ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Потом, когда меня выпирали с работы, выяснилось, что алкоголик Володя, мой коллега — биолог, с перепугу сообщил, что я был американским шпионом. Собирал образцы мхов, искал радиоактивные следы, и отсылал в Майами… Испугался я, — говорит Миша, — когда пришли в Дом Пионеров люди в сером и стали выяснять, как такого не заметили. Донос был с перебором, это меня и спасло. Если бы он написал, что я совратил детей, могло плохо кончиться. А на «американских шпионов» был лимит.

[Дебют] Анатолий Цирульников

ВДРУГ ДА ИСЧЕЗНУТ ТЕ

Читайте свиток Эстер*

Более 20 миллионов мигрантов за два года только лишь из трех стран мира, включая Украину, потоки беженцев и переселенцев, эксперименты в разных видах искусства, в театре, литературе, глобальная цифровая трансформация в контексте шпионажа, доносов, взрывающихся беспилотников…Начало XXI века, чем-то напоминающее XX. Столетие не копирует прежнее, скорее собирает в иной композиции фрагменты опыта предшествующего.

Тема миграции — неотъемлемая часть общей картины истории и не может быть понята без нее. Какие тектонические сдвиги рождают это явление? Что толкает отдельного человека на те или иные поступки, совпадающие с общим вектором или прямо ему противоположные?

Миграция началась не сегодня. Она как река с притоками: одни люди входят, другие выходят. Своеобразное зеркало, через которое можно взглянуть на человечество.

И еще. Углубляясь в культурно-исторические пласты, я понял, что этого недостаточно. Что нужны личные истории разных людей, по каким-то причинам и обстоятельствам оставляющих прежнее место обитания, и ищущих, и находящих новое. Нужно записать их истории.

Откуда я брал героев своих записок?

Вначале вылавливал из собственной памяти. Но этот ручеек быстро иссяк. Обратился к старым добрым знакомым с просьбой помочь связать меня с разъехавшимися по свету, не только в последнее время, соотечественниками. Благодаря им и далее по цепочке я переходил от одного человека к другому. И так, к своему удивлению, мне удалось за относительно недолгий срок записать очно и заочно шестьдесят личных историй людей (не хочется называть их мигрантами) из более, чем двух десятков стран.

Вот одна из них.

* * *

Когда я позвонил, он сказал: «Я на своей байдарке на озере в Заполярье, в Лапландии. Причалил к острову, буду разгружаться».

Это было так неожиданно. Хотя я слышал о нем, что это необыкновенный человек — израильтянин родом из Союза советских социалистических, отказник, военнослужащий в запасе армии обороны Израиля. Педагог, музыкант, проводник по земле обетованной, — и вообще…

Но Михаэль оказался еще неожиданней.

Противоракетная оборона и финикийцы

Родился в 1953 году в Белово на Кузбассе. Родители были учителями из Красногорска.

А Белово — это шахтерский город, сплошные шахты. Белого снега никогда не видел.

Уехали туда от большого голода, послевоенного.

«После 1967 года отец выбрался в центр, устроился в сельскую школу где-то под Калугой, и умер. Он хотел нас вытащить из всего этого…

В 8-м классе мы с сестрой перебрались под Обнинск, там я окончил школу и работал в лаборатории в Институте Берга. Там делали противоракетную оборону, а мы — электронику для этого. У меня до сих пор на кисти руки следы «пробоя…».

Через год поступил в МГПИ на истфак. Окончил, женился на девушке из Питера. Учился у Кобрина русской истории[1], античности у Утченко, увлекся Средиземноморьем — его курировали проф. Немировский и Л.С. Ильинская, у которой выучил итальянский. Учил древнегреческий…

…Я писал диплом по финикийцам в Сицилии. В принципе мне светила аспирантура, занял первое место на всесоюзном конкурсе студенческих работ. Но парторг чуть не выгнал меня из института. Он вошел в общежитие, а я не встал с койки. Грешен… вечером что-то отмечали. Слово за слово, и последней каплей была увиденная самодуром эмалевая табличка «туалет» (свинченная на Кропоткинской) над умывальником. Вывод был ясен: «Ты утверждаешь, что партия селит студентов в туалетах» Он заявил, что не может такой человек представлять работу на конкурс, забрал ее, и меня не вышибли только потому, что я был уже на 5-м курсе.

Лимит на американских шпионов

— Я уехал в Питер. Там я работал учителем несколько лет. Пару школ пришлось оставить. В одной из них был приличный парторг. Он сказал: говорят, что вы ведете разговоры с детьми о Солженицыне. Как бы родители «куда следует» не пошли. Предупредил, чтобы я оставил эту школу.

Потом я в Петроградском Доме пионеров заведовал отделом туризма, ходил с детьми в походы. Играли в археологической экспедиции с детьми в разные игры имитации социумов: у нас был даже парламент и в нем две партии — одна горячо любила руководителя, а вторая предано обожала. Демократия. Так «портил детские умы потихонечку».

А потом мы подали на выезд… было профсоюзное собрание, я узнал о себе, что, оказывается, не просто был тайным сионистом, но и тайно подрабатывал кантором в синагоге. Для меня это было ново. А еще я узнал от своих коллег, что, наверняка и с удовольствием в будущем (офицер запаса из Кантемировской дивизии), буду стрелять в советских солдат в Израиле, когда они будут штурмовать мой кибуц. Это был 1979-й год.

Потом, когда меня выпирали с работы, выяснилось, что алкоголик Володя, мой коллега — биолог, с перепугу сообщил, что я был американским шпионом. Собирал образцы мхов, искал радиоактивные следы, и отсылал в Майами… Испугался я, — говорит Миша, — когда пришли в Дом Пионеров люди в сером и стали выяснять, как такого не заметили. Донос был с перебором, это меня и спасло. Если бы он написал, что я совратил детей, могло плохо кончиться. А на «американских шпионов» был лимит.

— Эта история сейчас смешно выглядит, — говорит Михаил, — а тогда — нет.

(И сейчас, думаю я, не очень смешно.)

Выпавший из социума

— После этого я «сел в отказ» на семь с половиной лет. По-английски «рефьюз», нас называли «рефьюзник». Это человек, который подал на выезд из страны, но его не выпускают. У нас были липовые вызовы — все это прекрасно понимали (потом появились настоящие). Есть такое понятие «конвенциальная ложь» — он понимает, что ты лжешь, и ты понимаешь, что он понимает.

Мы тогда выпали из социума, и социум выпал из нас. Я в те годы немного общался с Игорем Михайловичем Дьяконовым — это один из величайших историков, полиглот, знал 50 языков.

Ему поставили памятную доску в Норвегии в городе Киркенесе. Он во время войны, зимой 1945 года спас город, будучи там комендантом. Распорядился поставить целый город, разрушенный немцами, на довольствие.

Игорь Михайлович пытался прикрепить меня к кафедре в институте востоковедения. Я не хотел его подставлять, уходил в сторону. Человек, попавший в отказ, лишался связей. От знакомых шарахался, чтобы не подводить. Часть знакомых — шарахались от тебя.

Мы оказывались в вакууме и искали подобных, так постепенно складывалась «община изгоев».

Люди там были разные, но их объединяло общее.

Кто-то был принципиальным антисоветчиком, или просто опротивело. Один сидел в нише, а другому хотелось общаться с миром — там были люди, сидевшие в отказе два года, три, десять…

Перестали выпускать, когда началась афганская война, тогда-то я и попал в отказники. Полтора года проработал пожарником в оперном театре-студии напротив Мариинки. Поскольку у меня от всего были ключи, я по ночам играл на рояле Чайковского. На рояле, на котором когда-то играл Ван Клиберн.

Но поскольку ситуация была странная, каждые полгода мы должны были приносить в ОВИР справку, в которой написано, что на работе не имеют материальных и иных претензий. Это гарантировало «уход по собственному желанию».

Один раз мне удалось добиться такой справки, самое смешное, через районную прокуратуру. Тогда удалось уцелеть. А в другой раз выперли с работы. Задним числом изменили график — и выперли за прогул.

Мишка-сионист. Кочегар в институте Лесгафта

— В андроповские времена — если месяц не работаешь — могли за 101-й км грузчиком.

Я из учителей перешел в пожарники. Пробовал в радиомонтажники, но сказали «спасибо, нам не нужно».

Пытался изобразить себя алкоголиком: жена загримировала, сделала фингал под глазом, облила водкой, и я, нацепив лохмотья, пришел на завод «Полиграфмаш» устраиваться на работу. Сказал, что пропил спальники в доме пионеров, а в школе засовы отрезал, и к девочкам приставал.

Мне говорят: у нас есть такие. А часто выпиваешь? Ты месяца три-четыре держись, а как только запьешь, мы тебя в профилакторий, там тебя подлечат, и порядок.

Там я продержался два года.

Кое-чему меня научили. Мог фланцы затянуть, если где-то течет, бойлер починить.

Ко мне довольно подозрительно приглядывались соратники — политуру не пил. Единственное, чем был ценен — водку им приносил. Остальных в бригаде за территорию в обед не выпускали — не вернутся. А я приносил им водку в презервативах. Мне тетя Катя помогала, она в котельной работала «умягчителем» (умягчала воду, чтобы не было накипи).

Так вот, мне тетя Катя выдала женский пояс, который надевался под брюки, и к нему присоединяли четыре презерватива, в каждом из которых помещалась чекушка водки. Я проходил через проходную. Это болталось между ног.

Народ был доволен.

Прозвали меня «Мишка-сионист»…

Как-то заболел сильно, возвращаюсь на завод, мои приятели говорят — «Мишка, извини, мы хотели тебя того, — показывают ребром ладони по горлу. — Думали, ты жид, а ты евреем оказался».

— А в чем разница? — спрашиваю.

— Жиды с коммунистами кровь пьют. А евреи едут в Израиль «черных» (арабов) бить.

Оказывается, пока я болел, кто-то из первого отдела или из гэбухи провел с ними беседу о бдительности — что я хочу уехать, подавал заявление, напрямую чуть ли не в ООН и ЦРУ звоню и прочее. А народ был из тюряги, им говорили, что мы арабам помогаем. А они слышали, что арабы(«черные») из нас деньги тянут, наши кровные, — и поняли по-своему….

На заводе нужны были работники. Ладно бы с ломом, лопатой, а у нас были котлы автоматические. Нужен был кто-то с образованием. Меня послали на вечерние курсы, и я уже работал машинистом газовых котлов.

В конечном итоге в ОВИРе потребовали справку с работы, мне пришлось уйти.

Но я устроился, тоже кочегаром, — в Институт Лесгафта.

Там был здоровый бассейн олимпийского класса и надо было греть воду. Под бассейном — небольшая котельная, куда я и устроился.

Инженер был еврей, очень приличный дядя, потом ему не повезло, сбил на машине прохожую, угодил «на химию». У него был заместитель по фамилии Кавалерчик, я время от времени делал подарки ко дню рождения, и они подписывали мне справочки. Там был и их приятель армянин Сурен из Баку. Они по совместительству были картежники, в этот бассейн приходили люди на «катран», и я познакомился еще с одним слоем брежневского времени.

Это были серьезные люди, угощали меня коньяком и крутили деньги. Так что я был свидетелем рождения «петербургской мафии», — усмехнулся он. — Это были уже 80-е годы…

Из записок Михаэля[2]

12.03.2020. «Весной 1986 г. у меня был очень мрачный Пурим — почти пропала надежда, что когда-нибудь сможем уехать из СССР. Думать о будущем пары маленьких дочек, росших в атмосфере надежды покинуть «землю фараона», сил не было. Уже года два, как объявили нам «вечный отказ без права переподачи», сменивший «обычный» отказ, тянувшийся тогда уже лет пять до этого. С каждым следующим генсеком становилось все хреновее, мрачнее и противнее. Сидели по лагерям близкие знакомые. А тут еще призрак войны с нейтронной бомбой. И вишенка на торте: очередной грипп дал осложнения на дыхалку(это моя старая проблема после небольшого химического ожога газом во время аварии в военной лаборатории, где я в юности работал лаборантом). Дикий кашель, типа астматического (сейчас от меня бы шарахался весь Иерусалим), чуть сознание не терял, выдыхая из себя остатки воздуха в легких… Микстуры не помогали.

Мокро, туманно и холодно за окном на питерских улицах. Двор-колодец, куда не заглядывало солнце. Иногда спал сидя — в старом столетнем кресле. На Пурим на чтение Мегилат Эстер идти в синагогу сил не было. Старый шамес Авром-Аба (абсолютно легендарная личность!) разрешил принести мне один из свитков (большой, настоящий, на пергаменте). Помню, как при свете настольной лампы, в вышеупомянутом кресле, развернув свиток(тоже на столетнем — бюро), читал его вслух, спотыкаясь на малопонятных местах, время от времени задыхаясь в очередном приступе кашля… а вокруг, за пятном света от лампы была темнота большого салона с высоченными потолками (дом 1912 года постройки). И такая же тьма — за окном, да и в мире в целом. Сцена из Достоевского…

Я улыбался в душе словам Авром-Абы, что чтение свитка прогоняет Сатану. Но читал с решимостью отчаяния, думал, что это мой последний Пурим. А в 1987 году началась перестройка, и Хануку мы праздновали уже среди Иерусалимских гор. И Пурим 1988 года изрядно «отметили» вместе с сыном барда Городницкого и его знакомыми в иерусалимском квартале Рамот — «по-российски», неразведенным спиртом, запивая его соком.

Сейчас, после стольких лет в Стране, ощущаю примерно то же, что и тогда в Питере — дно колодца в обществе, в мире. Полная задница: выборы, Либерман, Ганц, арабский список, короновирус, ожидаемый крах в экономике, раздрай в обществе… На фоне цветущей природы, пропитанной радостью и историей, все это вдвойне больно.

Вчера снова были весь день… вдвоем… на всем пути в Эммаус. Небо, сосны, цветы и тишина. А где-то неподалеку рвут глотки друг другу политиканы. Единственная надежда, что оттолкнувшись от дна, можно (иногда) всплыть. Желательно — не в виде трупа утопленника. Читайте, евреи, Свиток Эстер с чувством — вдруг да исчезнут те, чьих имен лучше не произносить?!»

Отпусти народ наш. Евреи-отказники на Белом море

— 1987 год…Далеко не все это знают, но никогда в плане уголовки гэбуха такой гнусной не была, как в начале времени Горбачева. Когда он пришел к власти, был террор в стиле ýрок, моих друзей били в подъезде, в Одессе к девушке, преподававшей иврит, приставляли бритву, и т.д. При Брежневе органы, конечно, могли посадить в психушку и прочее, но тем не менее были беседы, граждан о стену не били. А здесь — то ли чувствовали, что подходит конец, то ли еще что. Но в то же время шли разговоры про новое мышление, и одновременно органы на местах вели себя как бандиты. Осенью в 1986 году была обстановка террора. Как сейчас, когда ОМОН вламывается в квартиры.

Ранней весной 1987 мы вышли на демонстрацию возле Смольного: «Отпусти народ мой»[3] Обошлось: немного потаскали, против нас были выпущены группы дворников — розовощеких, аккуратных — переодетые менты. Демонстрантов рассеяли.

А потом Юра Шпейзман, он был в отказе, а у него был рак крови, приезжавшие иностранцы передавали лекарства — его не выпускали. Дошло до того, что он умер по дороге в Вену.

И потом в «профилактической беседе» одному из наших людей было сказано примерно следующее: «Что же вы клевещите, что никого не выпускают. Вот будете как покойный Шпейзман, мы выпустим». И это перешло все границы. Мы вышли на демонстрацию: «Виза в Израиль вместо гробов. Мы хотим жить, а не умирать!»

Продержались минуты три. Все переулки были заполнены ментами.

Нам навесили по ушам, распихали по воронкам и отвезли в отделение около Исаакиевской площади. Там я понял, что что-то меняется, потому что те, кто привезли, потребовали от тех, куда привезли, оформлять дела о драке с милицией. Те сказали: «А мы тут не причем, вы их брали, вы и пишите».

Засунули нас в бомжатник, бомжей на улицу выгнали… на улице было холодно, и они кричали: «жиды в тепле, а нам замерзать?» А кое-кто из нас был, понятно, с синяками, и принимающий говорил тем гэбэшникам: «А я их не приму, мне отвечать. Принесите приказ от моего начальника, тогда приму!». Те говорили: «Тебе мало что ли, что гэбэ?» — «Это вы у себя, — упирался принимающий, — а я — милиция».

В общем, шум стоял сильный.

И когда те, из гэбэ, ушли, нас выпустили.

А потом стали брать по одному. И несколько евреев-отказников, мы все были туристы, решили уехать от греха на Белое море, отсидеться до зимы. Чувствовали, что в стране что-то меняется. Мои знакомые, с опытом со сталинских времен, объяснили, что лучше всего быть арестованным перед зимой. В КПЗ тепло, сиди, никуда отсюда не заберут, передачки будут носить.

И вот так, объедаясь черникой и морошкой, на байдарках, — мы отсиделись.

ОВИР и прокуратура

Вечность — понятие философское…

Вернулись с холодами, осенью в 87 году. Первая станция «Кемь». Как сейчас помню, водка продавалась! Свободно!

Кинулся купить газету, а когда развернул в поезде, просто обомлел — редактора можно было посадить за любой номер!

Высадились в Питере. Увидел триколоры. Творилось неизвестно что.

Вернулся домой, раздается два звонка.

Первый — из прокуратуры.

— А вы знаете, что мы вас уже ищем три месяца. Повестки же приходили.

— А я не был…

— Вы к нам зайдите

— Обычно же ваши товарищи приходят?

— Заходите, заходите…

Я взял зубную щетку, трусы…Посадят-не посадят?..

Захожу.

Зампрокурора:

— Чего же это вы от нас бегаете?

— Я не бегаю, рыбку ловил

— Ну ладно. Вам надо расписаться в приговоре

— Каком приговоре?

— По вашему делу

— Это что, 37-й год? Где суд?

— Не волнуйтесь, вам статью поменяли. Да вы не волнуйтесь, — успокаивает меня прокурор.

И выяснилось, что я теперь обвиняюсь вместо побоев сотрудников милиции — в оказании помех дворникам, выполняющим свои обязанности.

И за это мне штраф — 60 рублей. По тем временам деньги немалые. Но раньше мне грозило бы года три. Либеральное было время…

А на следующий день звонок из ОВИРа.

— Что это вы к нам не заходите, — говорит гражданка Песковацкая. Обычно она орала сильно. А тут мягким нежным голосом.

Я говорю: «У нас же вечный отказ» (без права переподачи — было такое понятие). А она отвечает: «Знаете, вечность это понятие философское, заходите…»

Я зашел — в ОВИРе улыбаются: До 15 ноября вы должны реализовать ваше право и покинуть пределы Советского Союза (это было в сентябре).

И 15 ноября мы спустились по трапу, наблюдая лежащую на спинке луну. В Израиль.

Из записок Михаэля

«Избранные места из переписки с друзьями»

«…Сейчас полдень, на небе облака, пасмурно и даже изредка чуть-чуть моросит…а вдалеке туманным утюгом высятся Эйваль и Гризим — библейские горы проклятия и благословения, напоминая нам как узка наша дорога в нашей стране, между благословением и проклятием…»

Михаэль с семьей жил и живет в поселке Кдумим, что в Самарии.

«У нас в Самарии зарегистрировали тридцать случаев выстрелов в машины и людей на дорогах. Просто чудо, что «всего» двое убитых».

. . .

…И так они по трапу спустились в Израиль. Верней, поднялись, осуществили восхождение, как говорят здесь.

Он, его жена и две дочки, одной было три с половиной годика, а второй семь.

— У меня, — говорит Михаэль, — пять дочек, пятнадцать внуков…

Все девочки: Элишева, Алия, Мория, Двора, Мирьям.

— Алия — это репатриация. Ее не хотели в Союзе в документы вписывать, но потом посчитали, что это татарское имя…

А в Израиле много таких имен: один его внук — «дубочек» . Другая — «ручеек».

Могут ребенка назвать Дрор — «свобода»

Я говорю Михаэлю, что учился ивриту два месяца, не слишком успешно.

— А я преподавал иврит. Это было еще в отказниках, — сказал он. И добавил: «Иностранный язык — оружие в жизненной борьбе. Карл Маркс».

Я подумал, что принадлежа к тому же, что и он поколению, — жил совсем в другом мире.

Удивительно, мы жили с ним в одно время.

Он в Питере, я в Москве.

И как будто в абсолютно разных, параллельных мирах.

— А вы знаете, — сказал он, — в каких разных мирах живут жители Израиля. А в Иерусалиме? А в Хайфе? В Назарете?

«Я от вас отключаюсь»

Через день-два, когда он освободился от разных дел (сейчас он на пенсии, водит по инклюзивным тропам туристов), мы продолжили беседу.

— Очень интересные вещи начинаются с того момента, — говорит Михаэль, — когда ты решил идти своим путем. Все мы привыкли находиться под зонтиком государства, а тут, когда ты приходишь в ОВИР…

Феликсу Канделю* после подачи заявления на отъезд в Израиль отключили телефон, а потом включили: «Мы вам решили включить». А он им сказал: «Вы мне не нужны, это я от вас отключаюсь».

И вот когда порвались социальные связи, мы поняли, что «они» вместе с их социумом нам не нужны — и началось формирование своего микросоциума — «братьев по судьбе».

Мы были из разных социальных слоев и групп, но объединяло одно: «еврейская община». Там были разные люди — те, кто в клетке религиозной и те, кто в атеистической; кто зацепился за якорь и те, кто в свободном плавании. Очень интересные люди формировались по разным принципам, направлениям. Одни — «ученики иврита» (те, кто тайно по квартирам учили иврит). Другие — старики-хасиды. Третьи концентрировались вокруг Изи Когана (сейчас очень богатого человека) — своего рода неофициального раввина, бывшего инженера, который соединял синагогу с теми, кто возвращался в еврейство. Вопросы еврейства, формирование общины удалось связать со старыми отцами и дедами, что сидели еще при «Виссарионовиче» и сохраняли дух, помогавший людям выживать («частично», — уточнил Михаэль).

— Для кого-то сон… — говорит он. — А стала формироваться община, которую в гэбэ восприняли как «сионистский заговор».

На самом деле, все это было просто для того, чтобы «вернуть евреев» (многие из которых были далеки от еврейства), но связывалось с материальными вещами.

Кашрут[4]. Требуется мясо, где его взять? В Советском Союзе достать невозможно. Надо каким-то образом добывать. Необходим «шойхет»[5] — тот, кто умеет резать.

Я учился у одного из учеников Изи Когана — резать кур. Я у него учился и даже сдавал «внутренний экзамен». На нем зарезал 52 курицы.

Мы ходили по канату Уголовного кодекса. Не было возможности делать «брит милу»[6] — не дай бог кто-нибудь помрет — членовредительство, врачи-убийцы.

Необходимо было добыть инструмент, обезболивающие. Я был ассистентом, помощником в тринадцати «брит мила» для взрослых. Это гораздо сложнее, чем младенцам. Мы прекрасно знали, что ходим по канату. Мы были вынуждены жить самостоятельной жизнью, положив, извините, «прибором» на власти. Если для тебя еврейство становилось важно, ты был вынужден создавать в той среде нечто, что нарушало закон.

Мясо быков добывалось покупкой у цыганского барона. Кашерно забивали их мы сами. Мясо рассылали разными хитрыми путями на поездах по всей России. Откуда у цыган брался скот, не стоило спрашивать. Существовали «цыганские колхозы», подпольные фермы, теневые, куда набирали людей, членов семей, гастарбайтеров, говоря современным языком, из средней Азии.

Это была теневая экономика для России. И если вы действительно ведете дела, там все было порядочно, честно, основано на слове. Расплачивались с ними джинсами, магнитофонами, которые привозили из-за границы, просто -деньгами. За это лет на десять сесть можно было. Хотя мясо продавалось, часто, ниже его себестоимости.

Нужно было заботиться о детях. Появились подпольные детские садики, у нас дома подпольный детский театрик. Детям показывали, и они рисовали истории из Танаха, сказки про Герша и пророка Илию…

Появился театр и для взрослых, где ставили спектакли на еврейские темы. Детский театрик не трогали, а взрослый закрыли. Однажды ставили «Масаду»[7]. В конце спектакля, звучат слова героя «Вы слышите эти шаги. Они идут, римляне» — Постучали в дверь: «Откройте, милиция!».

Добывали справки от врачей, что ребенку в детском саду нельзя есть мясо, — вспоминает Михаэль. — Находили работу, где не надо было выходить в субботу, организовывали кружки, преподавали иврит . Миша Бейзер водил экскурсии по еврейскому Ленинграду.

То есть, была параллельная реальность.

— В Эрмитаже лежала мумия египетского жреца, и когда мы ходили с дочками, я говорил: вот это и есть египетский фараон, который утонул в Красном море. Потом его оттуда вытащили, он высох и теперь его показывают[8].

Про Ленина говорил четырехлетней дочке, что это Аман. И при виде пионерского почетного караула с горнами у бюста вождя на Большом проспекте в праздник она плакала: «Не надо так гудеть, Аман плохой»

Дети тоже участвовали в спектаклях, лепили торт — дворец Ахашвероша[9], и съедали.

— Мы говорили детям: мы обязательно приедем в страну, откуда римляне прогнали нашу пра-пра-бабку. Но когда приехали в Израиль и получили домик в центре абсорбции, дочка сказала: «Вы говорили, что это старенький дом, из которого римляне выгнали пра-прабабушку. А посмотрите, какой он новенький, хороший. Его приготовили к нашему приезду? Ждали нас?»

Мы разревелись.

Ниспослание Сары Элиаш. Строительство Дома

…Наша небольшая группа приехала в Израиль в восемьдесят седьмом году. Большинство были связаны с еврейской традицией. С религией — часть да, часть нет, язык знали, кто больше, кто меньше. Внешне наша семья выглядела религиозной: черная кипа, жена в платочке. Но при этом мы не вписывались в здешнее представление о религиозной или светской семье. И это было ничем не лучше, чем в Советском Союзе, где надо было голосовать за нерушимый блок коммунистов и беспартийных.

Я носил черную кипу, условно относил себя к литовскому направлению, но при этом в День Независимости поднимал флаг и пел гимн государства Израиль (ха Тиква»), мечтал пойти в армию, как все. Утром учил иврит, а после обеда учился в ишиве. Я увидел в «черной ешиве» отношение к общепринятому в государстве: «шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте». С одной стороны, были неплохие преподаватели, хорошо учили, но во-многом, это был чуждый для меня мир.

И понял, что мне с ними не по дороге. Свою нишу я увидел в «вязаных кипах» — религиозно-сионистских группах, интегрированных в социум и прогресс.

Тогда это было мягче, никто в душу не лез, мальчики в армии шли в солдаты, девочки в медсестры. Средняя температура сочетала идейность и не религиозность. Последние годы национально-религиозный сионизм несколько «почернел», радикализировался. Первоначально я хотел стать крестьянином. Приехал с мыслью, что это я должен Израилю, а не он мне, хотя жена очень боялась идти в крестьянки. Мы первые месяцы жили в мерказ-клите и ездили по кибуцам[10] и мошавам[11]. Мы чуть было не стали членами одного из них, три недели работали в маленьком мошаве на юге Хевронской горы. Но однажды я заменял сопровождающего, повез автобус с новыми репатриантами в поселение Кедумим в Самарии и познакомился с директором школы, ее звали Сара Элиаш.

Она посмеялась над моим представлением, что все вновь прибывшие должны идти в коровник. Сказала, чтобы я не занимался глупостями, не ходил в толстовке и не крутил коровам хвосты, а был учителем. Сказала: «Тебя советская власть выгнала из учителей, так Израиль должен тебя принять».

…Я пошел в школу. Вошел в класс, взял в руки мел и чуть не расплакался. Это было на каникулах.

Директор сказала: я тебе помогу. Я хорошо знаю министра просвещения. Пойдешь к нему, я дам тебе записочку, ты подтвердишь диплом, сдашь экзамены — и тогда приходи в сентябре.

Я спал по два часа в сутки — с перепугу умудрился сдать экзамены на уже заканчивавшихся годичных курсах для учителей-репатриантов, и второго сентября приступил к исполнению обязанностей.

В Кедумиме была большая женская окружная гимназия — девятьсот человек. В каждом классе училось по директорской дочке У нее было 9 детей. «Имей в виду, — сказала директор, — если они провалят экзамены, я тебя сожру».

Я взял 10-11-е классы, сначала треть ставки. Потом половину, на следующий год еще больше, и мне помогли устроиться в министерство просвещения методистом. Мы проводили семинары в школах, разыгрывали разные ситуации и обсуждали, как работать с бывшими учениками советской школы. Пытались понять, чем отличаются израильские дети от советских. Так начиналась моя карьера.

Я с дуру поступил в аспирантуру, потом бросил, тяжело было, и вернулся туда уже через десять лет — школа стала трамплином для последующего. С директором, правда, поругался. Она была властной женщиной, а я «подрос». Но она сказала: ты хорошо преподаешь, я тебе найду другую школу. И я пошел в школу для мальчиков.

Это была сеть национально-религиозного образования, сочетавшего изучение религиозных дисциплин с общим образованием, получением аттестата зрелости.

Я работал в мужской гимназии поселка Итамар, это Самария.

Все наши дети шли в армию. Это было опасно. Когда я работал, арабы через ограду расстреляли группу ребят на спортплощадке, убили жену учителя, меня несколько раз обстреливали по дороге. Среди девочек, с которыми я тоже работал, было несколько убитых. В поселке Элон Море погибла семья нашего завуча — там много чего было, никто не знал, чем закончится день, не станет ли твоим последним.

Но при этом было ощущение, что ты участвуешь в космическом действе. Что мессия придет тогда, когда ты откроешь ему дверь. А чем мы ему открыли? Тем, что построили города, что посадили деревья, вырастили детей, что наши дети создают семьи.

Для многих «мессия» означало возрождение еврейского народа на своей земле.

Это действительно участие в чем-то большом.

Вы будете смеяться, мы жили вначале в маленьком временном «караванчике», наш дом был первым каменным в нашей части поселка, там жило всего 15 семей из 120 в «большом Кедумиме», но, строил его, частично, я сам. Нулевой цикл делали профессиональные мастера, а дальше, включая черепичную крышу, я делал сам.

Стоя вечером на «лесах» и штукатуря, я чувствовал, что строю свой Дом. И ты не песчинка, и дети твои не песчинки, а часть чего-то большого, космического.

Во-многом это была иллюзия, но хорошая. Для меня еврейство, иудаизм воплощались в реальном, от чтения Торы — до того, что укладываю кирпич, строю дом.

Творец сперва написал Тору, потом начал по ней творить.

Человек — это акт отражения.

Когда человек берет бревно и делает табуретку — он совершает подобное тому, как когда Господь творит.

Рав Кук, мистик, серьезный раввин, еще до образования государства, проповедовал, что светские люди — тоже часть божественного плана. Еврейский народ должен сам себя построить, трудиться, уметь себя защищать.

И так удалось прожить много лет — мы жили и ощущали себя в мире, и мы формировали его.

Из записок Михаэля

2000-2001 гг. «…По инерции стал у себя в папках на «компе» листать «еврейскую тему в России», вспомнился наш детский театрик на Бармалеевой улице в конце 70-х-начале 80-х, моя маленькая Элишева — как она пела там в мюзикле, играя служанку Эстер. И актеры тоже выросли. Интересно, где они сейчас? А я все еще помню их горящие глаза. Потухли? Или по-прежнему в них осталось что-то от тех искорок?

….В холодный вечер зимы 1982 года к старому дому на улице Марата в Ленинграде шли, оглядываясь по сторонам, маленькие группки людей, в каждой было, как правило, один-два ребенка, а в руках — свертки и сумки. Обычный вечер, обычной зимы. Но не совсем. В самом обычном доме с самыми обычными людьми происходило маленькое чудо — в старой питерской квартире с лепниной на высоченных потолках и заклеенными полосками газет оконными рамами — детей встречала не ёлочка с Дедом Морозом, а изумительный запах шкворчавших на сковороде на кухне картофельных «латкес». Не ватные белые, а настоящие, по большей части — темные бороды взрослых дядей в странных шапочках (и как только они не сваливаются) и странные кривые буквы…и много свечей в странных рогатых подсвечниках…

Ханука — вернувшаяся в том году (для ленинградских еврейских детей, во всяком случае) после, уже не знаю скольких, но долгих «краснознаменных» лет.

Лепка «ханукий» из круто посоленного теста, превращение в них обычных картофелин(говорят, что это чуть ли не геттовский обычай….не уверен, но явно — бедняцко-местечковый), игра в дрейдл-волчок (еврейское Монте-Карло со ставками на конфеты!); прикрепление (с завязанными глазами) носа(половинка картофелины со срезом, намазанного зеленой зубной пастой «Хвойная») к портрету Антиоха…песни…гербарий начала 20-го века с цветами Святой Земли, которые цветут где-то далеко.

И рассказ детям о том, что кроме вполне достойных Ильи Муромца и Александра Невского есть, оказывается, и не менее достойные братья Маккавеи. И о том, что кроме скрипочки, в руке может быть крепко зажат меч или лук. И о том, что и этим детям и взрослым есть, чем гордиться…своим.

А потом — раскрывались двери в соседнюю комнату, и проем становился сценой кукольного театра. И (вот уж не чаял А.С. Пушкин!) — персонажи «Сказки о рыбаке и рыбке» (был такой набор кукол), переодетые в древних евреев, открывают дверь в вернувшееся прошлое, с надеждой на будущее.

Как сейчас помню песню древнего «коммунистического воскресника»: «Сирийцы осквернили Храм. Он весь в грязи он весь ограблен. Что делать нам, что делать нам? — Лопаты в руки, тряпки, грабли! Мы мусор вывезем, и грязь мы вычистим. И нечисть всякую из Храма выбросим»… Да, не Пушкин, ну и что с того? Мы тогда еще не знали, сможем ли продолжить, не прервется ли и этот Вечер Чуда стуком непрошенных гостей — .все это было неважно…просто — чудесно пахли латкес, звонко смеялись дети и взрослые, поедались конфеты и выпивались принесенные папами-мамами (для себя) согревающие душу напитки, бренчала гитара, крутилась пленка в бобинах с Хава Нагила и «Папиросами»…и все это было в холодном Питере, в котором поднял свои копыта над пропастью Медный всадник…а над ним — кумачевое полотнище на городской мэрии. Но свечи горели — и Чудо продолжалось…и это тоже было Чудом.

…Есть известный ответ на каверзный вопрос: почему зажигают именно 8 ханукальных свечей? Ведь само чудо длилось 7 дней — в первый день масло в Меноре[12] горело обычным порядком, его как раз и было на этот один день в кувшинчике. В этой истории есть много странного…

Мы знаем, что чудо с маслом не упомянуто в Маккавейских книгах[13], нет о нем ничего и в Мишне[14]. Только Гемара[15] через 400 лет поднимает эту тему. И может быть не случайно — позади было отчаяние и боль, был разрушенный Храм и Великое восстание, смешанное с гражданской войной между частями народа, и полмиллиона погибших в восстании Бар-Кохбы. Впереди — мрак неизвестности, изгнание, рассеяние… Может быть именно тогда и пришел впервые (хотя он нигде на зафиксирован в ранние времена), такой простой ответ: Чудом — было то, что Менору вообще решились зажечь, надеясь, что она не погаснет.

А может быть можно и выкинуть последнюю часть предложения … ну что из того, что чудо бы не произошло. Означало бы, что тогда — не нужно зажигать? И не нужно тогда им (а значит — и нам) продолжения и комментариев: «Они решились зажечь» так же, как решились до этого — восстать, так же, как решались потом — выжить.

Как шили из тряпок куклы, вырезали картофелины, наполняя их подсолнечным маслом, надеялись и впадали в отчаяние, шли и падали, смеялись и плакали… и учились ждать, многие уже, имея к двум тысячам лет «коллективного рассеяния» еще и по 3-5-8 лет личного «отказа»…и обещания работника ОВИРа, что кости просителя сгниют в питерских торфах,— еще не зная, что впереди осталось пять-шесть лет до того дня, когда, подняв глаза на мачту с флагом над головой, — увидишь белое с голубым…а цветы из сухих станут живыми…и место плоских латкес займут на столе толстухи-пончики «суфганийот». Ведь надо же было жить, даже когда это кажется невыносимым.

Ансамбль Лехаим

— Спустя десять лет, в конце 90-х годов я первый раз приехал в Россию(от министерства образования Израиля), и у меня было ощущение, что я на машине времени хожу по странному миру, брожу по музею.

Дети у меня русского языка практически не знают. Первые годы я не разрешал детям говорить по-русски. Мне снились страшные повторяющиеся сны, будто я лечу на бомбардировщике и мне дали приказ сбросить бомбу — я смотрю, а подо мной наш дом на улице Бармалеева на Петроградской стороне.

Старшая дочь в шесть лет буквально стерла все, что было в памяти до приезда в Израиль, и начала жить с чистого листа. Мы даже испугались. Я вспоминал события еврейской жизни в Питере и выяснилось, что она их вытеснила — аресты вокруг, звонки, тревога, сборы…Жила двойной жизнью, в двух разных мирах: в детском саду говорили одно, дома — другое. А она хотела жить в одном мире.

Остальные малышки родились здесь.

Потом я спохватился, пытался вернуться к русскому языку, мы даже брали преподавателя.

За много лет я, конечно, растерял часть иллюзий. Иногда кажется, что Израиль разваливается на части изнутри в политических спорах, но в нем живут, одновременно, множество прекрасных людей. Народ может показать и удивительное единство (последнее мы видели после вторжения 7 октября).

В прошлом, когда все еще было «в запрете», в Питере начинали праздновать субботу. Несколько человек собирались на квартире Гриши Вассермана, приносили консервы, шпроты. Это был своеобразный клуб — пели песни, разговаривали на еврейские темы, знакомились — и, иногда это кончалось свадьбой.

Один кагэбэшник как-то сказал на «профилактической беседе» : «А вы знаете, что у Вассермана оргии устраивали?» — «Что вы, там чинно и благородно» — «А когда вы уходите?— «В десять вечера» — «Вот после этого все и начинается» — с чувством глубокого удовлетворения заявил он.

Евреям нужно было отделиться, осознать себя. В этом смысле суббота очень подходит. Суббота — один из дней недели, вроде как все — а происходит… сдвиг.

«Мы — не вы».

Это часть того, что «я от вас отключаюсь», что можно жить без государства. Альтернатива собственного существования. Даже не потому что враждебно этому «мы». Это создание собственного «мы». Это формирование коллективного и индивидуального «я».

…У нас был ансамбль «Лехаим», пели еврейские песни. Удалось провести несколько концертов в доме. Нас было четыре человека: скрипач, пианист на органоне, трубач. И чего мы не ожидали — это вызвало реакцию органов более жесткую, чем на сионистов. На четвертом концерте дом оцепили, а один из участников концерта получил срок. Он был парикмахер, к нему пришли, нашли неучтенный одеколон.

Другому пригрозили посадить в психушку, третьему — отправить детей в детдом. Меня просто помяли в проходном дворе.

И на вопрос — а что мы собственно делаем? — ответили: вы опаснее диссидентов. «У вас концерт, люди выходят и плачут. А советские люди должны смеяться».

Было совершенно непонятно, на чем можешь обжечься.

Из записок Михаэля

18.03.2022 г. «Среди моих знакомых, приходивших на экскурсии на природе, есть женщина — врач-педиатр и неонатолог. Она рассказывала мне, какие «незаметные для прессы» последствия имеют обстрелы из Газы для переживших их израильских детей, и чего стоит ожидать у этих детей в будущем. Услышал о диком рывке вверх случаев детского энуреза, неврозов, разной психосоматики. Про всякие последствия для еще не рожденных детей, матери которых пережили разовый шок или просто — непрерывное давление страха… Помню, как меня трясло, когда дома пытался все это как-то переварить для себя. Посттравма — страшная вещь. Она приходит зачастую через годы. И не только с падающими на Ашкелон, Беер-Шеву, или просто на дорогу вдоль моря — «Градами» и ракетами»

Красная черта

Я приехал в Израиль в тридцать шесть лет. Призывали до сорока — меня могли не призвать. Я очень хотел стать частью мира, в который приехал. Армия была для меня важна, я там увидел все срезы общества от замдиректора банка или депутата кнессета — до дворника. И от коммуниста до хасида. Я понял, что такое еврейский народ — они разные, но необходимо быть вместе.

Я был из Советского Союза и лез в бутылку. Армия научила меня терпимости в обществе. Терпимости не хватало. И опять же, ощущение — что ты часть целого.

Как в армии? Тебя в Израиле могут призвать лет до 25, а дальше, если тебя призовут, — будешь ходить на сборы от месяца до полутора. А если ты приехал в страну — идешь на два-три месяца, это курс молодого бойца, а дальше каждый год — на сборы, которые могут быть на базе, а могут и где-то в воинской части в горячей точке.

Я и в Газе был в начале 90-х, а иногда — патрулировали на джипах в Самарии, сопровождали автобусы, или что-то сторожили. Я от армии не бегал — иногда люди оправдывают себя, а мне было просто интересно. Среди разных людей.

Мы жили в палатке, большой палатке. Сначала в ПВО, а потом я был в патрульной службе в Самарии, двенадцать часов в патруле, в восемь возвращался домой. Было интересно — общаться, спорить, смотреть что-то. И потом армия была серьезным экзаменом меня на человека. Все время задаешь себе вопрос, где та красная черта. которую не должен перейти. Даже в критической ситуации. Не потерять в себе человека.

В Газе в 1991 году была очередная вспышка интифады, я попал в очень тяжелую ситуацию, пару раз наш джип поджигали бутылками с «коктейлем Молотова», бросали в нас.

А кидали — мальчишки, лет тринадцати-четырнадцати. Стрелять в них запрещалось, даже резиновыми пулями.

Но одного из пацанов удалось схватить. А толпа не давала, пыталась отбить. Но когда я его выволок, пацаненка этого, я увидел его глаза, в них был такой ужас… и расползлось пятно на штанах (он описался). Я тряс его и кричал: «Пойми ты!! Ты не виноват! Я не виноват! Арафат, сука, виноват!..» А он трясся, он испугался, думал, что я хочу его убить….

Все бывало. Но всегда ловишь себя на том, что ты не можешь от этого получить какую-то радость, и даже когда есть угроза твоей жизни, ты не имеешь право этого делать. Я четко знал, что это красная черта. Израиль был непрерывным экзаменом.

— В прошлом году весной наступил посттравматический синдром. Нахлынуло — похороны, бомбардировки… Знакомый врач объяснил, что даже у стариков — ветеранов второй мировой это происходит. Слава богу, израильтяне очень устойчивые. А среди нас есть те, кто видел настоящие ужасы серьезных израильских войн. Но никто из них не рвал на себе рубаху — а где ты, сука, был, когда я Кабул брал, или родину защищал, а ты водку жрал? Никто. Мы, израильтяне, устойчивая публика.

Может быть потому, что нам не приходится бывать в Афганистане, в Иране. Или, не знаю, просто потому, что необходимо жить. Если кто-то и лопается у нас, то это уход в ультра-левизну. А не в агрессию.

Такого явления — вы знаете что такое «афганский синдром»? — у нас нет. Толпу можно обвинить в пацифизме, но не в агрессии. Я видел людей, которые много пережили. Очень. Родители моих учеников участвовали в Шестидневной войне и в войне Судного дня. У меня были очень хорошие отношения с родителями учеников и учениц. Отец пятнадцатилетней девочки мог служить в 73-м. И другие, которые воевали в Ливане. Многое, что нас окружает…Мне было смешно — когда я был в патрульной службе, я служил с экскурсоводом с усами как у Тараса Бульбы. Иногда, в перерывах между патрулями, на армейском джипе мы ездили по Самарии по археологическим местам. Он мне показывал археологию, заезжали в арабские деревни, арабы таращили глаза…

Каргополье ты мое

— Знакомая рассказывала, что в вашей компании интересные люди. Какой— то психиатр…

— Иуда Кунявский, он заведующий отделением больницы. Его жена ходит по семитысячникам, поднималась недавно на пик Ленина.

Мы делаем пешие походы по горам, я водил вашу знакомую…

Я любитель, когда-то немного песни писал, в ансамбле играл, да, мы много, чем занимались. Много что делали. У нас была походная группа из отказников, уезжали на байдарах на Север, учили иврит. Это напоминало большевиков в ссылке, которые просвещали друг друга.

А сейчас …да, никак не могу втиснуться в израильскую жизнь из Лапландии, там было хорошо…

Скалолазанием занимался, горным туризмом. Водой я занимался серьезно, и зимними походами. Зимний поход — осознание, что человек может жить не привязанным к обществу. Это серьезная штука, я через это прошел.

И еще — серьезное влияние на решение уехать оказала Архангельская область, Каргопольщина. В 1986 году я и Авиталь, она работала в отделе редкой рукописной книги Академии наук — мы отправились в экспедицию к старообрядцам, которые в 17 век уехали, полностью отрезали себя от мира. Многие не имели паспортов, не брали в руки денег, считая, что это печать антихриста. Они жили в 17 веке, пережили гонения императора, потом Сталина — я видел их остатки. Это были люди, конечно, очень странные. Доводилось вести беседы. В Каргопольском районе я видел людей, которые живут по принципу «не вписываться», то, что я называю «я от вас отключаюсь». Это было мое первое столкновение с настоящей верой, за которую люди могут пойти на костер — я понял, это да…

Вера. И возможность оставаться собой.

И в 1988 году, когда мы подали в ОВИР, это вспомнилось, — говорит он.

Спустя время Михаэль опубликовал несколько рассказов. В том числе, «Каргополье ты мое» — непритязательные, бесконечно милые герои которого — приехавший в командировку в болотные края, вечно пьяный от водки «Лимонной» и портвейна «Лидия» инструктор обкома партии; некто в синих семейных трусах, с ног до головы покрытый татуировками, философствующий мужик с топором. И баба Груня из деревни Большие Кобели, лежащая на печи, впрочем, не какая-то там баба Яга — вполне цивилизованная, радующаяся подаркам из Ленинграда и любящая распевать городские романсы дама за восемьдесят лет. С местными, впрочем, особенностями. «…И тут баба Груня говорит совершенно спокойным голосом: «Ты, паренецек, не волнуйся — у меня хозяин имеется, домовой Хозяин, под печкой, он озоровать любит. Шалунишка. Ежели ночью тебя душить начнет, мохнатый такой, ты не бойся — это он так, озорует».

О разных мирах Израиля

Плавильный котел

— Израиль изначально создавался людьми из стран с разными культурами. При Бен-Гурионе была политика плавильного котла — создания одной нации из разных. Политика внедрения иврита продвигалась энтузиастами еще в конце 19 века. Но уже тогда в детском саду дети из разных стран говорили на одном языке. И основным языком их становился иврит.

А после котел стал «силоввым», насильственно впитывал разные культуры Израиля.

Посмотрите книгу Эли Амира «Петух искупления» — она написана по его детским воспоминаниям. Это время конца 40-х, когда все было по карточкам, люди жили в палатках. На евреев, приехавших из Ирака и Йемена смотрели как на малоразвитых. Был сильный пресс западно-европейских евреев.

Потом пружина распрямилась, в 60-70-е годы появилась идея поликультурности. Считалось, что мы имеем господствующую основу — сионизм, еврейскую культуру, что мы — евреи. Это и позволило создать общество.

Бен-Гурион, типичный социал-демократ, на полном серьезе считал, что когда мы будем строить общество справедливости, мы воплотим заветы библейских пророков.

Израиль мозаичен

…Идиш был задавлен. Только иврит! Но в 60-е годы прошел процесс Эйхмана[16]. Израиль открыл то, что пытались загнать далеко в прошлое. Шесть миллионов уничтоженных европейских евреев, их старались замолчать, люди не хотели об этом говорить. Машина уничтожения, которая открылась, изменила сознание.

У восточной общины появилась своя интеллигенция и рабочий класс. Начало выравниваться отношение к ашкенази и сефардам. Огромную роль сыграл приход к власти правых — Бегин и Шамир были первыми, кто провозгласили открытые двери восточным общинам. Странно, но правый Израиль держался в основном на низшем классе, а буржуев поддерживали социалисты.

В 70-е начинается вычленение этнических партий на религиозной основе. Партия «Шас» (Сефарды-хранители Торы) представляла евреев — выходцев из мусульманских стран. В высшие религиозные учебные заведения — литовские иешивы — начали принимать восточных евреев.

Сефардские евреи обладают более заметным «народным традиционализмом». Их высшая ценность — Тора, но с другой стороны, большая терпимость, принятие другой культуры. Человек может целовать ручку своего Раву, но, одновременно, — ходить на футбол в субботу, голосовать за представителя «не своей» партии. Это немного напоминает Россию: православие, но если дело касается истины — ищут у старцев.

Партия «шас» стала проповедовать сефардский национализм. А коммунисты в Израиле — арабы. Израильские коммунисты блокируются с израильскими исламистами. Израиль очень мозаичен…

И он состоит из клеточек.

Пока они не мешали, не дергали друг друга по мелочам, было неплохо. Я жил в поселке, где люди не ездившие по субботам, не мешали тем, кто ездит, где каждый умел уважать «иного» и чувствовать себя свободным.

А сегодня есть партии, которые воспринимают страну как будто арендовали у доброго папы. Возникли странные политические блоки. Сильнейшая поляризация, вплоть до армии — левое офицерство, правое, светское, религиозное…

Что за пределами поселка

Какой-то процент живущих в Иерусалиме, — в Тель-Авиве может не появиться. Директорам школ посылали грозные письма из министерства просвещения — с требованием отправлять учеников на экскурсии в Иерусалим. Потому что есть мнение родителей, что в Иерусалиме опасно, и что им, детям, в этом «Ватикане» делать…

Я знаю множество людей ни разу не побывавших за «зеленой чертой», на территориях. Одна совершенно серьезно объясняла соседке, что там люди не живут, а у них есть передвижные караваны — на них и передвигаются, чтобы создать впечатление многих поселений.

Очень многие не выходят за пределы своего поселка, не зная, что там.

— То есть миграция превратилась в супер-оседлость…

— В какой-то мере.

Когда был конфликт между Россией и Грузией, грузинские евреи стали отправлять детей в Израиль. И открыли класс для вновь прибывших — я в нем преподавал. И там были достаточно либеральные религиозные преподаватели, хотя и принадлежащие к хасидской группе.. Но я с изумлением узнал, что они представления не имеют о находящемся в 10 км от них поселке. Они видели водонапорные башни, но не знали, что там живут другие евреи. Только два парня, лет пятнадцати, сказали: «Ну, там живут какие-то сионисты».

Клеточки полезли в атаку

— Время изменилось. Нерелигиозные группы вмешиваются в то, во что раньше не вмешивались. Подали в Верховный суд, чтобы запретить в праздник Йом-Кипур перегородки в парке в Тель-Авиве (там проводилась массовая молитва) между мужчинами и женщинами. Это как если бы в России кто-то обратился с требованием разрешить молитву в мечети, не снимая ботинок. Или, положим, заходить женщинам в алтарь (но никто этого не запрещает).

Впервые Верховный суд Израиля вмешался в вещи, которые естественны: женщины молятся наверху, мужчины внизу. Пожалуйста, — если женщина очень хочет молиться с мужчиной, можно пойти в реформаторскую синагогу.

Крайние фанатики в городке Бейт-Шемеш даже пытались сделать отдельные тротуары для мужчин и женщин.

В итоге, грань между клетками размывается.

Верховный суд никто не выбирает, он выбирает сам себя и отменяет законы парламента. Государство пытается его ограничить, и у нас черти что творится.

Судебная реформа, из-за которой столько шума — это отмена права суда судить по «праву разумности», — сформулировал мой собеседник.

Ну, в этом, подумал я, мы Израиль сильно опередили…

Из переписки с Михаэлем

16.10.23.

— Мы часто хвалимся тем, что мы — народ Памяти, — пишет он. — Но почти за 40 лет жизни в Израиле пришлось убедиться в обратном. Похоже, память у нас избирательна…

Давайте вспомним то, что нас заставили забыть совсем недавнее. Смешно: про паление Второго храма, исход из Египта помним, а о том, Второго Храма, Исход из Египта помним, а о том, что многие сотни детей убиты совсем недавно, забыли… или нас заставили забыть… Сотни убитых детей за один день сейчас — страшно, но вот маленькая статистика, растянутая на два страшных года, 2000-2002: 104 ребенка убито, 809 — получили ранение тяжелой и средней степени. Тогда только в Иерусалиме пострадали 300 детей. Во многих случаях террор был специально направлен на детей.

Вот несколько примеров из огромного списка, который он собрал.

Взрыв в Дельфинарии в очереди подростков (20 убитых, День Защиты Детей, 1 июня 2001 г.).Теракт в Кфар-Даром 20 ноября 2000 года. Тогда был атакован школьный автобус. Семья Коэн: семилетний Исраэль потерял правую ногу, восьмилетняя Теила — обе ноги, 12-летняя Орнит потеряла ступню. Погибли двое взрослых, и еще пять детей получили ранения. 29 октября 2001 года террорист расстрелял из автомата Веред Ярими и Эфрат Бен-Цур возле автобусной остановки в Хадере. Обе чудом были спасены врачами (часть пуль застряло в толстых школьных ранцах с книгами). Они писали из больницы премьр-министру Шарону: «Мы не можем стоять на ногах, а нам так хочется танцевать..».

7 мая 2001 года, Коби Мандель (13 лет) и Йоси Ишран (14 лет) из Текоа (Иудейкая пустыня) сбежали с уроков погулять в ущелье возле развалин Лавры Харитона. Встреченные палестинские пастухи(похоже, что мальчики их видели раньше и не боялись) забили их насмерть камнями, разможжив им головы.

4 января 2002 года — террорист ворвался в зал торжеств в Хадере на праздновании бат-мицвы(еврейского совершеннолетия) 12-летней Нины Кардашевой. Убито шестеро, 34 ранено. 16 июля 2002 года — хорошо памятный мне теракт возле харедимного городка Имануэль в Шомроне В сотне метров от въезда в город заложили мину, автобус поврежден, пассажиры выбегают из него. Убийцы, одетые в форму нашей армии, в упор их расстреливают. 20 тяжелораненых, восемь убитых, среди них маленькая девочка и мальчик.

26 июля 2002 года — возле Псагот фатаховцы обстреляли машину семьи Дикшткейн. После того, как был убит отец(уже раненый, выскочивший с пистолетом), убийцы подошли и застрелили его жену Хану и девятилетнего сына Шува-Эльциона. Двое детей — Шломо и Адиэль были тяжело ранены. «Он посмотрел нам в глаза, засмеялся, сказал «Салям», и выстрелил».

28 мая 2002 года. Моя школа в Итамаре, 11 вечера. Дети играют возле школы на баскетбольном поле. Проникший во двор убийца подходит к ним и открывает огонь. Гилад Штиглиц, 15 лет, убит, остальные разбегаются, у убийцы — осечка. Он вбегает в общежитие детей и успевает застрелить двоих (17 и 16 лет), троих ранит.

Это наш бухенвальдский набат, только его голос быстро глохнет».

Читая собранное Михаэлем, медленно(быстро невозможно), слово за словом, продираясь сквозь числа, места, фамилии, спотыкаясь на каждом имени, я ощущаю, буквально зрительно: этот список — как постепенно разворачивающийся свиток. О чем он?

«Расскажи это детям своим!!!! — пишет Михаэль. — Расскажи и внукам !!! Вот оно… Это — оружие, которое привезли (легально) из Туниса боевики, оружие, переброшенное в Газу при бездействии Египта, это — наша слепота и глухота. Оно начало стрелять в 2000 году по приказу Арафата. Вот оно — «наследие» наших политиков.

Прекрасно помню, как смеялись над нами в середине 90-х, когда мы выходили в пикеты с плакатами «Не давайте им ружей». В 93 году правительством было решено: «На Западном берегу полиция при администрации Палестинской автономии будет обеспечена следующим оружием и снаряжением: а) до 4000 винтовок; б) до 4000 пистолетов; в) до 120 пулемётов: г) до 7000 единиц личного лёгкого оружия; д) до 45 бронированных колёсных транспортных средств…» Все это в 2000 году было брошено на нас.

И 7 октября 2023 года — тоже «наследие всей благодушной Европы и США, ООН и прочих. И нашей пропалестинской профессуры. И наследие разложившей армейское руководство глобальной «концепции разумности ХАМАС» и палестинского мира… В сентябре 2023-го. За считанные дни до катастрофы, было одобрено решение о передаче более 1500 единиц оружия, включая легкую бронетехнику, средства электронной борьбы и пр. для борьбы с террором…»

Тот детский список — постепенно разворачивающийся свиток. О чем он? О ребенке, который не станет взрослым. О народе, который находится на волосок от гибели. «Читайте свиток Эстер, вдруг да исчезнут те, чьих имен лучше не произносить»

А кто они, эти — «те»?

Они встречаются во все времена. В библейские и в советские, и сегодня их более, чем достаточно.

Но сами собой они не исчезнут. Время чудес прошло.

Примечания

* Единственная из книг Танаха (Священного писания), где ни разу не упоминается имя Всевышнего. В еврейской литературе существует предположение, что Он не отвернулся от своего народа, но прикрыл лицо — чтобы человек решил проблему собственными усилиями.

[1] Кобрин Владимир Борисович, советский историк, специалист по истории России XV–XVI веков.

[2] Имя Михаэль было выбрано Михаилом уже после репатриации.

[3] Слова, с которыми в древние времена евреи вышли из египетского рабства.

* Феликс Соломонович Кендель (Ф. Камов) — русскоязычный еврейский писатель. В СССР известен как юморист, один из соавторов легендарного мультфильма «Ну, погоди». Участвовал в движении евреев за репатриацию. В Израиле стал прозаиком и историком еврейского народа. Его книги по истории(«Книга времён и событий» в 6-ти томах, «История евреев в России и СССР» и др.) используются в школах как учебники. Лауреат нескольких литературных премий Израиля.

[4] Система ритуальных правил, определяющих соответствие чего-либо требованиям Галахи — еврейского Закона. В основе законов кашрута лежат заповеди Торы.

[5] Ре́зник, забойщик скота и птицы, одна из профессий, связанных с религиозными традициями еврейской общины.

[6] Брей мила — обрезание крайней плоти у мужчин.

[7] Древняя крепость у юго-западного побережья Мертвого моря, в Израиле. Считается символом мужества, героизма и борьбы за свободу.

[8] Согласно Торе и затем Библии, в XIV веке до н. э. армию фараона Эхнатона поглотила пучина моря, когда войско пыталось остановить исход евреев из Египта.

[9] Неизвестный персидский или мидийский царь, один из персонажей Книги Эсфирь.

[10] Кибуц — самоуправляемая сельскохозяйственная коммуна.

[11] Мошав — сельскохозяйственный кооператив.

[12] Священный семи рожковый светильник.

[13] Еврейские исторические книги.

[14] Древнейший после Библии сборник законов.

[15] Свод дискуссий и анализов текста Мишны.

[16] Адольф Эйхман, «архитектор Холокоста», глава специального отдела гестапо по еврейским делам, занимался «окончательным решением» еврейского вопроса. В 1960 г. был выслежен в Аргентине израильской разведкой «Мосад» и вывезен в Израиль. Признан судом виновным в преступлениях против еврейского народа, против человечества и военным преступником. В 1962 г. приговорен к смертной казни и повешен в городе Рамла. Тело его было сожжено, а пепел развеян над Средиземным морем за пределами территориальных вод Израиля. См. Электронная еврейская энциклопедия.