ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Южно-сахалинский офис компании «Сексон» удивил Майка своим размахом. Он ожидал увидеть здесь небольшую группу специалистов, человек двадцать или около того. Вместо этого перед ним предстало современное трёхэтажное здание, в котором размещалось не менее двухсот человек, в большинстве русские молодые ребята. Всё в этом офисе было сделано на западный образец.

Александр Матлин

АМЕРИКАНЕЦ МАЙКЛ ГРОСС

(продолжение. Начало в № 1/2026)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ТОГДА

10

Вызов начальника, как известно, не сулит ничего хорошего. Миша Гройсман, молодой инженер с грустными глазами и копной тёмно-рыжих волос, постиг это за шесть лет своего профессионального опыта. Поэтому, когда начальник отдела Борис Михайлович (в просторечии — Михалыч) Плотников позвонил ему по местной линии и сказал «зайди ко мне», Миша мысленно выругался.

Миша и Борис Михалыч были в приятельских отношениях и, когда никто не слышал, называли друг друга по имени и на «ты».

Начальник помялся, посмотрел в окно, потом говорит:

— Садись, чего стоишь?

Миша сел. Борис Михалыч ещё немного помялся, вздохнул и говорит:

— Закрой дверь.

Миша закрыл дверь и снова сел. Борис Михалыч говорит:

— Ты слышал, что произошло в Киеве?

— Конечно, слышал, — говорит Миша. — Киевские хлеборобы начали сбор

урожая на шесть дней раньше…

— Я не про это, — говорит Борис. — Ты слышал, что из Киевского отделения нашего института один е… э-э… один человек подал документы на выезд в этот… ну, сам знаешь, куда…

— Нет! — отвечает Миша самым категорическим образом. Можно сказать, режет наотмашь. — Не знаю! Не слышал! Не знаком! Не одобряю!

Он демонстрирует своё искреннее возмущение поступком этого человека. Миша не лицемерит. Он действительно возмущён. Потому что этот человек — его друг Лёвка Зайдман. Во время Лёвкиных командировок в Москву или Мишиных в Киев они много раз подолгу обсуждали то, что творится с некоторыми сумасшедшими евреями. Эти безумцы открыто заявляют, что хотят уехать в Израиль. И не просто заявляют. Они требуют, да, представьте себе — требуют, чтобы им разрешили покинуть любимую советскую родину. А некоторые таки уезжают! Миша и Лёвка говорили об этих людях шёпотом, со страхом, к которому подмешивалось восхищение их безумием. И вот теперь Лёвка сам оказался таким же безумцем. А Мише не сказал ни слова, скотина. И Миша должен узнавать об этом из посторонних источников.

— Понимаешь, — говорит Борис, и голос его вдруг снижается до минимально уловимой громкости, — понимаешь, у нашего директора из-за этого большие неприятности по партийной линии. И он предупредил всех начальников отделов. Если у кого-то в отделе кто-нибудь уедет, тот начальник сразу полетит с работы. Понял? Прямо так и сказал: сразу полетит.

Начальник смотрит на Мишу в упор широко раскрытыми от страха глазами. Он не еврей, он член партии, он безупречно чист. Правда, злые языки говорят, что всё-таки в нём есть порча. Что он чуть-чуть, самую малость того… с евреинкой. Поэтому он ещё ретивее остальных начальников блюдёт стерильность советского учреждения. Но для Миши он всё равно приятель, Борис, Боря. Или даже Борька. Миша говорит:

— А ты умеешь летать?

— Дурак, — говорит Борис. — Тут не до шуток. Скажи мне честно, ты сам-то не того… не помышляешь?

— Нет! — говорит Миша, глядя честным, открытым взором в зрачки начальника. — Не помышляю! Не одобряю! Категорически осуждаю!

— Правда? Не помышляешь?

— Святая правда.

— Ну и дурак, — говорит начальник со вздохом. — Можешь идти.

11

Миша выходит из кабинета, и у него начинает кружиться голова. Что же это творится? До сих пор витали слухи о каких-то незнакомых людях. Ну, и Бог с ними. Мало ли придурков на свете! Но теперь — Лёвка! Это значит, что и он, Миша тоже может?… Нет, это исключено. У Миши начинается раздвоение личности, и он вступает в мучительный диалог с самим собой.

— Может быть, это и есть выход из положения? — осторожно говорит он себе. — Не надо будет лгать и клясться в любви к родине, которая тебе, на самом деле, отвратительна. Не надо будет публично осуждать Синявского и Даниэля, которыми ты восхищаешься, и поддерживать вторжение советских войск в Чехословакию, от которого ты в ужасе. Не надо будет бессмысленно мечтать увидеть мир, зная, что эта мечта никогда не сбудется.

— У тебя семья, — сурово отвечает себе Миша. — У тебя родители. У тебя налаженная жизнь, приличная зарплата, отдельная квартира. И ещё есть подруга — Алка. На работе тебя уже больше не уговаривают вступить в партию. Что ещё надо? Живи и радуйся.

— Вот именно, семья, — возражает Миша. — У тебя когда-нибудь будет своя семья. Будут дети. Что их ждёт в этом лживом, антисемитском обществе, кроме унижения?

И так далее. Этот безмолвный мучительный диалог продолжается многие дни и месяцы. Наконец, Миша решается поделиться с родителями. Как бы к слову, полушутя он рассказывает им об этих ненормальных евреях, которые хотят официально уехать в Израиль. Но родителей не проведёшь. Кто-кто, а уж они-то понимают, что Миша не шутит и говорит не о посторонних евреях, а о себе самом. Их реакция тоже предсказуема. Мама уходит на диван и начинает тихо плакать. Папа хватается за сердце и кричит:

— Я так и знал! Он хочет нас убить!

Внутрисемейные переговоры длятся ещё полгода. В какой-то момент Миша понимает, что идея уехать из Советского Союза уже не идея, а принятое решение, но его это больше не пугает. Родители продолжают кричать, плакать и категорически отказываются ехать с Мишей. Но уже начинают задавать конкретные вопросы вроде:

— В этом самом… вашем… ну, куда ты едешь, как там с продуктами? А там жилплощадью обеспечивают?

Луч надежды прорезает тьму. Миша понимает, что сопротивление сломано. Противник капитулировал. Правда, ещё остаётся Алка, Аллочка. Миша её, конечно, любит, но не настолько, чтобы на ней жениться. Миша вообще не хочет жениться. Значит, лучше пока ей ничего не говорить.

12

С этого момента круг Мишиных друзей начинает меняться. Появляются новые знакомые, которые называются диким, ранее не существовавшем в русском лексиконе словом подаванты. Это те, кто собирается подавать документы на выезд в Израиль, и те кто, уже это сделал. Хотя, первую группу правильнее было бы называть замышлянты. Есть ещё отъезжанты, это счастливчики, получившие разрешение. И, наконец, отказники — люди, которым не повезло. Они вызывают восхищение и жалость. За них страшно. И подаванты, и, особенно, отказники — бесценные источники информации для замышлянтов.

В Москву приезжает Лёвка Зайдман оформлять документы на выезд. До этого он более полугода сидел в отказе, заполняя свою жизнь сочинением жалоб и петиций и кое-как питаясь на скудную пенсию папы.

Миша на него больше не обижается. Лёвка уже отъезжант, человек высшей категории, на которого Миша смотрит снизу вверх. Лёвка эксперт, он знает всё, а Миша — пока ничего.

— Ты уже получил вызов? — говорит Лёвка тоном профессора.

— Что это такое?

— Как что? Приглашение из Израиля от твоих родственников, с которыми ты хочешь воссоединиться на земле предков. Без него у тебя не примут документы.

— У меня нет родственников в Израиле.

— Ни у кого нет, — говорит Лёвка. — В зависимости от того, кто пришлёт тебе вызов, мужчина или женщина, ты заявишь, что это твой дядя или твоя тётя. И ты желаешь с ним или с ней воссоединиться.

— А как я это докажу?

— Ничего не надо доказывать. Все и так знают, что это враньё.

— Зачем тогда нужны родственники в Израиле?

— Так полагается, — назидательно говорит Лёва. — Софья Васильевна хочет покупать в Америке зерно по сниженной цене. А проклятые американцы не хотят продавать ей зерно, если она не будет выпускать евреев. Вот нас и выпускают. Но при этом делают вид, что эмиграция евреев — это не политическое бегство, а просто воссоединение семей. А то, не дай Бог, другие тоже захотят. Теперь понятно?

— Понятно, — говорит Миша, чтобы не обидеть Лёву. — Я думал, что она — Сара Вениаминовна.

— Можно и так. Главное — запомни, что ты её любишь и предан ей всей душой. Но с дядей не поспоришь. Приходится ехать.

— Как? Покидать родителей, чтобы воссоединиться с дядей, которого я никогда в жизни не видел?

— Именно. Дядя тебе родней всех. Ты без него не можешь жить.

— А как он оказался в Израиле?

— Эту историю ты должен придумать, написать, и подать вместе с документами. Не бойся, всё равно её никто не будет читать.

— Понятно, говорит Миша. — Как получить вызов?

— Это я устрою, — важно говорит Лёвка. — Дай мне свой адрес.

Он достаёт записную книжку, записывает Мишин номер дома и ставит рядом какие-то буквы и цифры. Потом перелистывает несколько страниц, записывает номер квартиры и с ним какие-то цифры и буквы. Потом проделывает то же самое с названием улицы и с почтовым кодом.

— Это я зашифровал, чтобы при обыске на границе не узнали, — говорит он с гордостью. — Видишь, вот твой номер дома, а с ним рядом твои инициалы и номер страницы, на которой записан номер квартиры. Никто не догадается.

Позже Миша узнал, что Лёвка зря тратил свой могучий интеллект на эти ухищрения. Мишин адрес не нужно было шифровать и тайно провозить через государственную границу. В Москве, в Голландском посольстве, которое тогда представляло интересы Израиля, сидела за окошком красивая русская девка с безучастным лицом сфинкса. Каждому отъезжанту, который приходил за выездной визой, она говорила:

— Вызовы нужны для кого нибудь? Давайте список.

Ей давали список людей, желающих получить вызов из Израиля, и всего через несколько дней заветные вызовы приходили им по почте. Похоже, что их печатали в Москве на Лубянке.

Когда Миша вынул из почтового ящика конверт с вызовом, у него перехватило дыхание и на мгновение остановилось сердце. Это был страх, смешанный с восторгом. Он понял, что в этот момент кончилась его первая жизнь, а вторая, которая ещё не началась, погружена в густой туман неизвестности. Прибывший по почте вызов был на самом деле вызовом, который Миша бросал обществу, так и не сумевшему вылепить из него послушного советского патриота.

Миша долго изучал вызов, пытаясь понять, кто этот родственник, мужчина или женщина. Израильское имя не выдавало пола. В конце концов, решив, что это дядя, он приступил к сочинению истории их родства. Два дня он распалял своё творческое воображение. Допустим, так: была война. Был побег из немецкого концлагеря. Было крушение поезда. Был шторм на море. И любимый дядя разлучился со своим родным братом, то есть Мишиным отцом… Стоп. Тогда у него должна быть такая же фамилия, как у Миши. Не годится. Значит, это не любимый дядя, а любимая тётя. Тётям свойственно менять фамилии. В конце концов, получилась замечательная приключенческая история с детективным оттенком, почти литературный шедевр.

Миша с гордостью показывал свою историю друзьям-замышлянтам. Они завидовали и просили его сочинить для них что-нибудь похожее. У Миши, кроме богатого воображения, была пишущая машинка, и он никому не отказывал. Ему нравилось это занятие. Теперь он с утра до вечера строчил волнующие истории о разлучённых родственниках и их нелёгкой судьбе, забросившей их в далёкий враждебный Израиль. Ах, если бы впоследствии он мог добраться до архивов на Лубянке! Он бы издал целое собрание сочинений из этих историй и, конечно же, получил бы Нобелевскую премию по литературе.

13

Лёвка уехал, но к этому времени Миша уже варился в кругу подавантов. В поисках свежих новостей можно было пойти на улицу Архипова, где возле синагоги всегда толпилась кучка отказников. Среди них непременно присутствовал хронический отказник Арнольд, занудный, толстогубый, картавый еврей, фамилии которого никто не знал. Арнольд был бесценным кладезем информации.

— Обязательно пХинесите спХавку от Ходителей, — говорит Арнольд. — Что они не восХажают пХотив вашего отъезда. Без неё документы не пХинимают. СпХавка должна быть завеХена в домоупХавлении.

— А если они возражают?

— Что значит если? — говорит Арнольд, пожимая плечами. — Конечно, они возХажают. Как они могут не восХажать? Если ваш отец подпишет такую спХавку, его выгонят с Хаботы. Он должен написать, что категоХически, понимаете, обязательно, чтобы категоХически, возХажает пХотив вашего отъезда. А потом добавить, что матеХиальных пХетензий к вам не имеет.

— А если человеку семьдесят лет, и его родители давно умерли?

Арнольд никогда не улыбается. Он долгим, изучающим взглядом смотрит на умника, задавшего коварный вопрос. В этом взгляде усталая брезгливость. Наконец он снисходит до ответа:

— Не думайте, что вам повезло. Это ещё тХуднее. Тогда вам надо пХедоставить спХавку, что они действительно умеХли, и когда умеХли, и где похоХонены.

Позже Миша ближе познакомился с Арнольдом, и они стали встречаться за пределами улицы Архипова, иногда у Миши дома. К себе Арнольд никогда не приглашал из гуманных соображений. Арнольда “пасли”; это значило, что у его подъезда обычно околачивался “топтун”, который засекал всех, кто приходил к Арнольду. Этот унылый, картавый Арнольд, как выяснилось, был учёным с мировым именем, доктором наук, занимавшем важную должность в институте ядерной физики и имевшем особую, выше первой, форму допуска, то есть высшую категорию секретности.

От Арнольда Миша узнал, что по новым правилам теперь нужно предъявлять характеристику с места работы. Арнольд объяснил это так:

— НавеХно, хаХактехистика нужна для Софьи Васильевны, чтобы она знала, кто хочет её покинуть. Если ты хоХоший Хаботник, то тебя нельзя отпускать. Ей самой нужны хоХошие Хаботники. А если ты плохой Хаботник, тогда дХугое дело. Тогда тебя нельзя отпускать, чтобы ты не позоХил Софью Власьевну за гХаницей. Понятно?

— Не очень.

— А может быть, хаХактехистика нужна для Голды МеиХ, — продолжает развивать мысль Арнольд. — Если ты хоХоший Хаботник, то она тебя впустит в ИзХаиль, чтобы ты помогал ей стХоить социализм. А если плохой, то она тебя впустит, чтобы пеХевоспитать в хоХошего стХоителя социализма.

— Как она может меня впустить, если меня не выпустят?

Арнольд пожимает плечами и закатывает глаза.

— Их вейс? СпХоси меня что-нибудь полегче.

14

Три дня Миша собирался с духом перед тем, как попросить на работе характеристику. Это значило — открыто объявить о том, что он собирается покинуть любимую родину. Мысль об этом — не о том, чтобы покинуть родину, а чтобы попросить характеристику, — бросала его в холодный пот. Но деваться было некуда, путь к отступлению был отрезан.

И вот на четвёртый день Миша выжидает момент, когда его начальник Борис один в кабинете, входит и закрывает за собой дверь.

— Привет! — радостно говорит бедный, ничего не подозревающий начальник. — Ты уже знаешь? Все про тебя только и говорят. Поздравляю!

— С чем? — шепчет Миша помертвевшими губами.

— Ты что, правда не знаешь? — говорит начальник, которого прямо распирает от восторга. — Я подал на тебя. Чтобы повысить тебя в должности и прибавить зарплату. И как раз сегодня тебя утвердили. Теперь ты будешь получать на десять рублей в месяц больше. Поздравляю!

У Миши начинает кружиться голова, и он чувствует, как подступает рвота.

— Спасибо, — выдавливает он сквозь спазм в горле. — Уже поздно.

Мишин начальник, конечно, глуп, как все начальники, но соображает быстро. Лицо его белеет так, что в кабинете становится светлее.

— Ты что? — хрипло говорит он. — Ты… это…да?..

— Да, — говорит Миша. — Это самое. Мне нужна характеристика с места работы.

Мише показалось, что в воздухе запахло серой. Борис заметался по кабинету. Сначала он почему-то схватил телефонную трубку, но сразу положил её на место. Потом подскочил к двери и запер её на ключ. Потом выглянул в окно. Наконец, он вернулся на своё место и прошипел:

— Я тебе, гаду, специально прибавку к зарплате выбил, чтобы ты никуда не рыпался. Я тебе дал тему диссертации и позволил её делать на основе наших исследований. Тебе, гаду, до защиты меньше года остаётся. А ты… Ты понимаешь, что теперь со мной будет?

Миша сидит, опустив голову. Ему стыдно. Ему жалко Бориса, хоть он и начальник. В его лице Мише жалко всех советских начальников, которые искренне уверены, что евреи уезжают исключительно оттого, что им не хватает десяти рублей в месяц.

— А тебя-то за что? — бормочет Миша. — Что ты такого сделал?

— Ты что, не понимаешь? Я тебя плохо воспитал! Или ещё хуже — проглядел врага!

— Ну, извини, — говорит Миша. — Характеристику дашь?

— Слушай, — говорит Борис, немного успокоившись, — будь человеком, уволься с работы. Тебя всё равно выгонят. Но до этого тебя надо будет разбирать на общем собрании. Потом меня будут разбирать на партсобрании. Потом меня вызовут в райком. Сам знаешь, чем это кончится. А у меня семья…

Миша не знает, что ответить. Он чувствует себя негодяем. Он говорит:

— Ладно, я уволюсь. Но это не поможет. Они требуют характеристику с последнего места работы. Тогда дашь?

— Посмотрим, — говорит начальник. — Это — как райком распорядится. Вот бумага. Давай, пиши заявление. Две недели протянешь?

— Зачем?

— Затем, что больше двух недель я не имею права тебя задерживать. А если отпущу раньше, это может вызвать подозрение, что я что-то знал.

Две недели спустя Миша перестаёт ходить на работу, и в награду за проявленную чуткость получает характеристику. Похоже, что над её содержанием трудился весь партком, а может, и весь райком партии. Там сказано, что он, Миша, хороший специалист и никогда не опаздывает на работу. Но в общественной жизни пассивен, не проявляет должного энтузиазма, избегает митингов в защиту мира и отказывается ходить на праздничные демонстрации под предлогом простуды. В общем, характеристика Мише понравилась, хотя немного беспокоило, как отнесутся к его политической пассивности в ОВИРе и в Израиле.

Теперь Миша был готов к подаче документов. Собраны справки, фотографии, подлинники документов о рождении, образовании, о родителях и дальних родственниках. Он уже знает, куда нести весь этот кошмар. Он знает, что там, в заветном ОВИРе сидят две мегеры с неправдоподобно зловещими фамилиями: Израилова и Акулова. Он знает, которой из них лучше сдавать документы, и как отвечать на её провокационные вопросы.

Но тут Арнольд приносит на улицу Архипова свежую новость. ОВИР уже не справляется с потоком изменников родины, желающих уехать на землю предков. Поэтому отныне документы на выезд в Израиль нужно будет подавать не в главный ОВИР, а в районное отделение милиции по месту жительства. Хорошо это или плохо, никто пока не знает. Но зато все знают, что скоро в Москву приедет президент США, а это значит, что назревает большой выброс евреев. Так советская власть будет демонстрировать соблюдение прав человека, чтобы покупать зерно в Америке по сходной цене. Надо спешить. Как Мишу учили в детском саду, в школе и в институте, товарищ Ленин сказал: “Сегодня будет слишком рано, а завтра будет слишком поздно”. Или что-то в этом роде.

И вот, одевшись поприличнее и, на всякий случай, поцеловав маму, Миша отправляется в районное отделение милиции.

15

Арнольд не обманул. Действительно, в районном отделении милиции появилась специальная комната — районное отделение ОВИРа. На двери написано: «Лейтенант Козлова». Инициалов нет. Миша вежливо стучит и вежливо входит. За столом сидит мрачная, но довольно привлекательная молодая особа в милицейской форме, явно не ожидающая никаких визитов. Позже Миша понял, что он был первым в её жизни евреем-подавантом. Но в тот момент, когда он постучал в дверь, она ещё не знала, зачем он пришёл.

— Вам чего? — спрашивает она угрожающим тоном.

Миша делает вдох и говорит, наполняя свой голос дружелюбием:

— Здравствуйте. Я хочу подать документы на выезд в Израиль на постоянное место жительства.

Чуть не сказал “жидельства”.

Реакция оказывается совершенно неожиданной и ошеломляющей. Товарищ Козлова вскакивает со стула, одёргивает гимнастёрку и радостно блеет:

— Как же, как же, конечно, конечно! Садитесь, пожалуйста!

Её суровое лейтенантское лицо сияет счастливой улыбкой, и Миша начинает догадываться, что, в связи с предстоящим визитом президента США, по районам была спущена директива, которая, наверно, звучала как-то вроде: “Жидам в настоящее время не хамить”.

Миша садится, и товарищ Козлова, продолжая сиять, кудахчет сахарным голосом:

— Ну, ну, давайте, давайте, посмотрим ваши документики.

Она начинает любовно перебирать Мишины бумаги, не переставая ласково приговаривать:

— Так, справочка… Хорошо… Ещё справочка… Очень хорошо… А это характеристичка с места работы… Замечательно… Фотографички… Это вы. Очень хорошо получились. А вот и справочка от папочки с мамочкой…

Она начинает читать вслух: “Мы категорически возражаем против отъезда нашего сына…” Тут она осекается и смотрит на Мишу с ужасом.

— Как? Они возражают?

— Ничего, ничего, — Миша пытается успокоить товарищ Козлову. — Читайте дальше. У них нет материальных претензий.

— Это хорошо, — одобряет Козлова. — Но всё равно, как они могут возражать? Что это за родители? Вы им сын или нет?

Её обвинения кажутся Мише несправедливыми. Ему обидно за папу с мамой.

— Между прочим, мой папа, — объявляет он с гордостью, — член коммунистической партии с довоенным стажем, чтоб вы знали. Он до глубины души возмущён антипатриотическим поступком своего сына. Но материальных претензий ко мне он не имеет.

Тут товарищ Козлова умолкает, понимая, что хватила через край и что спущенные сверху инструкции не предусматривают такого извращённого проявления вежливости.

Миша и товарищ Козлова расстаются лучшими друзьями, и он не понимает, как они дальше будут жить друг без друга. Но дело сделано: поданы документы, сожжены мосты, и теперь Миша — подавант. Остаётся ждать — или разрешения, или отказа.

16

Из надёжных источников Миша узнаёт, что сейчас люди получают разрешения через полтора-два месяца после подачи документов. Это невиданно короткий срок. Софья Васильевна явно хочет угодить президенту США и покупать пшеницу по дешёвке. Значит, нужно суетиться. Как сказал товарищ Ленин… Впрочем, это Миша уже вспоминал. Наступает горячая пора. Что-то вроде сборки урожая, к которому приступили киевские хлеборобы.

Среди подавантов-отъезжантов намечается скрытый раскол. Одни остаются преданными идее сионизма и строительства светлого будущего на земле предков. Другие начинают колебаться. В конце концов, на самом деле их прельщает не столько земля предков, сколько возможность свалить из благословенной родины. Миша уже решил, что он поедет в Америку. Во-первых, это родина джаза. Миша обожает джаз. Во-вторых, Миша учил в школе английский, это пригодится. И, наконец, самое привлекательное: путь в Америку лежит через Вену и Рим.

Значит, надо выяснить, что является дефицитом в Австрии, Италии и в Америке. Потом узнать, можно ли этот дефицит вывозить из страны. И, наконец, пытаться этот дефицит достать, что непросто. Если у них это дефицит, то здесь, в стране победившего социализма, — тем более. Впрочем, здесь всё дефицит. Потолкавшись несколько часов на улице Архипова, Миша обретает бесценную информацию. Оказывается, в Америке пользуется большим спросом русская энциклопедия Брокгауза и Эфрона издания в 1890-1907 гг. Американцы просто не могут жить без энциклопедии Брокгауза и Эфрона. Продав её, можно запросто купить подержанную машину. И ещё в Америке плохо со стиральным порошком. И с пододеяльниками. И с тульскими самоварами. Всё это надо везти в Америку, чтобы разбогатеть. А в Италии хорошо продаются фотоаппараты “Зенит Е”, матрёшки, палехские шкатулки, посуда «Гжель», чёрная икра и советские социалистические презервативы.

Нужны также чемоданы. Много чемоданов. Иначе не в чем будет везти дефицитные товары. Но чемоданы сами по себе — тоже дефицит. На помощь приходит могущественный Арнольд. Его родственница работает в парфюмерном магазине, и может устроить польские духи или болгарскую зубную пасту. Сами по себе, духи и паста не представляют ценности, но их можно подарить девушке, которая работает продавцом в магазине чемоданов. За это девушка обещает позвонить, когда завезут чемоданы. И если на следующий день рано утром занять там очередь, то чемоданы обеспечены.

Всё срабатывает, как по маслу. Арнольд достаёт духи, девушка звонит, и наутро Миша занимает очередь за чемоданами. Он чувствует, будто оказался возле синагоги: вся очередь состоит из знакомых и полузнакомых подавантов и отъезжантов. Значит, девушка позвонила всем. Можно представить, какое количество польских духов и болгарской пасты у неё скопилось.

17

Оказывается, достать какой-либо дефицит — это только полдела. Надо ещё знать, что можно и чего нельзя вывозить из страны, и заранее к этому подготовиться. Многие вещи, как, например, предметы старины, нельзя. На некоторые вещи, как, например на дефицитного Брокгауза, надо получать разрешение на вывоз и платить за это приличную пошлину. И вообще, на вывоз книг, изданных до определённого года (кажется, до 1948) нужно разрешение, если только они вообще не запрещены. У Миши таких книг тьма. Что теперь делать?

Но главное даже не в этом. А в том, что самые важные документы вашей жизни, такие как свидетельство о рождении, диплом, свидетельство о браке и т.п., вывозить из страны нельзя. Почему — этого никто не знает. Наверно, чтобы враг не узнал, как они выглядят, а то он начнёт их подделывать и снабжать ими своих шпионов. В общем — нельзя. Но, к счастью, разрешается перепечатать содержание документов на пишущей машинке и потом заверить это в Министерстве то ли иностранных, то ли внутренних, то ли ещё каких-то дел. У Миши есть пишущая машинка, но он не может сам перепечатать документы. Их не примут. Перепечатывать должна определённая машинистка, которая знает, как следует располагать текст, чтобы министерство этих важных дел приняло и утвердило документ.

Нельзя вывозить фотографии людей в военной форме. У любого человека, живущего в Советском Союзе, полно таких фотографий. Либо он воевал на фронте, либо служил в армии, либо его родители или дяди и тёти воевали. Вывозить нельзя. Враг узнает, как выглядит наша военная форма и начнёт её подделывать с целью засылки шпионов. Враг хитёр.

Нельзя вывозить фотографии, на которых изображён город или люди на фоне городских домов. Врагу только того и надо — узнать, как выглядят дома в наших городах, чтобы их завоёвывать. Враг хитёр.

Нельзя также вывозить картины. Никакие. В Советском Союзе искусство принадлежит народу. Среди обитателей улицы Архипова ходила история какого-то неизвестного художника, который то ли по глупости, то ли по незнанию хотел вывезти в Израиль несколько своих лучших картин и был остановлен на таможне. Ему объяснили, что произведения искусства вывозить нельзя, они принадлежат народу.

— Какому ещё народу?! — кричал художник, обливаясь слезами. — Это же моё! Я это сам рисовал!

Он работал над этими картинами много лет. В них была его душа и вся его жизнь.

— Не разрешается, — отвечал вежливый таможенник. — Вот приедешь в свой Израиль, там и рисуй сколько хочешь.

Рассказывали, что несчастный художник прямо на глазах у толпы провожающих впал в истерику, начал рвать и топтать свои картины и хотел себя поджечь. Пожар был предотвращён с помощью огнетушителя, которым огрели нарушителя по башке.

У Миши соприкосновение с таможней прошло без конфликта. Накануне отъезда он приехал в аэропорт Шереметьево сдавать багаж, который наутро должен был лететь с ним в Вену. Дело было поздно вечером. Аэропорт был безлюден. За стойкой, где принимали багаж, дремал дежурный таможенник, а неподалёку три полупьяных молодчика, громко матерясь, перетаскивали чемоданы из одной груды в другую, очевидно, сортируя их для погрузки в самолёты.

Таможенник кивнул Мише в знак приветствия, попросил документы, покосился на мишины чемоданы и сказал вполголоса:

— Ну, рассказывай, что у тебя там такого… незаконного.

— Да вроде ничего, — испуганно отвечал Миша, хорошо осведомлённый о том, что можно и чего нельзя провозить.

— Жаль, — огорчился таможенник.

Миша приготовился к тому, что сейчас начнётся самое страшное — шмон, то есть таможенный досмотр с перетряхиванием чемоданов и придирчивым изучением их содержимого. Но, к его удивлению, этого не произошло. Таможенник подозвал одного из матерившихся молодчиков, велел ему взвесить мишины чемоданы и после этого потерял интерес к их обладателю. Молодчик взял дело в свои руки.

— Значит так, — сказал он, густо дыхнув водочным перегаром. — У тебя излишек веса сто пятьдесят килограмм, но я запишу только пятьдесят, понял?

Он достал из кармана пустую пачку от сигарет «Дукат», вручил её Мише и сказал, понизив голос:

— Теперь слушай внимательно. Иди в кассу и заплати за свой багаж сколько положено, включая перевес. Пока будешь платить, положь три сотни в эту пачку. Тебе дадут квитанцию за оплаченный багаж, и ты отдашь её мне вместе с пачкой сигарет. Понял? Не вздумай экономить. Если в пачке не будет трёхсот рублей, завтра твой багаж никуда не улетит.

Миша в точности выполнил инструкции пьяного молодчика. Его немного пугало, что незаявленные сто килограммов были в багаже у каждого пассажира, и перегруженный самолёт не сможет подняться в воздух. Страх оказался напрасным. На следующий день самолёт «Аэрофлота» благополучно взлетел и увёз Мишу в Вену, навстречу новой жизни, о которой Миша не имел ни малейшего представления.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ТЕПЕРЬ

18

Майкл решил не звонить и явиться без доклада. Вестибюль здания, где он когда-то работал, выплыл из тумана воспоминаний. Широкая лестница, которая сделала бы честь дворянскому особняку, упиралась в площадку и далее раздваивалась. На площадке стоял постамент, когда-то, видимо, увенчанный бюстом Ленина, ныне сменившимся на вазон с орхидеей. Офис директора, или, как его называли, генерального менеджера, располагался на втором этаже. Он был легко узнаваем по тяжёлой дубовой двери, украшенной сияющей медной пластинкой с именем обитателя.

Секретарша, толстая немолодая женщина с густо накрашенными малиновыми губами, спросила «по какому вопросу?», на что Майк ответил «это конфиденциально» и вручил ей свою визитную карточку. Взглянув на карточку, секретарша засунула голову в кабинет босса и сказала:

— К вам какой-то американец. Впустить? И, повернувшись к Майку, жестом предложила войти.

Встретиться с человеком, которого не видел тридцать пять лет — это тяжёлое испытание. Майк собирался с духом два дня прежде чем на это решиться. И вот теперь перед ним был его старый, полузабытый босс и друг, обезображенный временем, но всё ещё узнаваемый. И лицо, и тело его казались как-то карикатурно раздутыми, но эта раздутость удивительно сохраняла форму головы, выражение глаз, очертание губ — всё то главное, что создаёт образ человека.

Всей тяжестью своего постаревшего тела Борис поднялся из-за стола и пошёл навстречу Майку, приговаривая:

— Здравствуйте, здравствуйте, приятно познакомиться, надеюсь, вы говорите по-русски, это хорошо, а то, знаете, мой английский… не очень, не хватает времени его улучшать, садитесь, садитесь, пожалуйста…

Он улыбался, и Майк подумал, что за все давно ушедшие годы он никогда не видел, чтобы его босс когда-либо позволил себе улыбаться.

Они сели. Борис продолжал улыбаться, и это создавало некую напряжённость, которую они не знали как разрядить.

— Слушаю вас, господин э-э…простите, не знаю, как вас называть, — сказал Борис. — Чем могу служить? Может быть, чайку…

Он, наконец, замолчал. Майк тоже молчал, словно боясь травмировать собеседника. После длительной паузы он сказал негромко, избегая интонаций:

— Не узнаёшь?

Улыбка слетела с лица Бориса, и на его лице заметалось что-то похожее на растерянность или испуг. Несколько секунд он вглядывался в Майка и, наконец заговорил изменившимся голосом:

— Боже мой! Миша? Это ты? Михаил Исакович Гройсман? Откуда ты взялся? Ты же, говорят, в Америке! Нет, это невероятно! Миша, неужели это ты?..

Этот несвязный поток эмоций продолжался довольно долго, пока разговор, наконец, не начал входить в колею. Майк рассказал, где он живёт, где и кем работает, и почему приехал в Москву. Борис слушал внимательно, кивал головой и иногда вставлял какое-нибудь слово вроде «ага», «конечно», «понимаю», но было видно, что он мало что понимал в американских реалиях жизни или бизнеса, упоминавшихся в речи Майка. Затем он сам стал рассказывать о своей жизни и работе, о том, как развалился их институт в годы крушения Советского Союза, и как это было мучительно — создавать свою компанию, и с каким трудом она сводит концы с концами, чтобы держаться на плаву. Теперь Майк кивал головой и вставлял бессмысленные «ага» и «конечно», хотя мало что мог понять из этой надрывной исповеди. Борис часто использовал слова — сами по себе знакомые, но не понятные в контексте его сбивчивого повествования — вроде «круто», «жесть», «тащиться», «откат», «крыша». Иногда мелькали исковерканные английские глаголы, о смысле которых можно было догадаться, вроде «донатить», «стримить», «скипнуть», и т.п.

Майку, наконец, это надоело, и он решился перебить рассказчика

— Борис, — мягко сказал он, — я, вообще-то, к тебе по делу. У меня, есть работа для твоей фирмы. Довольно большой проект. Интересует?

Несколько секунд Борис осмысливал неожиданный вопрос и, наконец, как бы всё ещё не веря услышанному, сказал:

— Ещё бы!

— Тогда слушай внимательно.

Далее Майк поведал своему собеседнику всё, что тому надлежало знать о проекте и о роли Майка как технического и финансового хозяина этого проекта. Имя Сексона Майк не упоминал, но намекнул, что существует некий всесильный заказчик, который будет утверждать расходы. Он достал из портфеля документ, пачку из двадцати машинописных листов, и вручил её Борису.

— Здесь описание проекта и его технические условия, — сказал он. — Прочти и дай мне своё предложение. Опиши детально, как будет разработан проект, сколько времени у тебя займёт его выполнение и утверждение, и сколько это будет стоить.

— Понятно. Цену дать в американских долларах?

— Разумеется.

— Откат включать?

— Наверно, — пожал плечами Майк, не поняв вопроса. — Включай всё, что считаешь нужным.

— Двадцать процентов устроит?

— Слушай, Борис, — сказал Майк, по-прежнему не понимая, что от него хочет Плотников. — Я не разбираюсь в ваших порядках. Включай всё, что хочешь, лишь бы твоя цена была достаточной, но разумной.

— Всё ясно, не обижу, — сказал Борис и почему-то подмигнул. — Скоро получишь ответ.

— Хорошо. Чем скорее, тем лучше. Кстати, ты знаешь эти фирмы?

Майк вынул из портфеля и показал Борису список компаний, который составила для него Параша.

— Конечно, знаю. Это мои конкуренты.

— Правильно. У них я тоже попрошу предложение сделать проект, чтобы выбрать того, кто лучше и дешевле. У нас так полагается. Так что, когда будешь считать цену, заточи свой карандаш.

Реакция Плотникова была неожиданной.

— Ты что! — закричал он. — Какой ещё карандаш? Не вздумай обращаться к другим! У нас так не делают! Это тебе не Америка!

Майк слегка оторопел. Он понял, что банальная американская идиома «заточи карандаш» в России не существовала, но что было такого возмутительного в попытке выбрать самого лучшего или самого недорогого исполнителя? Он с зтим имел дело постоянно — когда сам кого-то выбирал или был в числе тех, из кого выбирали. Возможность выбора — это было азбукой жизни и бизнеса. Почему же здесь это неприемлемо?.

— Почему? — спросил Майк, и тут же устыдился бессмысленности своего вопроса.

— У нас так не делают, — повторил Плотников. — У нас заказчик сам знает, кого он хочет нанять, и ему незачем морочить себе голову этими бессмысленными манипуляциями. Любому возможному исполнителю тоже прекрасно известно, кого собирается нанять заказчик, и он, исполнитель, не такой дурак, чтобы лезть туда, где его не ждут. Понятно?

— Не очень, — признался Майк. — А что будет, если я всё-таки пойду к твоим конкурентам и попрошу их…

— Выбрось из головы. — Борис успокоился и дружески похлопал Майка по плечу. — У вас там, в Америке, все такие наивные? Завтра мои конкуренты, к которым ты так рвёшься, уже будут знать, кто ты такой и зачем ты со мной встречался. С тобой никто даже разговаривать не будет. А ты себе только врагов наживёшь.

Майк замолчал. Он подумал, что его старый друг Борис, который живёт в этой стране, уж наверное лучше его знает здешние порядки. И что не следует ему, иностранцу, навязывать свои понятия. В Америке по этому поводу говорят: when in Rome, do as Romans do — когда ты в Риме, делай то, что делают римляне. В России эта же идея выражена куда красочней: «с волками жить — по-волчьи выть». Майк вздохнул и нехотя согласился:

— Ну, хорошо, давай своё единственное предложение. Кстати, кто хозяин этой компании?

— Что значит «кто»? — обиделся Борис. — Я и есть хозяин.

— Единоличный владелец?

— Ну,,, почти. — Борис немного замялся. Есть ещё один человек, но он в дела компании не вмешивается. Его интересует только финансовая сторона бизнеса. Фактически, я — полный хозяин, так что ты не беспокойся. Через неделю всё получишь в лучшем виде.

Они распрощались.

19

Прежде чем идти домой Майк решил прогуляться по Арбату. Когда-то это была его любимая улица. Он знал здесь каждый дом и каждый магазин. Он знал наизусть каждую афишу театра Вахтангова. Он знал в лицо продавцов букинистических и комиссионных магазинов; с некоторыми он здоровался, и они называли его по имени. Всё это осталось в густом тумане воспоминаний, из которого проступали какие-то случайные, бессмысленные детали.

Теперь Майк ничего не узнавал. Арбат, который он увидел, больше всего напоминал flee market, в переводе — блошиный рынок — дешёвый базар дешёвого барахла. По Арбату более не ездил воспетый поэтом синий троллейбус и вообще ничего не ездило, а бродили среди сувенирных магазинов и ларьков густые толпы иностранцев, одуревших от обилия окружающей их мишуры. Ах, Арбат, мой Арбат, ты — моё призвание… И автор этих сжимающих душу строк застыл в бронзе, как надгробный памятник над могилой своего обожаемого, надрывно воспетого Арбата.

То ли от любопытства, а скорее — просто от желания убить ненужный остаток дня, Майк зашёл в один из сувенирных магазинов с банально-претенциозным названием «From Russia with love» — из России с любовью. Магазин занимал довольно большое помещение, уставленное полками и прилавками, на которых в изобилии громоздились матрёшки всех размеров и политических ориентаций, палехские шкатулки, посуда «Гжель», предметы советского военного обмундирования и знаков отличия, военные ордена и медали и, конечно же, неизбежные малахаи — русские шапки-ушанки. Вся эта пошлятина, в соответствии с прочно установившимися стереотипами западного потребителя, должна была ассоциироваться с Россией и русским духом..

Покупателей в магазине не было, только в дальнем углу о чём-то болтали и хихикали три продавщицы, невзрачные, одинаково одетые блондинки. Очевидно, в магазин никто кроме иностранцев не заходил, и они, зная, что их посетители не говорят по-русски, трещали, не стесняясь присутствия Майка. Он же с отсутствующим видом разглядывал полки с сувенирами, прислушиваясь к разговору. Блондинки говорили, поглядывая в сторону Майка:.

— Как ты думаешь, откуда он?

— По-моему, американец.

— Сколько, тебе кажется, ему лет?

— Довольно старый. Лет сорок пять.

— Я думаю, ещё больше. Пятьдесят — пятьдесят два.

— Думаешь, он что-нибудь купит?

— Вряд ли. Американцы мало покупают. Не то, что немцы или французы.

Наконец, одна из невзрачных блондинок подошла к Майку и на ломаном английском спросила:

— Can I help you?

На что Майк ответил по-русски:

— Нет, спасибо, мне и так всё понятно.

— Вы хорошо говорите по-русски, — не удивляясь, отреагировала блондинка. — Можно спросить, из какой вы страны?

Майку показалось странным, что, несмотря на его безупречный русский выговор, у его собеседницы не возникло сомнения в том, что он иностранец. Он ответил на вопрос вопросом:

— Почему вы думаете, что я из какой-то страны?

Девушка рассмеялась.

— Потому что свои к нам не заходят. Кроме того, это сразу видно. Вы….как бы сказать… вы не такой, как наши.

— Интересно, чем же я отличаюсь? Одеждой, что ли?

— Да нет, одежда обычная. У вас глаза другие.

К этому времени ещё две блондинки подошли ближе и заговорили, перебивая друг друга.

— А я знаю, откуда вы. Хотите, угадаю?

— Вы из Америки, правда?

— А из какого города?

— Надолго к нам?

— А вы женаты?

Последний вопрос рассмешил Майка. Вообще, ему понравились эти невзрачные блондинки. Он почувствовал какую-то приятную лёгкость в общении с ними и охотно вступил в разговор.

— Вы угадали, я из Америки, из штата Нью-Джерси. Это рядом с Нью-Йорком. В Нью-Йорке я работаю, езжу туда на поезде каждый день. Женат ли я? Да, женат. Детей нет. А ты что, хочешь сделать мне предложение?

Девушки рассмеялись. Та, которая интересовалась семейным положением Майка, оказалась самой бойкой. Она охотно ответила на шутку, сразу же перейдя на «ты» несмотря на разницу в возрасте:

— Конечно, хочу. Поеду с тобой в Нью-Йорк, нарожаю тебе детей. Хочешь — мальчиков, хочешь — девочек. Между прочим, меня зовут Аглая Николаевна, Глаша. А тебя?

— Майкл.

— А по отчеству?

— У меня нет отчества.

— Как это нет? У каждого человека есть отчество. Ты же не от святого духа родился?

Они снова рассмеялись, и Майк уточнил:

— У нас нет отчеств.

— Ну что ж, на нет и суда нет, — нехотя согласилась Глаша. — Тогда зови и нас по-простому. Я, значит, Глаша, это Даша, а это Маша.

— Очень приятно, — сказал Майк.

— Очень приятно, — хором ответили Глаша, Даша и Маша.

Маша, которая казалась застенчивой и неразговорчивой, сказала:

— Я живу недалеко отсюда. Хочешь зайти ко мне выпить чайку?

Две другие девицы переглянулись. Майк растерялся, не зная, как ответить на это неожиданное предложение, и решил отшутиться:

— А Глашу и Дашу ты тоже приглашаешь?

— Ещё чего! — сказала застенчивая Маша. — Да ты столько чая не выпьешь!

Девицы снова рассмеялись. Майк вспомнил русскую прибаутку времён своей молодости и поддержал шутку:

— Ну да, чай — не водка, много не выпьешь.

— Хочешь водки? — обрадовалась Глаша. — Дашка, принеси.

Даша убежала в заднюю комнату и тут же вернулась с бутылкой и четырьмя маленькими стопками. Бутылка была наполовину пуста. Как извещала её яркая аляповатая наклейка, водка называлась «Арбатская особая». Даша твёрдой рукой наполнила стопки, девушки хором сказали «за знакомство» и все разом выпили. Водка была тёплая, закусывать было нечем, но Майкл не ударил лицом в грязь и проглотил свою порцию, не поморщившись.

В знак дружбы с девушками Майк купил матрёшку — традиционную деревянную куклу, которая раскрывалась, и внутри оказывалось ещё несколько таких же кукол, вложенных одна в другую. На всех куклах был изображён один и тот же портрет какого-то благообразного мужчины при галстуке.

— Кто это? — спросил Майк, и его вопрос вызвал взрыв гомерического хохота. Оказалось, что это был Путин. Не узнать его было до колик смешно — всё равно что не узнать Ленина или Пушкина.

Чтобы не доводить дело до второй рюмки водки, Майк распрощался с девушками, расцеловавшись, по их инициативе, с каждой по очереди и пообещав заходить почаще. Он вышел из магазина, прошёл по Арбату метров тридцать и увидел ещё один магазин сувениров, похожий на тот, который он только что покинул. Правда, этот назывался не «From Russia with love», а наоборот — «To Russia with love». У Майка проснулось любопытство исследователя; ему стало интересно, чем отличаются эти магазины. Он зашёл. Оказалась, что ничем не отличаются; ассортимент товаров и даже их цены в точности повторялись, только магазин был немного меньше, и блондинок в нём было не три, а две.

Далее, почти в точности повторился разговор Майка с блондинками, и на свет появилась бутылка водки «Арбатская особая», и одна из блондинок, то ли Наташа, то ли Параша предложила Майку зайти к ней домой выпить чайку. На этот раз Майк вежливо отказался и от чая, и от водки. На этом закончилась его познавательная прогулка по Арбату.

20

После встречи со своим бывшим боссом Майк немного успокоился. Появилась надежда, что нависшая над ним угроза срыва проекта сдвинется с мёртвой точки. Борис Плотников звонил ему чуть ли ни каждый день, чтобы уточнить какие-то детали, и это нравилось Майку; это значило, что Борис знает своё дело, и что Майк выбрал правильного исполнителя. Иногда они вспоминали далёкие советские времена и общих знакомых тех времён, сотрудников института. Майк расспрашивал про тех, кого он помнил, при этом избегая имени человека, судьба которого на самом деле его интересовала. Но однажды Борис сам сказал:

— Ты помнишь Аллу… забыл фамилию… из отдела финансов? Такая была симпатичная, стройная блондинка.

Что-то шевельнулось у Майка внутри, и он ответил вопросом на вопрос:

— Почему ты о ней спрашиваешь?

— Ходили слухи, что у тебя был с ней роман. Это правда?

— Как тебе сказать… — Майк замялся. — Ну, что-то вроде… Ты что-нибудь о ней знаешь?

— Ничего не знаю. Помню, что вскоре после твоего отъезда она уволилась и, вроде бы, вышла замуж. Но, если хочешь, могу узнать.

— Попробуй, если не трудно, — сказал Майк и тут же поспешно добавил: — Но, вообще, это не важно. Не морочь себе голову.

Два дня спустя Майк забыл об этом разговоре. Или делал вид перед самим собой, что забыл. Он не напоминал Борису, хотя в глубине души ждал, что тот вернётся к этой теме. Этого не происходило, и с течением времени каждодневные заботы вытеснили Аллу. Борис тоже о ней больше не вспоминал.

По прошествии недели после их встречи он, рассыпаясь в извинениях, попросил отсрочки в предоставлении заявки на проект. Человек, который должен утверждать смету, в отпуске, а без него Борис не имеет права… В общем, он попросил ещё две недели, на что Майк согласился, тем более, что выбора у него не было.

Однажды позвонила какая-то незнакомая женщина и позвала к телефону «иностранного гражданина по имени Михаил Гройсенбум».

— Может быть Гройсман? — спросил Майк. Тогда это я.

— Здравствуйте, — сказал женщина. — Меня зовут Наталья Сергеевна. Я подруга Аллы Савельевой.

— Кто такая Алла Савельева?

— Это ваша старая знакомая. Она по мужу Савельева. Я не знаю её девичьей фамилии.

— Понятно. А где она сама?

— Аллы нет, — сказала женщина. — Она умерла три года назад.

Майк почувствовал, как его обдало холодом. После паузы он спросил слегка изменившимся голосом:

— Отчего она умерла?

— От рака.

— Вы её хорошо знали?

— Конечно. Это была моя лучшая подруга. Но с вами я не была знакома. Мы с Аллой познакомились после того, как вы уехали из Советского Союза. Она перешла на другую работу, туда, где работала я. После этого мы много лет работали вместе. Она мне о вас рассказывала.

— Правда? Что же она обо мне рассказывала?

— Мало чего. Она была на вас очень сильно обижена. Она говорила, что навсегда вычеркнула вас из своей жизни. Но вы знаете… я, конечно, ей никогда этого не говорила, но мне казалось, что на самом деле не вычеркнула.

— Она была замужем?

— Да, у неё был муж и сын. Она вышла замуж сразу после вашего отъезда, и тогда ходили разговоры, что она вышла замуж не столько по любви, сколько со зла, чтобы отомстить вам. Мне об этом рассказывали люди, знавшие её раньше меня. Может правда, может нет, сама Алла мне никогда этого не говорила. С мужем она прожила недолго; он умер очень рано, и она больше замуж не вышла. Сына растила одна.

Она замолчала. Майк тоже молчал, пытаясь понять, к чему ведёт этот разговор, который почему-то стал ему неприятен. Наконец, он сказал:

— Извините, пожалуйста, но можно спросить, зачем вы мне звоните?

— Мне сказали, что вы разыскиваете Аллу, вот я и звоню.— ответила собеседница Майка, не обижаясь.

— Ну, хорошо. Спасибо за звонок.

— Подождите, подождите, — заторопилась Наталья Сергеевна. — Господин… .э-э … извините, не знаю, как вас по имени-отчеству.

— У меня нет отчества, — сказал Майк. — Зовите меня Майкл.

— Ну, как это — Майкл? Даже неудобно, вы всё-таки американец. Ну, хорошо. Скажите, мы можем с вами встретиться?

— Зачем?

— У меня для вас письмо от Аллы.

— Как это может быть?

— Я всё объясню, когда мы встретимся. Я могу зайти к вам на работу?

— Хорошо. Запишите адрес моего офиса.

… Наталья Сергеевна пришла на следующий день. Она оказалась толстой пожилой бабкой, почему-то в плаще, хотя на дворе стоял жаркий солнечный день. Когда Майк разговаривал с ней по телефону, она невольно ассоциировалась у него с Аллой, которую он помнил молодой и изящной. Теперь он сообразил, сколько лет было бы Алле сейчас и как бы она могла выглядеть. О, проклятое безжалостное время!

— Добрый день, — сказал Майк. — Садитесь, пожалуйста.

Наталья Сергеевна, не снимая плаща, присела на край стула и вынула из сумочки конверт, на котором было написано «Гройсману Михаилу Исаковичу».

— Дело было несколько лет назад, — сказала она. — Алла тогда уже тяжело болела. Один мой знакомый ехал в Америку по каким-то делам. Алла знала, что вы в Америке, и через меня попросила его разыскать вас и передать вам письмо. Этот мой знакомый письмо взял, но вас в Америке не нашёл, а может и не пытался искать, не знаю. Он вернулся месяца через три, когда Аллы уже не было. Он отдал мне это письмо, и с тех пор я держала его у себя, всё ждала, не будет ли оказии. И вот позавчера мне сказали, что вы в Москве…

Она замолчала. Майк тоже молчал, разглядывая письмо без адреса. История его собеседницы звучала правдоподобно, но очень странно. Зачем Алла, для которой он тридцать пять лет назад перестал существовать и которая не должна была даже помнить его имени, вдруг начала его разыскивать? Просто от любопытства? А может, хотела с его помощью приехать в Америку лечиться? Впрочем, какая разница…

— Я на обратной стороне письма записала свой телефон, — сказала Наталья Сергеевна, поднимаясь со стула. — Звоните, если понадобится.

— Спасибо. Приятно было познакомиться…

… Вечером дома он открыл письмо Аллы. Оно было напечатано на машинке и занимало меньше одной страницы. Она писала:

Миша, я на уверена, что ты когда-нибудь получишь это письмо. Я даже не знаю, помнишь ли ты меня. Но я тебя помню очень хорошо, хотя прошло столько лет. Ты был моей первой любовью, а первая любовь не забывается.

Я на тебя не обижаюсь, несмотря на то, что ты со мной поступил подло — просто исчез, не попрощавшись и ничего не объяснив, И это — после клятвенных заверений в любви. Но я быстро справилась с твоим предательством: сразу после твоего отъезда вышла замуж за человека, который меня любил много лет, ещё с тех пор, когда я не знала тебя. О моём романе с тобой знали наши сотрудники и другие общие знакомые, и моё неожиданное замужество было для них шоком. Пошли разговоры, что я вышла замуж тебе назло, просто, чтобы отомстить. Но это была неправда.

А правда заключалась в том, что я была беременна, но не хотела делать аборт. Я тебя любила и хотела сохранить твоего ребёнка. Но завести ребёнка без мужа… ты знаешь, как в нашем обществе на это смотрят. Это был бы позор, который тянулся бы за мной и моим сыном всю жизнь. К счастью, Николай — так звали моего мужа — оказался благородным человеком. Он любил меня так сильно, что согласился стать отцом ребёнка. Не усыновить, а выдать себя за подлинного отца и сохранить биологическое отцовство в тайне от всех, включая сына, моего Валерика. Теперь ты — единственный человек на свете, кто знает правду.

Николай умер очень рано, когда нашему сыну не было десяти, я растила его одна. Я горжусь им. Он стал инженером-строителем, пошёл по маминым и твоим стопам. Но я прошу тебя, пожалуйста, не ищи его и не встречайся с ним. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь узнал, что мать родила его не от своего мужа.

Зачем я тебе это пишу? Я тяжело больна, и похоже, что жить мне осталось недолго. Мне хочется, чтобы ты знал, что у тебя где-то за океаном есть сын, в ком течёт твоя кровь и продолжается твоя жизнь. Чтобы ты, не зная его, любил бы его и гордился им.

Прощай. Твоя бывшая любовь — Алла.

21

Борис Плотников позвонил в очередной раз и с гордостью объявил, что закончил предложение на проект («пропозал», как он с подачи Майка научился его называть) и готов немедленно приступить к исполнению.

— Давай, присылай, — сказал Майк. — Будут вопросы — позвоню. Приступать к работе будешь, когда мы подпишем контракт.

На следующий день курьер принёс ему пакет компании «Шторм-проект» с долгожданным «пропозалом», и Майк погрузился в его изучение. Главная часть — описание проекта, его концепция и предполагаемые варианты технических решений Майку понравилась. Здесь чувствовался опыт и профессиональны подход к проблеме. Вторая часть — предлагаемое расписание с разбивкой проекта на стадии и сроки выполнения каждой из них тоже выглядело приемлемо. Полный срок выполнения проекта был даже немного короче, чем ожидал Майк. В общем всё выглядело хорошо, пока Майк не открыл третью часть — цену за выполнение проектных работ.

Это был шок. Вообще, инженерная работа не требует ни материалов, ни оборудования, не считая бумаги и компьютеров; это чисто умственная работа. Майк знал, что стоимость рабочей силы в России не сравнима с американской или даже европейской. На основании опыта, он представлял себе, сколько стоила бы эта работа в Америке, и ожидал увидеть цену по крайней мере в два-три раза меньше. То, что запрашивал Плотников, оказалась в два-три раза выше, чем это было бы в Америке. То есть, чуть ли не в десять раз больше, чем ожидал Майк. При этом Плотников, а точнее, его некий мистический повелитель требовал полную плату вперёд.

Майк растерялся. Конечно, его заказчик Джеймс Гордон дал ему свободу в выборе проектировщика и оплате его работы. Но то, что он увидел, было за пределом разумного. У Майка рука не поднялась бы подписать сумму, которую запросил Борис Плотников. Прежде, чем он успел принять какое-нибудь решение, зазвонил телефон.

— Ну что, посмотрел наше предложение? — В голосе Плотникова звучала гордость. — У тебя есть вопросы?

— Есть, — сказал Майк, не разделяя энтузиазма своего собеседника. — Скажи, пожалуйста, как ты вычислил стоимость своей работы?

— Я не понимаю вопроса. Тебя не устраивает цена?

— Я хочу знать, на чём она основана.

— Это моё дело. Цена есть цена. У нас — как на базаре: хочешь — покупай, не хочешь — не покупай.

— Подожди, Борис, не кипятись, — сказал Майк, чувствуя, что его собеседник начинает раздражаться. — Ответь на простой вопрос: сколько человеко-часов или человеко-дней ты собираешься потратить на эту работу?

— Слушай, Миша, — в голосе Плотникова послышалось холодное отчуждение, — ты попросил цену, и я тебе её дал. Мои человеко-часы тебя не касаются. Если тебя не устраивает цена или двадцать процентов отката, так и скажи, и мы разойдёмся друзьями. Короче, подписываешь контракт или нет?

— Подумаю. Я перезвоню.

Майк положил трубку, и его охватила растерянность. Потом она уступила место обыкновенной злости на Плотникова. Появилось желание наплевать на его предупреждение и обратиться в другие проектные компании. Поколебавшись, он выбрал из списка одну, которая, судя по описанию её профиля и списка текущих проектов, казалась наиболее перспективной.

На звонок ответила секретарша. На просьбу Майка соединить его с генеральным менеджером она выяснила, кто говорит и по какому вопросу, и сказала «Одну минуточку». Затем после долгой паузы вместо генерального менеджера к телефону вернулась та же секретарша и сказала, что генеральный менеджер сейчас занят, а компания полностью загружена работой и потому не заинтересована в новых проектах. Спасибо за звонок.

Майк сделал попытку связаться с двумя другими компаниями, но оба звонка с удивительной точностью разыгрывались по тому же сценарию. Положение становилось безвыходным. Вернее, оставался один выход — подписать этот бессовестный контракт и послать его заказчику на утверждение. Подумав, он решил нарушить установленный порядок и послал контракт Гордону, не подписывая и ничего не объясняя.

Джеймс Гордон позвонил два дня спустя. Голос его звучал вполне дружелюбно, что немного успокоило Майка.

— Привет, Майк, — сказал он. — Я получил контракт. Вы что, забыли его подписать? Или там что-то не в порядке?

— Джим, — сказал Майк, — вы видели, сколько они хотят за эту работу? Это безумие! Это чистый грабёж! В Америке можно сделать такой проект в три раза дешевле! И это — при том, что в Америке труд в три раза дороже!

Джим рассмеялся.

— Майк, теперь я вижу, что вы никогда не сталкивались с российскими ценами. Начинайте привыкать. У них нет такого понятия как ценообразование. Вы, наивный американец, полагаете, что есть связь между стоимостью и ценой. Не в этой стране. Здесь они стараются урвать сколько возможно. А уж если работодателем окажется иностранец, особенно американец — тут их воображение выплёскивается через край.

— Что же мне делать?

— Не знаю. У вас есть альтернативные варианты?

— Боюсь, что нет.

— Тогда, похоже, у меня тоже нет выбора

В тот же день Майк подписал контракт и отправил его Джеймсу на утверждение. Через два дня компания «Шторм-проект» под руководством Бориса Плотникова приступила к работе.

22

С этого момента время помчалось с невообразимой скоростью. Прошло три месяца. За это время Майк съездил в Южно-Сахалинск, который Джим, сопровождавший его в этой поездке, называл резавшим Майку слух словом «Южно» с ударением на второй слог. Поездку в Нью-Йорк, на которую он, по условиям соглашения, имел право, пришлось отложить: не позволяла работа.

«Южно» оказался довольно убогим городом, который не оставил никаких впечатлений. Майку трудно было представить, что эта часть острова сравнительно недавно, даже при его жизни была Японией. Впрочем, на впечатления не было времени. Все дни, с утра до вечера, были заняты совещаниями и презентациями.

Южно-сахалинский офис компании «Сексон» удивил Майка своим размахом. Он ожидал увидеть здесь небольшую группу специалистов, человек двадцать или около того. Вместо этого перед ним предстало современное трёхэтажное здание, в котором размещалось не менее двухсот человек, в большинстве русские молодые ребята. Всё в этом офисе было сделано на западный образец. Коридоры, туалеты, рабочие комнаты и залы заседаний — всё сверкало чистотой и веяло цивилизацией, являя собой разительный контраст с убогим, грязноватым окружающим миром.

Бесконечные совещания измотали Майка своей унылой тягучестью. Участники совещания состояли на три четверти из русских, точнее русскоязычных работников, и на четверть — из иностранцев, главным образом канадцев, англичан и австралийцев. Русские немного говорили по-английски, но недостаточно для того, чтобы осмысленно участвовать в совещании. Иностранцы вообще не говорили по-русски; их знание языка, в среде которого они находились, ограничивались словами «самогон» и «жопа». Поэтому каждая фраза, сказанная на совещании, должна была повторяться в переводе — или с русского на английский, или с английского на русский, что удлиняло совещание в два, а то и в три раза.

Офис содержал специальный штат переводчиков, шесть молодых женщин, профессионально безупречных и таких красивых, словно их подбирали для участия в конкурсе «Миссис Сахалин». Каждый раз на совещании присутствовала какая-нибудь другая переводчица, так что Майк по прошествии недели уже знал их всех по именам. Поначалу переводчицы стеснялись Майка. Американец, говорящий по-русски казался им угрозой разоблачения ошибок в их переводе — до тех пор, пока Майк не заверил каждую в отдельности, что её английский ничуть не хуже, если не лучше его.

Однажды в разговоре с Джимом Майк заметил:

— Джим, где вы берёте столько красивых переводчиц?

На что Джим ответил со вздохом:

— Это проблема. Не так просто найти переводчицу с английского, желающую работать на Сахалине. Это стоит больших денег — найти, перевезти её из Москвы или из Петербурга, подобрать ей квартиру, обучить специфике нашей работы. А потом, как только она освоится и войдёт в курс своих обязанностей, на ней женится какой-нибудь из наших иностранных специалистов и увозит в свою Канаду или Австралию. Поэтому в отделе переводчиков ужасная текучка кадров.

— Действительно, кошмарная история, — согласился Майк. — Зачем же вы берёте на работу таких красивых девушек? Нанимайте каких-нибудь пострашнее.

— Невозможно — отвечал Джим, не разделяя иронии Майка. — В России таких нет.

Майк не сразу нашёлся что сказать. Утверждение Джима звучало как шутка, на которую полагалось ответить шуткой. Наконец, он сказал:

— Ну, это вы бросьте, Джим. Здесь полно неказистых девиц. Признайтесь, вы небось их специально отбираете не по квалификации, а по внешности. Так сказать, создаёте ресурсы для внутреннего потребления.

Не улыбаясь, Джим слегка пожал плечами и ничего не ответил. По его реакции Майк понял, что сказал бестактность.

(продолжение следует)