Саломона с самого утра чествовали как героя. Его наградили спортивным кубком по бегу на марафонские дистанции и шахматами за сообразительность, а на доме его родителей повесили табличку с надписью: «Здесь живет Саломон Михельсон, остановивший вражескую армию без единого выстрела и залпа».
ИСТОРИЯ ЕВРЕЙСКО-ЕВРЕЙСКОЙ ВОЙНЫ
(продолжение. Начало в № 10/2025 и сл.)
Глава 7
Перед войной — «і-бал»
Для поднятия нео-лингвистического духа Закусонский организовал культурное мероприятие в актовом зале гимназии «Розенберг» — для иудейского уха это название не чуждо и, в некотором смысле, раздражительное. На сайте „Ё.Net» появилось объявление о планах провести фестиваль в защиту «берізки». Называться предполагаемый фестиваль должен был „і-бал».
И хотя учебное заведение правильно называется «Гимназией ам Розенберг» — «Гимназия на Горе Роз», в Бад-Хеслихе так никто не говорит из лени, а может, из немецкой прямолинейной и туповатой хитрости, сознавая прозрачное двойное значение «Розенберг». Впрочем, как и название деревни Гильтер в пригороде Бад-Хеслиха произносят, либо переставляя буквы, либо с нарочитым подмигиванием.
Занимательно и то, Розенберг еврейская и арийская фамилия от общего топонима, всё от той же Горы Роз или другой с таким же названием.
Любопытен и тот факт, что самый знаменитый из Розенбергов был имперским немцем, родился в Ревеле (прежнее название столицы Эстонии города Таллинн), владел великодержавным как родным. Этот выпускник МВТУ им. Баумана прославился тем, что относил арийцев к «нордической расе» амореев. Его не смущало, что это был семитоязычный народ. Однако этот факт не помешал ему объявить «нордическим» первоначальный Иерусалим, позднее вероломно захваченный евреями. Эта идея позволила Розенбергу объявить Иисуса Христа «арийцем».
По его версии, иудеи распяли аморея, то есть арийца, немецкого предка. Эта идея очень понравилась начальству для окончательного решения еврейского вопроса.
«Ошибкой Уполномоченного фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП, кем был Розенберг, это то, что он не дошёл своим умом до очевидной аксиомы, что амореи вырыли Черное море, и этим воспользовались ушлые окраинцы, присвоив идею себе», — подметил Глянценшпук.
Между тем, публика долго собиралась на концерт, не заходила в зал. В фойе обсуждали последние события войны, в частность захват в заложники солдата Дрекмитфейфера Абрама Моисеевича, активиста і-семитской партии. Его давно нашли пьяного в кустарнике, однако осадочек, как говорится, никуда не делся. Он вернулся с перевязанным средним пальцем, но наотрез отказался рассказать, что с пальцем случилось на самом деле. Из выстроенных публикой множества логических догадок ничего хорошего на этот счет не получалось. Самый правдивый из них — Дрекмитфейфер случайно показал его Гулливеру, а тот не сдержался, оторвал палец и засунул… Впрочем, так говорят очень злые языки.
Местные юмористы Мигалки, Пургалкин, Стёбалкин, сменивший фамилию на Стібалкин, Пидранос и Рыгалкин, наперебой рассказывали анекдоты. Поскольку приколы и шутки они сочиняли сами из-за нехватки за границей способных юмористических кадров, то выглядели они приблизительно так:
— Почему мы ненавидим ё-вреев?
— Потому что они так ужасно называются.
— А і-вреи?
— Так это совсем другое дело.
Публика всё равно смеялась привычным закадровым смехом. Шутники выглядели в конкретный исторический период войны убого и нелепо.
Выступила певица Европочка, бывшая Рублёвочка, известная хитом «Свинарка и морковь», наскоро сменившая имидж «поющих трусов» на «голосистую лапсерданку», кокетливо обернулась в і-врейский флаг с «і» посреди Маген Давида. С криком «Слава Берізке» вышла она на сцену. Под крик «Берізке слава!» она её покинула. О чем пела? Про то, как і-врейский хлопчик пострадал, защищая і-врейских адептов от зверств ё-врейских лингвошистов и консервативных мракобесов на уроке имперского чистописания. Зрители плакали, лишний раз подтверждая историку Чистоплюеву тот факт, что правда искусства может быть трогательней самой действительности и не обязана совпадать с исторической истиной. По ком плакали і-вреи? По погибшему і-семиту Мыколе Свиноте с придуманной поэтом Григорием Азеф-Гапонским, сочинявшем стихи и нашим и вашим, героической судьбой.
В перерыве буфетчик в лапсерданке Лазарь Свистопляс выложил Звезду Давида из сала с «і» из черного хлеба внутри шестиконечника. Он утверждал, что это была самая большая Звезда из сала в Западной Фондерляндии и во всём мире, за исключением, конечно, Канады. Под горилку щит Давида почти мгновенно исчез.
— Батька в лапсерданке, — запели гости в фойе, — а горилка мати, — сострил незнакомец, видимо, из ё-вреев, оказавшиеся в фойе по разведывательной надобности и чуть было не прокололся и погорел.
— Щеня вмерла в Палестине, — вторил ему второй шпион-юморист, — щеню жалко.
— Слава берізке, — и оба понарошку всплакнули.
— Слава будущему времени! — громко крикнул шпион.
— Грядущему слава! — сказал на это с восторгом Свистопляс, однако внутри себя почувствовал угрозу.
«Нет, ещё не совсем померла Одесса», — подумал Глянценшпук, подслушав их разговор, и записал эту мысль в блокнот.
Засевшая в туалете разведка врага подсчитывала точно, сколько і-врейских боевиков было на концерте и сообщила, в котором часу они окажутся на площади перед гимназией Розенберг.
К этому времени со всего Бад-Хеслиха стали подтягиваться ё-вреи и образовалась вполне внушительная толпа, пестрая, однако мало похожая на воинский регимент.
Иоганн Гётте, позывной Гулливер, хотя с такой фамилией любой позывной лишний, взял на себя командование отрядом. Первым делом он построил всех в две шеренги и сделал для порядка перекличку.
— Стас Попойко?
— Здесь.
— Аркадий Меркблат?
— Я.
— Герман Психопацкий?
— На месте.
— Яков Шустерман?
— Тут.
— Агент Эмира?
— Адам Ёмиров! — поправил боец.
— Евреи-литваки Исаак Жабас и Ефим Гадюкис?
— Так точно!
— Здесь!
— Давид Поц-Буденовец, позывной Конь, Яков Цедрейтер, позывной Дурик, Костя Сервант, позывной Буфет?
Тут были Пейчаев и Нескучаев, Дыркин, Бубликов, Спиридон и Нов, Талантов и Поклонников, Бергер и Гербер, Железнякер, Галя Перидол, Пошеямц, Перфокатор, Флагман, Посольский-Водкин, Банный, Лист и Кжопер, Добрынин, Никитич, Попович, Муромский, Гвинтовкин, отставники Мусорский, Легавый и Фараон, Стукачевский, с ними Курский, Ярославский, Казанский, Павелецкий, Рижский, Василий Товарный и Фома Сортировочный, Макулатура, Кривопис, Расстегаев, Застягаев, Дурных, Немаев, Раскладушкин, Нескладушкин, Мамин, Папин, Помакушкин, Зоя Запискина, Полторак, Двалебедь и Трищук, Тарас и Галя Бесфамильные, — но всех записать историку Чистоплюеву не удалось. Он запнулся на последних, посчитав фамилию как её отсутствие, а потом всё пошло не так.
Отвечали не по уставу и вразнобой. Но итогом командир остался доволен. Были практически все, кроме тех нескольких обмороков, которым после первого агрессивного взгляда пришлось бы вызывать скорую и реаниматора-оптимиста.
Первым из гимназии вышел і-скаут Саломон Михельсон, согласно новому і-врейскому правописанию. Ему, отроку лет четырнадцати, несмотря на тревожное время, надо было доделать уроки, потому что школу на время войны никто не отменял. Его шумно взяли в плен и оживленно, наперебой допросили матом. Ё-вреям сперва повезло. Как молодежный активист, патриот-стажёр знал всех деятелей і-врейского движения в лицо и со страху тут же рассказал, кого ждать изнутри и кто скоро выйдет аккурат под расправу.
Саломона сразу отпустили, как малолетку, не причинив ему особого вреда, слегка огрев томиком Пушкина, символом ё-мира, по голове и поджопником для ускорения и унижения чести и достоинства ради. А он тут же побежал в полицию предупредить о начале несанкционированных боевых действий.
— Сейчас они все выйдут, — сказал командарм Гулливер, поглаживая правой рукой левый кулак, будто стирая с него пыль.
— Не ходи к гадалке, — подтвердил Вова Шульц.
— Пути к гадалке неисповедимы, — как-то загадочно произнес Перекорский, наблюдая входную-выходную дверь, и как в воду глядел.
Буквально за минуту до того, как закончился концерт, перешедший в бурные овации, на площади перед гимназией появилась патрульная машина. Полицейские, проверив у Гулливера и ещё троих документы, прогнали воинство с места событий на всякий случай. Они никак не смогли вникнуть в суть вопроса, хоть и пытались, потому что немецкому полицейскому никогда не понять секрет фундаментальных разногласий среди двух группировок, этнически и внешне так схожих друг с другом.
— Идите отсюда вон туда, в Тевтобургский Лес, там и разбирайтесь, — сказал гауптман и вручил прокламацию, составленную Пёпельманом, — хоть Ватерлоо там себе устройте, хоть Лейпциг — Битву Народов, — и добавил, — этих ваших двух.
— Да хоть Аустерлиц, — поддержал его второй, — только держитесь подальше от города.
Понетное дело, связываться с евреями они не захотели — потому что, как известно, будет себе дороже — в любом случае обвинят в антисё(і)митизме.
Гулливер благоразумно дал бойцам команду расходиться по домам. Так и не вступив в боевые действие, рядовые войны ворчали. Получалось, что благодаря доблести Саломона, сдавшего противника местным полицаям, і-вреи одержали первую и безоговорочную победу, о чем растрезвонили по всему городу немедленно, промчавшись по Бад-Хеслиху в личном транспорте с флагами, сигналя напропалую, как турецкие османы.
Саломона с самого утра чествовали как героя. Его наградили спортивным кубком по бегу на марафонские дистанции и шахматами за сообразительность, а на доме его родителей повесили табличку с надписью: «Здесь живет Саломон Михельсон, остановивший вражескую армию без единого выстрела и залпа».
И годы жизни на ней: дата рождения и дата подвига, когда он мог погибнуть, но не погиб.
Че подумал-подумал и приписал черным фломастером недостающую строку: «Вечная память герою!» — без этого у нас никуда.
Глава 8.
Битва полководцев
Теплая осень, с температурой в среднем на 11 градусов выше обычной, в сущности, имеет ещё то преимущество (помимо, конечно, приятных часов, проведенных на террасе или балконе), что позволила нам сэкономить деньги на отоплении. Однако там, где должно по календарю уже начаться жаркое лето, холоднее, чем обычно.
Когда задумываешься ненароком об этом, то приходит на ум мысль, что человек должен, по-хорошему, жить в тех безмятежных краях, где в любое время можно разгуливать нагишом. То есть в Африке или, на худой конец, в раю.
Но судьба распорядилась иначе, и не ровен час, как и до Бад-Хеслиха дойдет антициклон, снег, пронизывающий ветер, волчий вой в каминной трубе и растлевающее влияние осени, когда неохота вылезать из-под одеяла, а в голове бродит почти апокалипсическая мечта: хоть бы уже совсем не рассвело, а если уж суждено, то не так сразу и быстро.
Но солнце, тем не менее, восходит. Правда, тоже медленно. Это не то, что летом — ты еще спишь, а оно уже здесь. Тут все наоборот. Ты уже проснулся, а его еще пока нет. Словом, непорядок.
А тут ещё война.
В дни, когда на работу идти, просыпаешься и действуешь на автопилоте. Из кровати в душ, после душа кофе, еще кофе, затем бриться, потом снова кофе и завтрак. Как добрался до службы — спроси — не отвечу. И постоянная мысль, что невозможно жить в таких условиях.
Другое дело выходной, когда некуда торопиться. Когда выйдешь утром на двор вдохнуть свежего воздуха и поискать какое-нибудь мужское занятия по хозяйству (чтобы бесцельно не прошел день) — и уже никакого кофе не надо. Но тебя хватает, в лучшем случае, на то, чтобы обрубить две-три ветки и сбросить их под ель, где уже лежат две-три ветки с прошлых выходных. Начинаешь думать о вечном, о том, что через шесть миллиардов лет Земле все равно настанет каюк, поэтому ухаживание за деревьями в осенний период в этом контексте кажется непозволительной забавой. Тогда утрёшь рукавицей подмерзающий нос и вернёшься в дом.
А дома приходит на ум предположение, что осенней порой человеку, как дереву, не хватает жизни, если он, конечно, не на южном курорте или на лыжах в горах. Поэтому в этот период года лучше всего растопить печь или камин березовыми поленцами, сложенными колодцем, и сесть с книгой перед огнем. Читаешь и будто дополнительно живешь, как потребляешь недостающие витамины.
Например, читаешь у Толстого Льва Николаевича в дневниках: «Человек обязан быть счастлив. Если он несчастлив, то он виноват». Прочтешь и подумаешь, как же это несправедливо, что только сейчас об этом узнал!
К вечеру стоит растопить баньку. Заранее, пока светло, следует натаскать воды в деревянную бочку на дворе. Пока банька растопится, вода в бочке остынет, а может и подернется ледком, точно прорубь. Если хорошенько нагреться в баньке, потом залезть в бочку, и снова вернуться в баньку — тело покалывает, будто миллионом иголок, и чувствуешь, как наливаешься здоровьем. И уже не Толстой, а Суворов тебе теперь указ: «После баньки исподнее продай, но выпей».
И что удивительно, между этими двумя цитатами нет никакого противоречия, а есть некая взаимодополняемость! И просыпаешься наутро с выражением тихого счастья на лице, потому что накануне и топором поработал, и в баньке попарился, и Толстого с Суворовым помянул, и не чувствуешь себя больше очумелой мухой, бьющейся о жизнь, как о прозрачное стекло.
Но тут на тебе — война!
Так думал Че Гевара перед битвой. В отличие от Русско-турецкой войны, где бои шли район на район, улица на улицу и вокруг дискотеки «Пентагон» (русс. Пять углов) и городского пруда, Первая Еврейская война осложнялась тем, что стычки могли происходить, например, в многоквартирных домах, принадлежавших городской еврейской общине, а там подъезд на подъезд, этаж на этаж, сосед на соседа, брат на брата, внук на внука на детской площадке, дед на деда в Еврейской больнице, третий ряд синагоги против четвертого, а в одной из них вообще стали кричать «Слава Берізке» вместо положенного «аминь». Понятное дело, что многие прихожане с другими понятиями в эту синагогу больше ни ногой. Они уходили прочь в поисках другой синагоги, но обретя там то же самое или похожее на то, организовали свою: Ё-хаббад.
Шёл девятый месяц позиционного противостояния, локальных боёв, схваток, сражений, баталий, побоищ, столкновений, единоборств, взбучек, потасовок с бранью, — но ни одного решающего сражения и сколько-нибудь ощутимых потерь.
Впрочем, без них тоже не обошлось, однако не там, где ожидали.
— Пёпельман, засранец! — грубо обратился шеф, бургомистр Фукс, к своему подчиненному. — Тут на тебя иудейский донос пришел!
«Прям как Понтий Пилат рассуждает», — почему-то подумал жертва навета.
Это была анонимка от Лизы Дутцен, той самой, что написала пресловутую жалобу в ООН.
Пёпельман ожидал в этой жизни всего, но только не этого. Юдофилом он не считался, но и юдофобством точно не страдал.
— У тебя «ё» в фамилии есть? — продолжал Фукс, переходя на крик.
— Нет, откуда ей взяться, — оправдывался советник.
— А тут пишут, что есть. Пишут, что ты тайный сторонник ё-мира и имперский агент консервативного правописания.
Бургомистр, будучи сам консерватором, умело маскировал себя под либерала.
— У нас такой буквы в помине нет, — недоумевал чиновник.
— А звук есть? — этот аргумент застал страдальза от доноса врасплох.
— Ну, есть, — нехотя сознался Пёпельман. — Отдалённо похожий.
— Ну вот! Сознаёшь, значит, ошибку?
— Сознаю, шеф.
— Ну вот! А то всё в несознанку увиливал, — начальство было частично удовлетворено. — Советую: раз так — избавляйся. И поскорее, пока дело на тебя не пошло дальше.
— Как? — не понял Пёпельман. — Куда?
— В канцелярию министра-президента, — шёпотом произнес Фукс.
— ??? — вопросительно заскулил референт.
— Поменяй фамилию, что ли? — предложил бургомистр. — От души говорю.
— Не буду я менять. Сменю, они скажут, раз сменил, тогда точно агент, — тут потерпевший был прав, — только теперь уже тайный.
— Скорее всего скажут.
— Так как быть?
— Возьми фамилию жены. А мы тебя оформим задним числом. И табличку на двери сменим.
— Жены… жены?… — взволнованный чиновник не смог сразу назвать девичью супруги. — Да Пёшке же, — вспомнил он. — Час от часу не легче.
— Короче, что хочешь, то и делай, — Фукс умел показать и заботу и строгость одновременно, — иначе смотри мне! Даю два дня на публичное отречение от «Ё». Иначе, повторил он, — вон! — Фукс указал Пёпельману на дверь. — Иди! И попутного тебе ветра!
— Куда ж мне идти? — удрученно бормотал чиновник, идя по коридору.
— Не знаешь, куда идти — любой ветер попутный, — сострило вдогонку Зеркало.
— К Господу Богу на перевоспитание, — подхватила Вешалка.
Вешалёк и Зеркало переглянулись. Им жаль было расставаться с Пёпельманом. Как-никак они к нему привыкли, несмотря на его всесильные инструкции. А тут он сам оказался винтиком и жертвой бюрократического механизма, и дорога в нервную Клинику Святого Духа в городе Карлсруэ (Карлова Тишина) снова была открыта, уже в третий раз.
А в это время бойцы двух армий собирались в военные лагеря, рыли в лесу и расположении окопы, ночевали в палатках, учились использовать саперную лопату в рукопашном бою. Таким образом подчиненные Че Гевары погубили все юные берёзки вокруг, лихо снося верхушки как головы ненавистного врага.
По ночам противники пели похожие друг на друга, а то и те же самые песни, и переругивались единым матом через окопы.
Новую боевую активность начали в мае, чтобы к сентябрю закончить. На худой конец к Бабьему лету, теплому, нередко жаркому в этих местах, пользуясь комфортной погодой. Гулливер знал твердо: обыкновенно победоносные войны начинаются ранним летом и заканчиваются ранней осенью. Если не удается закончить до заморозков, то война переходит в длительное и изнурительное противостояние в слякоти, грязи и на морозе, вредном для здоровья. И исход тогда неизвестен и непредсказуем.
Но сентябрь закончился, а противостоянию ни конца, ни края не было видно.
Обе армии, ВСІ и ВСЁ, если так можно их назвать, ждали оружия, провианта и подкрепления, одни а востока, другие с запада.
Гулливер, получив от кураторов через разведку записку с указанием срочно начинать боевые действия, собрал личный состав на футбольном поле местной команды четвертого дивизиона бундеслиги «Космос». Долгое отсутствие боевой активности привело к тому, что подразделение не только потеряло моральный дух, но оказалось плохо вооруженным и одетым во что попало, и только на двух бойцах были кирзовые сапоги, бережно сохраненные с советских времен, остальные — в «сициньпиновках» — кроссовках китайского производства, а некоторые пришли в шлепанцах, как йеменские хуситы, воевать в которых можно только в песках, но не в тевтонских лесах и болотах.
— Почему не по уставы одеты? — командир первым делом отругал матом ополченцев, — обувь это лицо бойца!
Потом он матом пригрозил расправой и унижением в бою, матом велел впредь приходить на сборы полностью экипированными, матом пообещал внезапное наступление врага. Приказ или команда, отданная без мата, воспринимается как пожелание — Гулливер был в этом убеждён чуть ли не с детства.
Он был сильная личность, а что такое сильная личность — кто для достижения своей цели готов без сомнений дать в морду, разговаривать матом, изредка используя смысловые существительные-зацепки, и пойти на любое преступление, ведя за собой адептов.
— Где Рабинович? — также матом спросил командир.
— Какой из них? — поинтересовался новый штабной с позывным Кешбек.
— Тот, что с погонялом Швейцарец!
— Отпросился в тыл. У него давление 160…
— Ладно. Пусть сообщит, где и когда хоронить? — пошутил замполит Перекорский.
По рядам пробежал неуставной смех. Командир поднял руку, призывая к тишине и продолжил мотивационную речь:
— Теперь о целях и задачах. Буква Ё — самая спорная во всем имперском правописании, — опять матом начал Гулливер. — С одной стороны, ее используют крайне неохотно, с другой, — без этого звука никак не обойтись. И уж точно никто уже не перейдет на написание iо, как было до её появления 240 лет назад — 29 ноября 1783 года. Теперь этот день (18 ноября по старому стилю) отмечается как праздник буквы Ё, — сказал он и поставил матом цель, — поэтому до праздника мы должны закончить, наконец, войну и победить врага.
Итак, окончательная победа «Ё» была назначена на 18 ноября. К годовщине официального появления литеры в стране.
Все дни пропаганда с обеих сторон с переменным успехом рассказывала о боевых действиях, откуда каждая из сторон узнавала о своем поражении, победе, успехах соперника и количестве жертв, понесенных в боях. Некоторые осведомлялись о своей смерти, сидя на кухне перед телевизором или в интернете. В конце концов бойцы до того привыкли к собственной погибели, что смотрели новости исключительно с той целью, чтобы узнать, а не постигла ли его эта мрачная участь, кого из них сегодня, опять и в который раз, а ещё узнать прогноз — 10-15 новеньких на завтра.
И поскольку ничего принципиально не менялось, стали нервничать кураторы-языковеды, которым нужен был хоть какой-то итог, ощутимый орфографический эффект, и через своих агентов влияния они стали с двух сторон снова науськивать Гулливера и Че Гевару, чтобы те зашевелились и развязали активные действия, в результате которых должна была пасть, по одной версии, или устоять, по другой, злополучная вывеска в отдельно взятом городе.
Первого сентября Че получил по электронной почте письмо, в котором Гулливер назвал то место в Тевтобургском Лесу, где могло бы состоятся решающее сражение, чтобы поставить окончательную точку в борьбе за сакральные буквы: за две точки над «ё» или одну над «і». Предлагалось встретиться на холмистой местности с траншеями и окопами, оставшимися после Второй мировой войны. Гулливер посчитал, что готовые, слегка заросшие немецкие шанцы упростят бойцам подготовку к битве. Останется только полагаться на искусство полководцев, то есть его самого, Гулливера, и Че Гевары, тоже уважаемого стратега и авторитета, по мнению Гулливера. Че, в свою очередь, уважения к противнику не разделял, предпочитая нетрадиционные действия, на которые Гулливер не был способен вследствие криминального прошлого и прямого характера.
Ближе к вечеру прибыло пополнение из многих городов Германии. Добровольцы впервые увидели Бад-Хеслих и смотрели на местных жителей как на инопланетян, однако с нескрываемым уважением и завистью, потому что именно здесь была развязана война между евреями, которая в митное время зрела давно, но ни у кого другого и ни в каком ином городе на это не хватило смелости и отваги.
В Штабе армии Гулливера — его возглавлял Перекорский, получивший позывной Троцкий, думал о том, как заминировать воздушное пространство, чтобы никакая птица не пролетела, а его заместитель Гольдентруд, позывной Писатель, вел запись добровольцев, произнося фамилии вслух:
— Иванов, Сетров, Пидоров.
— Ты случайно буквы не перепутал? — спросил Перекорский, отрываясь от мысли о главном, и заржал.
— Вот паспорта, — протянул штабной ксивы, — а вот списки. Можете сравнить.
— Заказные убийцы Братков, Тараканов, Клопов, Крыс, — посмотрев документы с пятнами жира, вслух зачитал начштаб. — Дам тебе совет: перестань пить, есть жирное и сходи к психиатру.
— Но это невозможно сделать одновременно, — парировал Гольдентруд.
А тем временем новички-добровольцы, не зная местности, вышли на позиции противника. Из штаба Че поступил приказ всем идти на убой попавших в окружение апологетов Дашковой и Карамзина. Мигом собрались две танковые роты, но пока без танков, обещанных чиновниками Бад-Хеслиха взамен на отказ вступления в НАТО, и через леса направились в тыл врага. Дорогой набрели на картофельное поле, накопали клубней, частично употребили их в сыром виде, кое-что оставили про запас, но к началу сражения опоздали, коллективно просидев на другом поле, подводя безудержные итоги сыроедения.
Противник тем временем успел передислоцироваться и обогревал заранее приготовленные на случай атаки противника окопы.
В ночь на Йом Киппур каждая из сторон решила показать другой, что такое в их понимании настоящий Судный день. Гулливер и Че Гевара каждый по-своему писал доктрину войны, распланировали боевые действия и подсчитывали силы. С точки зрения личного состава оба были удовлетворены предстоящей победой. Вооружения явно не хватало, но что-то подсказывало, его можно было с лихвой заменить энтузиазмом.
Полководец и стратег Че Гевара, однако, решил сделать неожиданный шаг: согласившись с Гулливером в общих чертах о расположении войск перед битвой в Тевтобургском Лесу, разместил свои силы на окраине арабско-турецкого квартала Бад-Хеслиха в надежде на то, что при начале наступления і-врейского воинства в тыл врага, османы, услышав победоносный крик, выбегут из домов и примкнут к і-вреям, второпях не разобравшись, в чем дело, и тогда войско Че сможет неожиданно получить численное преимущество благодаря озверевшей спросоня арабско-турецкой армии. Конечно, такой шаг был не по правилам и вопреки договоренности, но Че сказал своим, что военная наука не исключает стратегическую хитрость, а победителей, понятное дело, потом не судят, а только славят в пример и потчуют уважением.
Некоторые совсем радикальные і-вреи заподозрили Че в недостаточной вере в победу, а боевые хасиды, сторонники уманского ребе, вообще отказались от участия, заявив, что им с исламистами не по пути.
Подсчитав убытки дезертирства на почве шовинизма, Че понял, что в итоге вышло бы тоже на тоже, а турки и прочие, в лучшем случае, смогут лишь возместить потерю пейсатых. И загрустил.
— Не печалься, командир, — успокаивал его комиссар и теоретик і-врейства Закусонский, — наше дело правое, мы хоть с османами, хоть без — победим.
Раздался телефонный звонок.
— Это что такое? — сердито спросил Че Гевара, — кому я понадобился перед боем?
— Это Владимир Костродупый, — ответил ему адьютант, прикрывая ладонью телефон. — Наш вселенский Генералиссимус. Очень интересуется нашими боевыми успехами.
— На что надеемся? — спросил Главный.
— Враг силен, опасен и коварен, — ответил Че с почтением. — А так, по-разному бывает.
— А конкретно? — настаивал собеседник.
— Вчера их разведчики Пинкельбаум и Пинкельбойм забрались непосредственно в наше расположение и украли ящик горилки и всё сало.
— И сало?
— Сало тоже.
— Их кто-то навел? — поинтересовалось далекое начальство. — Не предатель ли какой у вас завелся?
— Да вроде не на кого подумать. Предать может всякий.
— Как теперь без горилки, как будем поднимать боевой дух?
— Задача не из простых…
— А вы у них назад украдите в два раза больше. И всю выпейте. И когда они снова придут, им уже нечего будет красть.
— Так и сделаем. Но меня больше всего волнует не это, — грустно сказал Че, — а то, что «ё» всегда ударное. И этим сильно демотивирует наших бойцов.
— А вы врага обманите, — посоветовал Костродупый. — Война — это обман. Придумайте какой-нибудь нетрадиционный обиход.
— Как?
— Например, сместив ударение, — предложил Генералиссимус. — Так мы восстановим справедливость. Подумайте.
— Подумаем.
— Думайте.
— Думаем.
— Думайте.
— Почти придумали. Если прыгать под углом, — ответил Че, — можно сместить ударение с одной буквы на другую, а заодно разогнать гравитационные волны, как рябь на реке.
— Это как, я не совсем понял? — усомнился Главный.
— Так наш Кулибин советовал. Мы добьемся искажения пространства и времени, ёканые точки сдвинутся, враг «оторвётся от источника» и, самоподдерживаясь самоудалится, отлетая прочь.
— Молодцы!
— Знаем!
Таким образом оба пришли к общему знаменателю, на том и расстались.
На другой день с утра Че построил личный состав. И обратился с речью, суть которой сводилась к следующему:
— Не падаем духом!
— Держим строй? — спросил лингворук.
— Да. И еще: приказываю всем синхронно прыгать под малым углом в сторону от противника, чтобы сдвинуть ось Земли.
В окопах напротив скоро услышали топот под речёвку:
— Кто не скачет — тот ё-врей!
Результат воздействия i-вреев на земную ось оказался непредсказуемым. Ещё до отбоя, оставалось всего ничего, как на небе появились две полные луны — над головами каждого противника своя. Это чудо-явление природы перед самим главном сражением потрясло воинов настолько, что обыкновенно шумные и суетливые подразделения, все вплоть до последнего солдата, разом умолкли, стали смирно и уперлись глазами в сумрачное небо.
Прыжки привели к тому, что ось земли действительно сдвинулась, и обе армии, ВСІ и ВСЁ, оказались в замешательстве, командиры перепутали север с югом, запад с востоком и по ошибке приказали расположиться в окопах не друг против друга, а наоборот, спина к спине, а под утро, ещё при свете лун, стали наступать в противоположные стороны. Не встретив противника, і-вреи, способные от природы мгновенно предвидеть неладное — сказался южный темперамент — разбежались.
В этой суете о переносе ударения с «ё» на другие морфологические просторы никто не вспомнил.
Возглавлявший лапсердатников Гулливер под влиянием одной из лун без объяснительных причин покинул расположение лагеря. Главком с армейским опытом, выпускник Познаньского следственного изолятора и Ганноверской уголовно-исправительной тюрьмы, имперскоязычно-образованный с понятиями неожиданно для себя заблудился в Тевтобургском Лесу. Это все равно, что утонуть в Израиле на горе Хермон, спускаясь на горных лыжах.
***
Ровно в шесть утра заместитель Гулливера по боевой части Шпунт, позывной Боцман, заорал противным голосом подъем. И на голодный желудок — во время атаки в серьёзных армиях есть не рекомендуется и воюют натощак — бойцы пошли в атаку, но в результате аномального явления природы ровной шеренгой оказались у железнодорожной насыпи стратегически важного направления Ганновер-Амстердам. Брать штурмом железную дорогу не было никакого резона, потому что она находилась далеко от того место, где должен был, по согласованию командиров двух войск, стоять противник.
Ё-вреи, даже без Гулливера, шли, как водится, до конца и тоже основательно заблудились. Вообще-то фронтовая жизнь теперь казалась ополченцам неинтересной, бесцветной, совсем не похожей на ту, какой им представлялась, когда они прозябали в тылу, тренируясь перерубать молодые березки саперными лопатами и рассказывая анекдоты из сексуально-половой жизни. Они не увидели ни одного шустрого і-врея на поле боя, промокли, стерли ноги, и у них в походе обострились все хронические болезни, от язвы до артрита. Выяснилось, что впопыхах забыли в лагере провиант, есть было нечего, силы иссякли. Ё-врейские мужики от бескормицы к вечеру отощали до такой степени, что их лица усохли до размеров детского кулачка.
Словом, не было в тот день ни решительных атак, ни контратак, ни позиционных противостояний, ни поражений, ни побед. Когда бойцы в пятый раз воротились на исходные позиции, как говорится, не солоно на голодный желудок хлебавши, их осталось всего пятнадцать человек. Сколько уцелело врагов, зашедших тоже не туда, одному богу известно.
На другой день Че предложил остатку войска не понарошку применить своё ядерное оружие, причем так, чтобы из своих никто не пострадал, а противник исчез навсегда. Чудо-оружие было поручено изобрести и применить известному всем Кулибину, отличившемуся в предыдущей войне путем запуска петард при помощи воздушных шаров и потерявшему глаз в результате пиротехнического опыта в нетрезвом виде. Его заблаговременно заперли в подвале и приставили охрану, чтобы противник не узнал и не учинил нападение на второй глаз подшофе.
Ядерное оружие, изобретенное Кулибиным, к сожалению, не смогли применить, потому что из-за двух лун было не понятно, в какую сторону запускать носитель, к которому было прикреплено каменное ядро.
Так чуть было не оказалась спровоцирована ядерная война, но случайно отменена. Возможно, в учебниках истории когда-нибудь напишут, что причиной несостоявшейся ядерной войны в Бад-Хеслихе была исключительно гуманитарная, а именно языковая на почве разногласия в правописании «ё» или «і».
В отчётах противника тем временем сообщалось: сбили все ядра на сегодня и ещё десять на завтра.
Как потом записал историк, в итоге шестого дня заботливые жёны нашли своих мужей, разбросанных в дальних и ближних лесопосадках, и конвоировали по домам. С тех пор Еврейская война была для бойцов в их воспоминаниях хоть и героическим, но не смертельно опасным приключением, под знаменем борьбы за правое дело, о чем они с удовольствием вспоминали, с увлечением рассказывали детям и случайным прохожим, и безмерно гордились собой до такой степени, что в горле вставал непрошеный комок, который следовали хорошенько залить без всяких там полумер.
Когда через девять дней голодного и оборванного командарма Гулливера, в набухших от сырости башмаках и пропитанном влагой лапсердатнике доблестные спасатели вернули с просторов баталий, он с армейским восторгом рассказал о битве, очень напоминающую наполеоновский Аустерлиц. Противник, по его словам, под натиском основных сил и союзных немцев в лице братьев Шульц побросал орудия борьбы и бежал. Что было, в прочем, недалеко от истины.
Всего же на поле боя, по версии Гулливера, было убито 15 750 человек с обеих сторон, большинство ещё на подступах к основному сражению благодаря успешным действиям артиллерии и конницы. Ё-вреи, под его руководством, воспользовались замешательством противника и разгромили тыл, а когда враг опомнился, было уже поздно. Его же самого под самый конец сражения тряхануло так, что перед ним не стала пробегать вся предыдущая жизнь и не успели привидеться картины из детства, как это бывает практически у всех перед смертью — просто не успевали.
Но его рассказу никто не поверил, потому его цифра погибших превышала число членов еврейской общины и участников боевых действий на 15 160 человек. И реально из всех 590 никто не пострадал кроме Че Гевары, упавшего при неизвестных обстоятельствах в лужу, и самого Гулливера.
— Чудо свершилось, — кричал с восторгом Гулливер, размахивая кулаками, переодически грозя вдаль. — Вторая Луна погасла, и война кончилась.
Собственно, по этой причине он, видимо, заблудился в лесах. Кто стрелял в Луну, как в копеечку, чтобы погасить, он не уточнил, но на выстреле настаивал.
В итоге, когда его нашли, посчитали сумасшедшим, отправили в ту же Карлову Тишину, где уже содержался чиновник Пёпельманн.
— Разомкнись, — матом скомандовал Гулливер санитарам, когда его на время определяли в психушку к другим «гениям и полководцам». а через полгода, после лечения и реабилитации, насильно доставили домой, где он через некоторое время с трудом научился переносить вид жены, детей и людей, но ходит до сих оглядываясь.
К жене, несостоявшейся вдове, и детям он привык только через год, но и тогда не позволял дотрагиваться до себя, чтобы, как он говорил, не теребили глубокие раны. Откровенно общался Гулливер только с ё-врейскими солдатиками, слепленными им самим из хлебного мякиша и раскрашенными под наполеоновских французов. Для него война не закончилась.
Гулливер по-прежнему утверждает, что всё, рассказанное им про войну, — чистая правда.
Другие участники боевых действий, глядя ему в глаза, крутят пальцем у виска, публично оценивая его умственные способности как полностью или временно утраченные. Однако, независимо от общего мнения, Гулливеру вторят польские добровольцы паны Станислав Сперанский, Чешислав Своровский и Стащиньский, последний с редким для поляков именем Жидослав, тоже, якобы, участники Первой Еврейской войны на стороне защитников буквы «i». С какой дальней, стратегической целью они поддерживают фактическую чушь бывшего неприятеля, покажет время. Возможно, лет через пятьдесят, эта версия о войне станет доминирующей для каких-нибудь ревизионистских и подстрекательных целей.
Однако, чудо всё равно свершилось. Как ни крути, а война также неожиданно закончилась, как и началась. Стоило затевать? — усомнился Чистоплюев.
Журналистка Жанна Блевотина и её коллега Белла Тошницкая взяли интервью у Чистоплюева для газеты «Ле Пеас Суар» — Улыбка мира. Вот итоги войны по версии Чистоплюева-Глянценшпука:
- Команданте Че Гевара, в свою очередь, повторно упал ничком, зацепившись в лесу ногой за корягу, и был снова эвакуирован на Землю Обетованную поправлять здоровье.
- Командарм Гулливер, как уже было сказано, заблудился в поисках противника. Он также был обвинен в коррупции: подарил игрушечный танк сыну, вместо того, чтобы использовать бронетехнику при наступлении, чем подорвал, как утверждают, веру в победу. Как одно могло повлиять на другое, никто не понимал, но коррупция, однако, была налицо.
- Сопутствующие потери: чиновник Пёпельман сошел с ума и был отправлен на лечение в Клинику Карлова Тишина и умер от ипохондрии. Ущерб косвенного характера вследствие утраты трудоспособности ввиду исключительных психологических обстоятельств.
- В результате незначительных потерь сложилось ложное представление о войне как о неопасном развлечении, откуда возникло мнение о неопасном и оптимистическом её характере, как и желание повторить.
- Подорожал бензин, потому что он такой — всегда дорожает, когда война.
- И он понял главное: что Война это обыкновенное состояние духа переодически переходящее в активные действия тела.
К несчастью, Че, несмотря на старания израильских врачей, передвигается теперь в инвалидной коляске. Жаль, конечно, но оно и хорошо, потому как других серьезных увечных в Бад-Хеслихе по итогам войны не было и нет. Один — на голову, другой — в ортопедическом смысле. Остальные отделались совсем легко или амбулаторно. Это несмотря на то, что Гулливер и Че Гевара объявляли войну до бесконечности. К счастью, никто в боях конечности не потерял.
«Ушли, гады, с поля боя самостоятельно, без переговоров и капитуляции, не составив прощального письма в качестве документа,» — сокрушался историк Глянценшпук, которому не хватало нескольких деталей для завершения монографии о Первой Еврейской войне, прежде всего, насчет победы и капитуляции какой-нибудь из двух сторон, как того требует историческая наука. Правда, по её итогам, вдруг вскрылся имперский след.
— Это уму не постижимо, — кричал Че Гевара, размахивая руками, одновременно топая ногами и рассказывая конспирологическую версию войны. Вот её краткая суть: оказывается, Григорий Азеф-Гапонский по прозвищу «Поп», однажды проворовался, находясь на имперской госслужбе за её рубежами. Но вместо отправки на Родину и под суд, был помилован и внедрен в окрестностях Бад-Хеслиха на должность учителя математики по примеру чеховского Беликова, а по совместительству в качестве провокатора в среду еврейской интеллигенции средней руки из бывших кандидатов и докторов гуманитарных и технических наук, а также руководящих работников среднего звена, бывших марксистов-идеологов и в футбольную команду четвертого дивизиона бундеслиги «Космос», известных в качестве застрельщиков и забияк-затычек — чтобы их баламутить и по возможности расколоть.
— С чего ты взял? — усомнился лингворук Закусонский.
— А как же иначе? Этот Азеф-Гапонский писал песни для і-вреев и дополнительно бодрые проармейские и частично слезливые стихи про войну с бравурным концом, — подчеркнул свою версию Че, — стихи эти нравились пожилым ё-вреям, особенно их жёнам за простоту и ясную, строевую, откровенно гвардейскую рифму:
Алкоголь в окопе
объединяет непримиримых врагов.
Выпей с утра хорошенечко
и к подвигу будешь готов!
— за это Григорий получил от кураторов денежную премию и дополнительную кличку «Поэт в погонах».
— Есть с кем сравнить? — задал Закусонский ещё один каверзный вопрос.
— С полковником Константином Симоновым есть сходство, правда, только портретное, — ответил враг Перекорский, как всегда проходивший мимо в нужный момент, как истинный член тайного общества кавалеров вербальной затычки. — А впрочем, жизнь хоть так, хоть так пройдет, — добавил он и сердито махнул рукой, а мёртвому всё равно портрет ни к чему.
— Неблагодарные потомки добрым словом не вспомнят и портрет со стены обязательно снимут, — и тут, как отрезал, вторя историку:
— А войны как таковой не было, а раз так, нечего было начинать.
В этом смысле он был полностью согласен с Чистоплюевым.
(окончание следует)
