти 12 дня прощался за руку с хозяином и бежал, в невесомой и уютной курточке, подаренной ему вместе с парижским сборником Шаламова, прижав голые локти к телу, с любопытным и веселым выражением карих глаз, легким ладным шагом по плиточному покрытию Профсоюзной через Кинг Джордж на большом светофоре к улице Агриппас на вторую работу. Он успевал заметить, несмотря на некоторое напряжение от бега, посыльного из угловой популярной забегаловки, с глубокой тарелкой хумуса, политого оливковым маслом и посыпанного зеленью и стручковым перцем шата, который относил быстрым и осторожным шагом желанное блюдо вместе со свежими питами, молодому перспективному и успешному адвокату в его контору на улице Яффо возле площади Сиона. Заметил он и грузного хозяина оптовой бакалейной лавки, который с неприметным пакетом в руке направлялся в Рабочий банк у Машбира. Это была двухдневная выручка магазина, серьезная сумма наличными, все знали, его маршрут, он был известен многим, как и время его дорогостоящего похода. Никогда этого дядьку, болезненного вида, с тяжкой походкой не трогали. До поры до времени, конечно, не трогали. В столице были и есть лихие персонажи, это известно многим. Но вот этого бакалейщика никто и никогда, ни мизинцем. Необъяснимый и непонятный случай.
Людей на улицах было много в этот час и Шуре приходилось лавировать между ними, что он и делал без усилий и лишних вздохов. Хозяева магазинов и лавок заметали по широкой амплитуде густыми метлами тротуар и мостовую, чтобы было приятно зайти, да, и чтобы чисто было, конечно. Люди в еврейской столице были за красоту, чистоту и гармонию с окружающей средой. Это все было в пятницу. В воскресенье же, сразу после выходных, с 3 часов утра молчаливые мужчины в фирменных оранжевых и черных фуфайках муниципалитета, вывозили на огромных грузовиках с улиц и переулков мешки с ненужными никому предметами. Мужчины сопровождали свой труд редкими гулкими восклицаниями, схожие с теми, какие издают дикие птицы в темном лесу оповещая о себе ночь. Но там, где грузовики вываливали свое содержимое наружу, на бескрайнем холме, жили люди, которые разбирали все по частям, борясь друг с другом за буквально каждую выброшенную бывшими хозяевами вещь. «Очень много ценного есть на свалке, богатства валяются на земле, только подбирай», неохотно подсказал корреспонденту еженедельника «Столица» Ахмед, рабочий этого важнейшего городского объекта. «Где я живу, не так важно. Мусор важен, он наш герой», воскликнул Ахмед, негласный лидер местных тружеников. Так написал корреспондент.
У входа в магазин Морди стояла прямо под синим почтовым ящиком плетеная из бечевки табуретка, на которой аккуратной кипой лежала бесплатная газета «Столица». В этом еженедельнике было 70 черно-белых полос, на которых было напечатано все что желали прочесть и узнать иерусалимские граждане о городе. Шура всегда брал на ходу, заходя во внутрь один экземпляр, скручивал его и откладывал за металлическую гремящую кассу к стене. В другом месте магазина газету тоже не взял бы, конечно, никто, но Шуре привычнее было делать так, а не иначе. И он поступал почти всегда как привык, всю свою недолгую жизнь он был верен привычкам и укладу. Шура снимал свою чудо куртку, летчицкую, как ему объяснили позже, потом сине-черно-рыжую ковбойку в комнате позади прилавка, надевал брезентовую спецовку и бегом отправлялся на склад Морди. Его лицо переставало быть беззаботным в толпе. На обратном пути с двумя мешками кур на плечах он уже шел иначе, считал шаги, но не уступал тяжестям и нагрузкам. От склада до магазина было 122 шага, иногда получалось 127, но такое случалось редко, обычно было 122. Но, конечно, были различия, многое и количество шагов тоже, зависело от настроения.
В последнюю пятницу февраля дождя не было. Обычно в феврале часты дожди в Иерусалиме. Шура и ребята с ним закончили свои походы из склада в магазин к двум часам, рабочий день завершен. Он присел передохнуть на приступку у прилавка в ожидании Морди. На круглых дешевых часах, висевших над стойкой, черные узорные стрелки показывали 14:21. Время пришло, пятница приблизилась вплотную. Хорошо, что есть свободный субботний день, гордитесь придумкой, иудеи. Шура скинул рабочую футболку и бросил ее в пластиковую корзину для стирки у дверей во вторую комнатку, в которой Морди думал свою большую мысль.
В магазин, звякнув дверным колокольчиком, зашел громоздкий парень, одетый в джинсы, свитер и какие-то невнятные советские боты. Рабочий человек, видно сразу. Уверен, мало приятен, щекаст, не смотрит по сторонам. «Скрипим, господа?» — произносит он громко, голос его весел. Лет ему около 20-ти. Только что прилетел сюда жить навсегда. Показывает, что навсегда, всем вокруг, сразу и резко. Но с Морди он очень приветлив, любезен, кажется, что даже несколько заискивает с ним, но это на первый взгляд. Стоит присмотреться еще раз. Морди же любезен с ним, как и со всеми другими клиентами. Он говорит ему, «ты припозднился сегодня, я ждал тебя раньше, вот твой заказ, Равив» и выложил на прилавок пакет. Призывный глухой стук костей и мяса (антрекот берет, парень, молодец, с уважением подумал Шура) о блестящее никелевое покрытие. Антрекот стоил не дешево, даже с учетом всегдашних скидок Морди. Фамилия его, кстати, была обычная фамилия грузинских евреев, Джиндихашвили, что в вольном переводе значило Рыжиков. А что? Рыжим Морди отнюдь не был.
— Вот спасибо, дорогой, уважил. Сколько с меня, — покупатель держался на равных с Морди, он крепкий парень этот Равив. Интересно как его звали в Союзе. «Так я и записан в паспорте, Равив, ха-ха. В милиции удивлялись, но писали, как им говорили, а что им было делать», — говорит он. Симпатии он у Шуры не вызывает, несмотря на обостренное и сильное национальное начало. У всех вновь прибывших так поначалу, но у некоторых это не проходит со временем. Русский его весьма приличный, есть небольшой и непонятный акцент. Место жительства в Союзе трудно определить так сразу. Иврит же у него очень хороший, что странно для человека меньше 5 месяцев в стране. «Там меня настойчиво учил родной речи, батя, спасибо тебе, отец», — Равив словоохотлив и настроен дружелюбно. Он поочередно подтянул рукава свитера к локтям и, улыбаясь, взял пакет средним пальцем. «Ого-го, ничего себе, так сколько платить, Морди Яковлевич, за все это торжество чрева?», спросил он веселым голосом. Шура очень хотел уйти, но он был привязан к месту, ждал Морди своего, чтобы добраться с ним до дома. Будто бы Шура наблюдал какое-то не совсем приличное действо, так он реагировал на ситуацию. Брезговал и отворачивал свое лицо. Просто некуда деться.
Вроде бы этот Равив прихрамывал, но Шуре все это могло и показаться. Так-то он был вызывающе крепок, хотя одно другому не мешало.
Неожиданно Равив обратился к Шуре. «Слушай, друг, ты, кажется, крепенький, работящий, а я понял, что ты здесь и в книжном работаешь на птичьих правах, — никого этот парень не стеснялся, — хочешь пойти работать в аэропорт в Лоде, погрузка-разгрузка, постоянство, хорошая зарплата, развозка, что еще надо?»
Шура закрыл глаза и не от усталости, опустил голову на грудь, «отстань от меня, а!». Все было ясно и понятно. «Эй, ты что не отвечаешь, я к тебе обращаюсь, хочу помочь…», может быть этот Равив был идиотом или выпил после смены, неизвестно. Могло быть и так, и так, оставим эту тему открытой. Грубияном он был выставочным. Но, вообще, если честно, можно было и загрустить от всего этого напора, хамства, веселья.
Одно можно сказать, этот Равив был из тех людей, кто во всем ищет смысл и находит его.
Деньги из глубокого портмоне он отсчитывал легко, но внимательно. Шура тоже был хорош, нельзя так демонстративно показывать свое отношение к людям. Кто ты, вообще, такой, Шура Симхович? Кто тебе дал право?
Перед уходом, Равив остановился в дверях и сказал, глядя в пространство: «Ты все-таки подумай, мое предложение дорогого стоит, я член рабочего комитета, имею вес, чего-то значу, надумаешь звони, телефон есть у Морди. И, вообще, стоит помнить, что гордость не порок, нечего зазнаваться, к народу надо быть ближе…» Сказал и ушел. Тут Шура опять обратил внимание на то, что Равив тянул правую ногу, не ошибся.
Морди вышел из подсобки, держа в руках деньги для зарплаты рабочим. Гоги и Роби, успевшие переодеться, сидели у окна, они ожидали хозяина молча. Кажется, оба они были его двоюродными, что ли, племянниками. Шура не спрашивал, «не мое дело, не интересно», такова была его привычная позиция. «Хороший день сегодня и дождя нет, берите деньги, прощаемся», Морди был краток. Звякнул звонок на двери, это вернулся Равив. Он был похож на дикого таежного медведя, но складного и ловкого медведя, уверенного в своей силе, мощи и убеждении. Настоящий гангстер, так посчитал Шура. Он мало что смыслил в людях, все у него было от интуиции, которая его подводила редко. Но все-таки подводила, к счастью. Тоже мне илуй и провидец, новый Вольф Мессинг с улицы Шкапина в городе-герое Ленинграде.
— Забыл спросить, ты в футбол не играешь случаем? Нам позарез нужен либеро, в Рабочей лиге мы играем, я полузащитник. Так что? Ты крепенький вроде паренек, а!? — открытая Равивом дверь впустила в магазин запахи закрывающегося на выходные рынка: выкинутых на помойку фруктов, гниющих овощей и валяющихся в проходе солений нерадивого соседа Морди, у прилавка которого неловкий покупатель уронил порвавшийся пакет с резко пахнувшими огурцами, помидорами, перцами и чем только нет. Руки у продавца до уборки еще не дошли, если, вообще, дойдут, он был масштабный и решительный человек, что ему какой-то там мусор. На углу от лавки солений перестраивали общественный туалет, стройка добавляла пейзажу сочной окраски.
Шура поднял глаза от пола и ответил Равиву медленными отчетливыми словами: «Я не приехал в Иерусалим, чтобы играть в футбол. Извините меня». Не нравился ему этот прыткий парень, он не мог этого скрыть. «Ваше право, вольному, как говорится, полная воля, как пожелаете, сударь, неволить никто никого не будет», усмехнулся Равив. Он, скосив лицо, поскреб небритую скулу, неловко повернулся и вышел с кривой усмешкой на щекастом лице, кивнув Морди, дружески. Выглядел Равив обиженным до глубины души. Шура, как говорили лихие парни в его ленинградском дворе, вступил в непонятное.
Но Шура тоже был хорош. Откуда что берется. Взгляд его исподлобья был не просто неприятен, но и реально опасен. Почему так? Домашний ребенок, нормальная семья, без вредных привычек, евреи безо всякого намека на водку и уголовщину, а ты смотри-ка. Что только Создатель делает?
Все это живет, напомним, почти в каждом человеке и рано или поздно проявляется. Или не проявляется. Всему виной одиночество, скажете вы, и будете правы. Но не только одиночество, не только скудная личная сексуальная жизнь, все много сложнее. Все это не нашего ума дело.
Быстро собрались, Морди торопился больше всех. Гоги и Роби ушли первыми, пожав руку Шуре со значением. Что-то изменилось в отношении к Шуре за последние минут 20-30. Почему, Шуре было непонятно, да он и не думал об этом, это его не очень занимало. Он не рефлексировал, этот парень.
Времени было в обрез и нужно было еще успеть в два адреса которые Морди Джинджи навещал по пятницам перед субботой всегда. Шуре опять показалось, что Морди стал смотреть на него с некоторым уважительным удивлением. «Не ожидал от тебя такого», говорил его взгляд, «удивил меня». Шура не понимал, что произошло, но задумываться на эту тему не стал, потому что вполне могло ему и показаться это, правда?! Чего позориться.
После заезда к старикам в Ромему с субботней посылкой, ситуация стала спокойнее и проще, уже Морди не так гнал, можно было вздохнуть. Он искоса взглянул на Шуру и неожиданно, кажется, даже для себя, произнес обще познавательный монолог, «хочу разрушить некие стереотипы, Шура. Я, между прочим, дипломированный театральный критик, закончил ГИТИС в Москве. Все было очень сложно, несказанно сложно. Я пробился несмотря ни на что, 5 лет жизни, лучший на курсе. Большая жизнь, большие надежды. Потом мы сразу уехали, отец, опытный человек, умный, хотел успеть протиснуться в приоткрытую дверку выезда, потом, говорит, закроют и опять граница на замке, с коммунистов станется». Он, конечно, был прав, мой папа, с властью не играют, особенно с Советской властью. Приехали сюда, я вспомнил, что мальчиком помогал соседу мяснику, попробовал, одолжил денег у родственников, и пошло-пошло, поехало, остановиться не могу, вот так, Шура. Ни о чем не жалею, стараюсь не жалеть ни о чем никогда. Я — фаталист, верю в судьбу. Разговорился, сегодня, прости меня, Шура, Морди Джинджи-Рыжиков в преддверии субботы. И парковка на тебе, у самой парадной, совпало все. Приехали вот, пошли домой», улыбка у Морди была неловкая, стыдливая, разрушительная.
Он придержал Шуре входную дверь в парадную и сказал: «Ты молодец, Шура, достойно живешь, правильно говоришь. Рад, что в тебе не ошибся, счастливой субботы». Два золотых клыка в его верхней левой челюсти горели светло и негасимо. Дань традиции, которую не отменяет никто, силы такой не существует, все это не значит ничего, — правильно подумал Шура.
Во вторник Шура работал у Йоава в книжном. В этот день обычно приходили посылки с заказанными книгами. В понедельник был напряженный день у Морди, приходила часам к 9-10 продукция из Работа двигалась бурными рывками. Сначала приехал Дима с опухшим после вчерашнего лицом на красного цвета фиате-124. Он привез книги из Хайфы почему-то, там была оптовая фирма заказов и перевозок. «Переплачиваю за услуги, но оно того стоит», признался Йоав на перекуре.
Фиат был загружен под завязку. Дима выгружал пакеты с книгами, а Шура переносил их по-быстрому, по пачке в каждой руке. При необходимости подключался к разгрузке и Йоав. Стоять машине на углу Профсоюзной и улицы Шамай было категорически запрещено, можно было схлопотать огромный штраф от раскованных девчонок в серой униформе, работавших в муниципальном патруле. Все они были после армии, иначе говоря, совершеннолетние напряженные девушки 20-22 лет, ожидающие семейного счастья. Разговаривать с ними об отмене штрафа за парковку было себе дороже
«Навели тут Швейцарию, понимаешь, просто Берн за углом, а здесь Иерусалим, надрывайся тут», ворчал Йоав скорее по привычке. Мускульные взрывные занятия для рук, ног и спины были ему по душе.
Пришел Равив, появившись неожиданно на фоне утреннего светила, которое размыло его образ, сделав его акварельным. У Равива был выходной, о чем он тут же сообщил. «Вот пришел поутру, пьесы Шекспира нужны, учусь у него драматургии, вот так», произнес он. Шура не удивился, потом что от людей такого типа как Равив можно было, по его опыту и мнению, ожидать всего. Голос у него был высоковатый для таких его плеч и мышечных объемов. Йоав обвел взглядом полки, загасил сигарету и поднявшись без досадливого вздоха, снял с верхней полки том из собрания сочинений Уильяма Шекспира.
Перелистав книгу, Равив зачем-то объяснил вслух, «учусь у него драматургии, потому что он лучший, хочу написать сценарий политического детектива для Голливуда». Он был уверен в себе. Вещал.
— А ты знаешь, что здесь в прошлом году была настоящая политическая революция, ревизионисты взяли власть после 29 лет ожидания. Менахем Вольфович Бегин, слышал про такого, бывший зэка у Сосо, лагерная пыль и доходяга. Он победил на выборах и стал премьером против всех прогнозов, слава Б-гу. Чудный человек, либерал до мозга костей, демократ, только мягок слишком, хочу написать, как и что тогда было в мае… Эдакую душераздирающую драму, типа Уотергейта, э-хе-хе, — Равив уверенно щеголял именами и названиями, Шура не все знал об этом. «Ничего себе вульгарный грузчик, футболист-созидатель, руководитель профкома. Пишет для Голливуда, масштаб есть у парня, о-го-го, ничего себе, несмотря на анекдотическую внешность и все остальное, идиот, наверное», — подумал из неприязни Шура. Равив читал, буквально окунув свое лицо в страницы книги, что-то у него было с глазами. Как же в футбол-то с таким зрением? Эта слабость снижала его активность и хоть как-то приближала к реалиям окружающего мира. Но все-равно Равив Шуре не нравился категорически.
На улице дробно застучал отбойный молоток. Йоав вышел, поглядел что происходит и вернулся с сообщением: «Опять вскрывают нашу многострадальную Профсоюзную напрочь. В позапрошлом месяце уже вскрывали. И когда ты еще в Союзе был тоже чего здесь копали. Не могут угомониться, копатели. Найдут, в конце концов, под землей золотишко, найдут. Зуб даю найдут».
Равив не отвлекался на посторонние звуки. Прищурился. «Я беру это, сколько с меня?». «Главное в этом деле, правильный недосягаемый учитель, великий пример для подражания, верное решение, Равив», — одобрил Йоав. Было не ясно, говорил ли он всерьез, обращаясь к покупателю. Его слова звучали чуть торжественнее, чем того требовала ситуация. Равив ничего не замечал вокруг, еще бы, его ждал Голливуд, а за углом, прячась за афишной тумбой со свежими лаковыми плакатами, нетерпеливо перебирала оголенными до кружевного алого белья великолепными ногами несравненная, влюбленная в него по уши, оскароносная Джейн Фонда. Помните такую?
— Грандиозно сказано, так сколько просите? — повторил Равив.
— 35 лир. Скидка в пользу упорного и тянущегося к знаниям ученика, — Йоав не иронизировал над покупателем, или он просто так безупречно владел собой будучи успешным предпринимателем, все это было непонятно Шуре. Сказать наверняка было трудно. Но то, что у Йоава была эта склонность к этому надменно-холодному британскому отношению к определенному типу людей, именно таких, каковым был Равив, можно было сказать уверенно. Биография, Ленинград, Варшава, переезды, вживание в другую реалию, новую культуру, все повлияло на этого человека очень значительно и, наверное, необратимо.
Пошел сильный резкий дождь как бывает в Иерусалиме в феврале часто. Без предупреждения. В дверях видно было как народ валом валил в венскую кондитерскую, успешно работавшую на этом месте уже лет 30 на спускавшейся вниз к Яффо от Машбира улице Бен Йегуда с вечной пробкой в обе стороны движения.
Почему-то он вытащил из кармана не бумажник, а конверт, в котором лежали деньги. Равив заплатил за книгу, взял сдачу не пересчитывая с ассигнации в 100 лир и, поглядев на черный от дождя асфальт, подвигал плечами и громко высказался, явно подражая киногерою фильма о царской армии, «ну, куда тут идти по такой погоде, господа, сейчас самое время принять стакан-другой доброго вина».
Склонный к таким уютным неожиданным загулам и алкогольным излишествам под шум ливня, Йоав покачал головой, что «нет, уважаемый сценарист, нам работать надо, волка, как говорится, ноги кормят, спасибо за покупку». Йоав знал, что кому и, главное, когда говорить. Он встал со своего стула у кассы и прикрыл входную дверь возле себя и закрыл ее, потянув ручку вниз. Капли дождя, отскакивая от тротуара, попадали в магазин и за порогом его образовалась лужа. Темное, холодное и мокрое зимнее утро властвовало и царило в столице. «Холодно в Иерусалиме», поежился Равив. Вдоль улицы Шамай вниз грохотали ржавые от земли потоки воды, заливая тротуар и стоки. «Ничего себе погодка», — сказал Равив. У входа в киоск с соками, сигаретами и другой всячиной рухнул дамский велосипед без рамы, не выдержав порывов ветра. Это был велосипед посыльного Рувена, который, громко матерясь по-арабски, бросился его поднимать. «Не переживай так, Рувен, новый купишь, что тебе стоит», на ходу бросил ему насмешник, кутая лицо желто-черным бейтаровским шарфом от дождя.
— У меня к вам, Йоав, короткий вопрос, — Равив и не пытался уйти, для этого у него была веская причина — февральский иерусалимский ливень. И эта вот причина, о которой он намеревался говорить.
— Я слушаю, о чем речь? — сказал Йоав. Этот Равив его безумно раздражал, напором, уверенностью в себе, внешним видом, аурой.
Прямо к дверям магазина в нарушение всех правил уличного движения с характерным шумом двигателя подкатил мощный мотоцикл. Человек, весь в черном блестящем от дождя костюме гонщика, слез с него, снял каску и держа ее на руках быстро зашел в магазин Йоава. Неофициально этот магазин хозяин называл «Русское слово», все у Эрлиха Йоава крутилось вокруг слова «Слово», не обязательно русское слово.
— Здравствуйте, — сказал мотоциклист по-русски. Он говорил на русском хорошо, без акцента и раздражающих ошибок. Лицо у него было молодое, гладкое, свежее. — Мне нужна Капитанская дочка.
Он безошибочно определил хозяина среди всех и обращался к нему.
— Здесь есть еще джентльмены, по меньшей мере, двое, которым тоже позарез нужна капитанская дочка. На всех на них капитанских дочек не напасешься, — последовал ответ. Резонно сказал Йоав Эрлих. — Но книга, вам столь нужная, вот она.
— Очень люблю прозу Пушкина, — пропуская слова Эрлиха, сказал мотоциклист.
Равив наблюдал эту сцену с любопытством, стоя в пол оборота к любителю прозы Пушкина и к Равиву, защищенному от прозы жизни громоздкой кассой. Заметим, что мотоциклист был сам очень схож со своей чудо машиной марки БМВ, такой же обтекаемый, гладкий, очень сильный, только он не был немцем. А так, если посмотреть со стороны, копия. Ничего вызывающего, сама скромность и вежливость. Чисто выбрит, белокож, коротко подстрижен, глаза не настойчивые не сверлящие, как, скажем, у Равива.
— Здесь внизу у площади возле стройки, есть гараж таких машин как ваш, знаете? Ицик Коэн, красавец, все на слух определяет, в смысле, поломки или проблем с мотором, поискать таких. Из Хайфы к нему приезжают чиниться и налаживать движки, — Равив знал все и всех, трудно было слушать его познания, очень раздражало это всезнание.
— Да, я знаю это место и механика этого, большой специалист, но у меня другой мастер, — любезно ответил мотоциклист. Русский язык его был безупречен. Судьба его при всех отличиях была схожа с судьбами всех находившихся на этот момент мужчин в магазине. Заметим, что судьбы многих людей, проживающих в этом месте схожи. Есть некоторая категория других людей, у которых судьба другая, которые жили здесь всегда, но о них скажем потом, сейчас и здесь речь о других.
Мотоциклист явно хотел закончить с разговорами, он не хотел получить штраф за неправильную парковку, не хотел ни с кем знакомиться, не хотел зря тратить энергию на разговоры, он хотел уйти восвояси с минимальными потерями. Такой человек, так он был устроен. Так и произошло. Заплатив, совсем немного, если сопоставлять замечательную прозу, хоть и на русском, со стоимостью денег, вежливо простившись, мужчина спрятал завернутую в цветную бумагу книгу Пушкина себе под куртку, затянул молнию и вышел под дождь наружу. Только и услышали все негромкий и мерный шум мощного двигателя, гул дождя, похожий на гром небесный над всей Палестиной, и удаляющиеся всплески луж, на гудящей от небесной стихии, улице Шамай. Вслед уходящему в черном мотоциклисты прозвучал вопрос Равива, «а вы случайно не самгад 890 батальона?», на который ответа не последовало и не могло последовать. Он скрылся в радужных потоках воды.
Йоав, изменив своей манере, не сдержался и невозмутимым тоном спросил Равива, «а вы что же, сударь, так много узнали за столь короткое время здесь про местную жизнь, 890 батальон, мотоциклетных специалистов и даже с Пушкиным Александром Сергеевичем познакомились?». Равив ответил ему, не замечая интонаций Эрлиха, почти оскорбительных. Он был, конечно, особый человек. «Я очень любознателен, люблю читать, учился на провизора до отъезда, люблю узнавать новое, но у меня Йоав по-прежнему вопрос к вам…», Равив был невозмутим. «А сколько вы здесь времени, уважаемый, пребываете?», — Йоав явно был возбужден и плохо себя контролировал, что происходило с ним редко, но сейчас был видно именно тот редкий момент. Равив на удивление вызывал у него отрицательные эмоции, не только, кстати, у него.
— Я репатриировался сюда год и три месяца назад, я выпускник хорошего университета с традиционно сильной кафедрой матлингвистики. Был в аспирантуре, вот увлекся идеями сионизма, все оставил, стал здесь грузчиком. Не раздражен ничем, все нравится, не жалею и не плачу. В армии мне дали отсрочку, да, к сожалению и не призовут потом, проблемы мои со зрением весьма серьезны, к сожалению, я им не подхожу. Сейчас вот работаю грузчиком в аэропорту, жду места в университете. Увлечен футболом, ха-ха. Работаю грузчиком я с наслаждением. Вот написал несколько страничек будущего сценария и хочу предложить вам. Йоав, для публикации. Больше и негде, не в Париже ведь у Владимира Емельяновича публиковаться, никто меня не знает, и потом я не хочу прежде времени светиться, гонорар мне не нужен, слава Б-гу зарабатываю, руки ноги при мне, это все, — он произнес свой монолог громким голосом, Шура все слышал. Он был удивлен происходящим не меньше Йоава. Что бывает в жизни, какие неожиданности, с ума сойти. Даже если все это он придумал, простой человек с богатой фантазией, даже если только половина всего этого правда, все равно удивительно, разве нет?! На футболиста он был точно не похож. Равив в считанные минуты подобрался, стал серьезнее, одутловатость спала с лица, появились и утвердились жесткие складки у носа — другой человек стоял напротив Йоава и Шуры. И в руках раскрытый том Шекспира с Гамлетом.
Аккуратист Йоав подумал, что его прическа перестала быть совершенной. Это неудобство мешало ему. Оставаясь озадаченным, он достал из ящика под кассовым аппаратом пятирядную пластиковую расческу, с выдавленным желтым львом на ручке и не глядя в зеркало, которого и не было поблизости, навел порядок в своем образе, пробор в его стрижке стал подобен американским аналогам. Он остался доволен результатом. После некоторой паузы Йоав, как всегда вежливо спросил, «сколько страниц в вашем тексте, Равив?». «Четыре страницы на машинке, пропуск один интервал», — без запинки быстро отвечал Равив. Йоав кивнул услышанному, что, мол, понял. Думаю. «Завтра вам скажу, Равив», все стали обращаться к Равиву на вы.
Перед камерой прошла дама средних лет со светлым напудренным лицом. Она чего-то стеснялась, хотя была привлекательна, выглядела моложе своих лет и стыдиться ей было нечего, все было при ней и жизнь ее, и все, что с этой жизнью так естественно и ладно связано. Шура не помнил ее фамилии, дама дружила с его матерью, жила в соседнем доме, была религиозна еще в Союзе, такой здесь и появилась. Кажется, ее звали… нет, вспомнить Шуре это не удалось. Дама прошла мимо оператора, тоже имя его вспомнить не удалось, полу отвернувшись, и исчезла, чтобы больше не появляться. Но Шура отчетливо вспомнил о случае с нею, рассказала сама, после приезда в столицу евреев из города, скажем, Брянска? Смоленска? Феодосии? Точнее не вспомнить. Так, вот она приехала с семьей, дети там, муж, тетка мужа, религиозная семья. Им дали временную квартиру, они ничего не имели. Трое детей, денег категорически не хватало. Они все были очень довольны жизнью в Иерусалиме, осваивались с радостью и открытым сердцем.
Браха ее звали, именно, Браха. Так вот, и этот рассказ дамы по имени Браха, она была из Пскова, точно, Шура помнил отчетливо, слово в слово. Они все сидели за столом, мама, Браха, ее дочь, пили чай с болгарскими пирожками из пекарни Бахара за углом налево, и женщина со стыдливой полуулыбкой поведала. Горела лампа-торшер в углу гостиной, хотя вечер еще не наступил. Браха эта ходила по центру города в середине дня с целью ознакомления. Удивлялась, восхищалась, качала головой в беретике, посматривала на свое отражение в зеркальных витринах, удивлялась себе. «А я ничего себе такая, даже не думала никогда, что так изменюсь за дни, ничего себе Иерусалим», восхищалась Браха, не веря себе и тому, что видела буквально. Перешла улицу, как завороженная, сжимая в ладони миниатюрную книжечку с Псалмами Давида. Улица не была широка, Шамай наш родной, движение односторонне и под машину умудрилась не попасть. А подчеркнем, что все происходило в самом центре города, на территории в районе улиц Яффо, Кинг Джордж и Гилель…
— И вдруг вижу перед собой прекрасный магазин с радужными стеклами и милейшими продавцами в белых колпаках и накрахмаленных халатах. Захожу внутрь легким шагом, чистота идеальная, продукты свежайшие, говорю по-русски и меня понимают. Никто ничему не удивляется, хотя могли бы, конечно, поднять бровь, наверное. Но где там… И продукты там, не поверите, дешевле процентов на 30-40, ниже, чем всюду… сон… в общем, закупилась я на все свои деньги… приехала домой, приготовила обед, все за столом, все чудесно… тут приходит наша спасительница Мирра, которая помогает нам с первого дня, наш ангел спаситель, живет в том доме на углу Навиим и Штрауса на втором этаже над магазином «Ножи ножницы», по-русски говорит как я, 40 лет в Иерусалиме, спрашивает, «что происходит, Браха?». Я рассказываю в общих чертах свою историю с покупкой, она мне нейтральным голосом говорит, «Брахале, это не то, это неправильно, это не кошерный магазин, все продукты не для нас». Я просто онемела. Я же не знала, что в Эреце такое возможно, что это разрешено. В мозгу не помещается. Ну, пришлось все собрать и отдать знакомым, которые переживали из-за отсутствия таких продуктов, а я с Миррой, святая женщина, все отмывала, чистила пару часов. Вот так бывает с новенькими жителями столицы.
Шура вспомнил как эта женщина сокрушенно качала головой, что невозможно понять эту жизнь. Фамилию ее он не помнил, только имя Браха, напудренное белоснежное лицо, беретик.
(продолжение следует)
