Той же зимой повторил подвиг персонажа старого еврейского анекдота, напрасно вымывшего шею. Ожидался приезд в Киев редактора «Известий». В корреспондентском пункте газеты, разместившемся в новом писательском доме, на ул. Красноармейской, сразу за Крещатиком, готовились к визиту шефа. Так и не знаю, освятил редактор своим присутствием корпункт или меня на это событие не позвали…
УДЕЛЬНЫЙ ВЕС ЛИЧНОСТИ
КРАСНАЯ «ПРИМА»
Лучшее соотношение цены и качества было у «махорочных сигарет». Так и назывались. Выпускали их исключительно для солдат. Не столько в память самокруток фронтовиков, сколько по причине копеечного денежного довольствия. Остальные граждане дымили красной «Примой», пачка 14 коп. После запуска первых советских спутников добавился «Спутник» в синей упаковке. «Спутник» и «Верховина» мукачевского производства были полегче, а стоили столько же.
Лет через пять-десять появились сигареты с фильтром, поначалу дороже на считанные копейки, вскоре — вдвое-втрое. Красная «Прима» долго не сдавала позиций. Курильщики консервативны.
Постучался в кабинет к Алексею Ивановичу. Портативная машинка хозяина упиралась лбом в дымящуюся пепельницу и смятую красную пачку. Рядом лежала початая, с характерным надрывом. Мне стало неловко. Позволяю себе баловаться заморским дымом, а такой человек остался верным «Приме». Поставил я сам себе подножку, весь разговор заикался напропалую.
Хотелось лично поздороваться с А.И. Аджубеем — легендой журналистской братии. При нём «Комсомольская правда» из директивного органа стала увлекательным чтивом. Вскоре Аджубей возглавил «Известия» — родной дом золотых перьев, чьё творчество мы изучали на факультете журналистики. Модернизированная поговорка «Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей» несколько объясняла возможности Алексея Ивановича, как редактора (зять самого Хрущёва!). Но ведь, сколько подвизалось родственников членов Политбюро. В подавляющем большинстве оправдывали они заключение о том, что природе порой отдохнуть хочется.
Редкое сочетание способностей и возможностей редактора позволило «Известиям» высоко взлететь в хрущёвскую оттепель. Надо же, на последней странице (кажется, шестой, «Известиям» позволили первыми отойти от утверждённого «формата «Правды», с четырёх перейти на шесть, а там, на восемь полос). В начале января 1963 года я увидел свою фамилию — в числе лауреатов премии газеты. За стихотворный репортаж. Некоторый отход в сторону для меня, стремящегося писать стихотворные фельетоны, а всё равно приятно. Разглядел радостное известие, когда летел домой в Киев после зимней сессии. Эх, на пару бы дней раньше! Может, обошлось бы без обидной «пары» на экзаменах.
Мама вместо «здрасьте» сказала, что несколько раз звонили из редакции «Арсенальца». В партком завода пришла телеграмма из «Известий» за подписью самого Аджубея. С поздравлением в мой адрес.
Той же зимой повторил подвиг персонажа старого еврейского анекдота, напрасно вымывшего шею. Ожидался приезд в Киев редактора «Известий». В корреспондентском пункте газеты, разместившемся в новом писательском доме, на ул. Красноармейской, сразу за Крещатиком, готовились к визиту шефа. Так и не знаю, освятил редактор своим присутствием корпункт или меня на это событие не позвали…
Прошли годы, смахивающие на холодный душ. Партком «Арсенала» нашёл повод избавиться от занозистого лит. сотрудника многотиражки (слово корреспондент тогда не поощрялось). Спустя год с небольшим, после событий, связанных с отставкой Гомулки в Польше, пришлось добровольно-принудительно покинуть такую же должность в республиканской комсомольской газете. В конце концов, с пересадкой в республиканской детской газете, оказался в органе краснознамённого Киевского военного округа. Полковник-редактор в задушевной беседе упрекнул, что для представителя не коренной национальности я позволяю себе слишком громко спорить и возражать.
Словом, у меня было достаточно причин, чтобы нанести визит Алексею Ивановичу. Мой кумир вылетел из «Известий» в день, когда пленум ЦК проголосовал за отставку Хрущёва. Долго не мог найти работу. Благо жена, дочь Хрущёва, Рада Никитична, получала зарплату, продолжала трудиться в журнале «Наука и жизнь». Наконец, одиозный Николай Грибачёв, многолетний редактор показушного журнала «Советский Союз», предложил безработному шефу «Известий» возглавить отдел информации.
Помнится, на двери кабинета имя хозяина не значилось. Широколицый небольшого роста мужик с седеющей и редеющей рыжей шевелюрой, встал из-за стола, пожал руку, предложил сесть. Объяснил ему, что ищу работу, что по старой памяти…
Аджубей грустно улыбнулся.
— По старой памяти я бы Вас в беде не оставил. А сейчас могу лишь проинформировать. В Братске, большая стройка, нужны люди. Но рекомендательного письма дать не могу. Произведёт обратный эффект.
Позднее узнал, «Известия» при Аджубее раздавали премии с некоторым умыслом. В восьмидесятых посетил Умбу обозреватель этой газеты Эдвин Поляновский. Он тоже удостоился звания лауреата, годом позже меня. Ему предложили штатную должность, принял эстафету у самого Анатолия Аграновского. Припомнилось: в киевском корпункте по секрету рассказывали, что мной в Москве интересовались. Но, видимо, кадровиков, что-то смутило.
Понимал, обращаться с просьбой к Алексею Ивановичу в нынешнем его положении — несколько некорректно. Но мне хотелось, если не поддержать человека, то хотя бы сказать запоздалое «спасибо» за луч надежды. Хозяин зажёг очередную сигарету. Указательный и большой пальцы правой руки — густо-жёлтые из-за курева. Я предпочитал «Беломор». Но чтобы крепкие сигареты одну за другой… Впрочем, вся страна была сплошь «вагоном для курящих». Последствия столь вредной привычки сказываются. Не удивительно, что супруга пережила Алексея Ивановича на несколько десятилетий.
Хозяин кабинета проводил меня до двери. Рука крепкая, мужская.
…Стилистике, образности мы учились по произведениям «птенцов гнезда Аджубея». Многие из них, — знаю, видел — курили заморские «Мальборо». Должность и престиж обязывали. А бывший редактор «Известий» остался верен пролетарской «Приме».
КРЫЛАТЫЕ СОСЕДИ
«Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда» — хрестоматийная дезинформация. Уверен научник (научный работник) Кандалакшского природного заповедника Феликс Николаевич Шкляревич. Земляк, с Украины. После университета он получил направление на острова Белого моря и прикипел к ним. К их пернатым обитателям.
Полярное лето — короткое, зато жизнь бьёт ключом все двадцать четыре часа в сутки. Благо солнце не заходит, а бегает по горизонту, как привязанное. Если повезёт, можно наткнуться на маленькую чайку — полярную крячку. Великую путешественницу, каких на нашей планете не так уж и много. В середине июня крячка прилетает на Кольский полуостров с побережья антарктических морей, оставив под крылом свыше 20 тысяч километров — более половины земного экватора. Едва отдышавшись, выводит птенцов, учит их летать и снова в путь вдоль побережья Европы, Африки, оттуда — напрямик.
У обитательниц приморских птичьих базаров нет времени для тщательного обустройства гнезда. Иные мамы, например, морские утки, отчаявшись отыскать мягкий мох, рвут на себе волосы, то есть перья. Устилают ими временное жилище. Этих уток ещё называют гагами. Ничего более лёгкого и менее теплопроводного, чем гагачий пух, человечество не изобрело. После отлёта птиц пух собирают по граммам, вшивают в подкладку одежды полярников.
В войну школьники Заполярья поставляли для госпиталей яйца чаек. Тысячами штук. Упомянутый мной научник, он же орнитолог, считает, что чаячьи яйца по вкусу не отличить от куриных. Рыбой не пахнут. Засомневался, ибо даже брусника на острове Медвежьем отдавала морем.
Морские чайки, не в пример речным и озёрным, — громадные птицы. И умные, как вороны. Они быстро поняли, что на помойках и свалках легче найти пищу, чем в море. Если бы не подрастающие чаёныши — так поморы величают птенцов чаек — давно перебрались бы на сушу. Слава Богу, природный инстинкт берёт своё. Птичьи мамы (или папы — кто их разберёт?) учат громкоголосых недорослей плавать, взлетать с воды, ковыряться во время отлива в водорослях.
Чаёныши с разинутыми кошельками-клювами напомнили мне скворчат. Даже цветом оперения похожи — серовато-голубые. Быстро вымахивают до роста родителей. Не просят, а требуют пищи. Кажется, даже голоса у тех и других одинаковые. Произносят что-то вроде усечённого: «Дай!». Тянут и тянут: ай-ай-ай! Букву «д» не выговаривают.
В квартире на Киевской Оболони отец прилепил к балкону скворечник. Десятки лет, пока берег Днепра не застроили элитными высотками и коттеджами, птицы селились. Прилетали в конце февраля — начале марта. Сначала скворец в чёрном лощёном котелке и во фраке с павлиньими разводами. Следом самочка, в одеждах поскромнее, но тоже переливающимися на солнце. Оба как бы выпорхнули с рисунков учебников по истории Египта, зимуют на берегах Средиземного моря.
Скворцы прекрасно усвоили приёмы восточных единоборств. За раз отвадили ворону от воробьиной кормушки на крыше скворечника. Согласовано, как два истребителя, сменяя друг друга, нападали. Ворона вертела головой, вертела и бросилась наутёк. Выплёвывая по дороге суточный запас буквы «р». Жёлтые клювики скворцов сверкали на солнце, как трассирующие пули. Больше ворона к скворечнику не подлетала.
Каждую весну крылатые хозяева начинали с приведения скворечника в порядок. Вытаскивали клювами перепревшие веточки вместе с удобрениями, оставленными прошлогодней сменой. И аккуратно, грудка к грудке, раскладывали по всей длине балконного поручня…
По утрам грохот и скрежет проезжей части умасливали скворчиные мелодии. Больше всего им почему-то нравилось произносить на все лады фамилию композитора Кюи. Говорят, скворцы могут подражать даже соловьям. Ни разу не слышал, или не понял. Отец выставлял на балкон клетку с кенаром. Надеялся, скворцы хором поддержат. Ошибся. Кенарь выучил фамилию композитора Кюи и впредь отказывался исторгать из своего горла другие звуки.
В конце апреля скворчиха всё реже покидает скворечник. Несёт яйца. Глава семейства сидит на жёрдочке. Ворчит себе под нос, охраняет. Ближе к маю ни тот, ни другая уже не поют. Приступают к будничной работе. Посменно высиживают цыплят. Как вылупятся — начинается карусель. Где только родители находят зелёных, коричневых, полосатых гусениц и прочих несимпатичных тварей? Подлетают к окошечку, кормят клюв в клюв. По всему, пища калорийная, клювы-кошельки скворчат растут не по дням, а по часам. Прямо удивительно, как они, птенцы и родители, там, в однокомнатном скворечнике помещаются? Порой родители по два выводка за сезон выкармливают и ставят на крыло.
На сто процентов прав заполярный орнитолог, он же научник и птичник. Если птицы «не знают ни заботы, ни труда», то кого тогда называть трудоголиком? А в свободное от забот по продолжению рода время пусть себе поют и порхают. Труженикам отдых тоже нужен.
НА ВКУС И ЦВЕТ
До войны стихотворец и песнеписец Лев Ошанин какое-то время работал в Хибиногорске. Так в начале тридцатых назывался Кировск. Каждый приезд московского гостя в Хибины по линии «Общества по распространению» горком партии брал под контроль. Строго следил, чтобы залы заполнили почитатели таланта.
На сей раз Ошанин гастролировал вместе с новой женой и юной дочерью. Публика, высчитав разницу в возрасте, осталась довольна возможностями поэта. О заслугах перед изящной словесностью гость напомнил сам. Рассказал, что правильное ударение в слове «молодёжь» он подарил стране, написав слова «Гимна демократической молодёжи»: «Эту песню запевает молодёжь, молодёжь // Эту песню не задушишь, не убьёшь».
Сюрприз ждал поэта в городке на границе с Финляндией. В первые ряды поклонниц пробилась дама с охапкой разноцветных сборников, шпарила наизусть юношескую поэму столичного гостя. Лев Иванович протёр толстые очки, смахнул слезу. А время торопило. У дверей Дома культуры урчала горкомовская «Волга». Ехать километров двести пятьдесят, оттепель вот-вот провалит дорогу.
Поэт отвёл корреспондента местной газеты в сторону и дружески порекомендовал:
— В отчёте о встрече не забудьте процитировать строки из моей давней поэмы. Возьмите у женщины книгу. А если захотите написать для центральной газеты — вот вам мой домашний адрес…
ИСТОРИЯ МОЕЙ МАШИНКИ
О портативной пишущей машинке мечтал давно. В Ковдоре мечта обросла насущной необходимостью. Типография за сто с лишним километров от редакции, в Кандалакше. Туда четыре часа, обратно четыре часа. Время впустую уходит — попробуй писать на тряском столике. Без того почерк требует моего присутствия при чтении.
Зарплата позволяет, да где купишь её, заветную? Очередь в мурманском Союзе журналистов движется ещё медленнее, чем за автомашинами.
Чтобы скоротать в дороге время — совмещал необходимое с полезным. Не торопясь интервьюировал гостей города. Всё равно не разминуться. Самолёты из-за переменчивой погоды на Кольском полуострове — транспорт весьма ненадежный, автотрасса пока в проекте. Единственное средство передвижения — пригородный поезд. Вечером туда, утром обратно.
За разговором с музыкантшами из концертной бригады «Тундра» областной филармонии не заметил, как доехали. Название бригады несколько контрастировало с набором музыкальных инструментов — пианино, скрипка, виолончель, но никак не отпугивало любителей классической музыки. Залы Домов культуры не ломились от зрителей, как на сеансах индийского кино, но и не пустовали.
В разговоре поделился своими трудностями, упомянул о машинке. Собеседник легче раскрывается, когда видит, что и ты чем-то не удовлетворён.
Напрочь забыл о приятном музыкальном моменте. Тема для газеты не главная — вовсю разворачивалась ударная стройка. Да пришла телеграмма из Паневежиса, из Литвы. Руководительница бригады, она же укротительница фортепиано, увидела на прилавке магазина югославскую машинку «Унис» стоимостью в 230 рэ. Готова купить.
Почему Литву завалили машинками со шрифтом-кириллицей, не удивился. В Москве в тот год вышла книга воспоминаний о еврейском поэте с Украины Льве Квитко, составленная киевлянином Мироном Петровским. В Киев попало ограниченное количество экземпляров, а в книжный магазин Кандалакши почему-то поступил целый контейнер.
Отправил перевод в Паневежис и задумался. Даже для Севера деньги немалые, а человек почти незнакомый. Ни мурманского адреса, ни телефона. Не звонить же в филармонию. Да и что я им скажу?
Иду на работу, переживаю. В кабинете на столе застаю картонную коробку, а в ней — белый футляр с машинкой. Двух недель не прошло со дня перевода. Путь машинки из Паневежиса в Мурманск и дальше оказался ещё интереснее. Знакомый пианистки отвёз покупку в Апатиты, там подхватили и передавали из рук в руки геологи из трёх разведочных партий, пока не переправили в Ковдор.
Когда на душе скребут кошки, вспоминаю обычную для отношений между людьми на Севере историю с моей машинкой. И снова жить хочется.
ДИРЕКТОР
Письмо из редакции популярного издания Новосибирского филиала Академии наук СССР — журнала «ЭКО». С просьбой выяснить: останется ли директор Ковдорского ГОКа А. И. Сухачев в седле или нет? Мой очерк о директоре запланирован в такой-то номер, но «Правда» поместила критическую заметку. Пусть критика проходит по другому ведомству, однако «в последнее время позиция журнала и органов, назначающих и снимающих директоров, всё чаще расходится».
Директор остался в седле. Корреспондент главной газеты страны напраслину на него возвёл. Вода в железный концентрат попадала в пути следования. Поскольку везли продукцию в полувагонах — в вагонах без крыши. Но участок сушки, действительно недели две работал не на полную мощность. История с полупросушенным концентратом ещё долго икалась директору. Вплоть до перестройки. Стала тем камнем преткновения, который поставил крест на его карьере.
А дело было так. Реконструкция комбината, то есть переход на выпуск трёх видов продукции из одной и той же руды, потребовала коренной модернизации инфраструктуры. Строители, как водится, припаздывали с вводом новых мощностей для хранения мазута, а эшелоны с цистернами прибывали в срок. Что делать? Сентябрь на дворе, в октябре-ноябре — самые морозы. Без горючки комбинат остановится, город замёрзнет. Директор принял волевое решение: слить мазут в ещё не отпрессованные ёмкости. Несколько тонн горючего просочились в землю.
Они-то и стали гвоздём обвинений доморощенных экологов. Спустя десять с хвостиком лет, на демократических перевыборах директора комбината.
За что, за что, а за охрану природы А.И. Сухачев заслуживал особого уважения. Ковдорский апатит вслед за ковдорским железом поначалу тоже казался нестандартным. В городе высадился десант проектировщиков. Они приехали с идеей перерабатывать строптивый концентрат в жёлтый фосфор. Получить чистый элемент, а его можно пустить на что хочешь — на удобрения или военные нужды. Стоимость завода жёлтого фосфора — полмиллиарда рублей. Тут ещё такой нюанс: готовилась к пуску Кольская атомная электростанция. Рядом с почти дармовым сырьём для фосфора — избыток дешёвой электроэнергии.
Обогатитель по образованию и опыту работы, Сухачев представлял, чем грозит экологии полуострова жёлтый фосфор. Мончегорский медно-никелевый и Кандалакшский алюминиевый заводы, изничтожавшие вокруг всё живое, рядом с таким производством — бледные поганки.
Нет, общественность не будоражил. Добился своего в кабинетах да инстанциях, от которых зависело утверждение или не утверждение строительства завода жёлтого фосфора в Мурманской области. Вклад директора в экологию района и области остался за кадром.
О заговоре «красных директоров» одно время много говорили. Не знаю, возможно, они все враз переродились. Подобно бывшим комсомольским деятелям. Но что на них, на руководителях предприятий и организаций, десятилетиями держалась страна — кто возразит? Это в кресло секретаря райкома-обкома или, да простят меня правоохранительные органы, в прокурорское, могли посадить не специалиста, не прошедшего огонь, воду и медные трубы.
Предприятием руководить выдвиженец без знаний и опыта не смог бы. Как говорят шахматисты: тут думать надо! Каждый день. Каждую минуту. Принимать решения. Да ещё постоянно находиться под прессом всевидящих очей парт., проф. и комсомольской организаций.
Не знаю, как шла жизнь на комбинате в нулевые годы. В главном, оказался директор прав. Комбинат, а с ним и город, выжили благодаря добавке апатита и бадделеита к «первородному» железу. За лакомый кусочек воевали крупнейшие банки. Ещё бы, фосфорное сырьё из Ковдора не только добавляет силы растениям, но легко преобразуется в отменную пищевую добавку для корма скота. Бадделеит — двуокись циркония, — соседи-норвежцы с руками рвут.
Живёт город. Одну из улиц, ту самую, на которой директор ГОКа жил все годы, назвали его именем. Общественное признание заслуг Алексею Ивановичу Сухачеву сил не прибавило. Но последние пенсионные годы скрасило.
ВНУЧКА РИМСКОГО-КОРСАКОВА
В Ольге Михайловне Римской-Корсаковой поразило гармоничное сочетание облика и поступков. Всё то, что в книгах именуется «старой петербуржской интеллигенцией».
Высокая, стройная женщина легко преодолела крутую лестницу, ведущую в редакцию, заставив забыть о своём пенсионном возрасте. Несколько поколений учеников и учениц Ольги Михайловны по минералогическому кружку в ленинградском Дворце пионеров, по Ленинградскому университету составляют цвет геологической мысли «жемчужины Кольского полуострова» — Ковдора. Продолжают её дело и дело её учителей.
Как не расспросить человека, стоявшего у истоков? Интервью не получилось. Ответы на мои вопросы требовали всё новых и новых пояснений. А время подпирало. Ольга Михайловна успокоила:
— На сегодня ограничимся знакомством. Об истории освоения Ковдорского месторождения всё равно собиралась написать. Так что давайте оговорим объёмы.
Через месяц газета опубликовала полосный очерк кандидата минералогических наук Римской-Корсаковой. Посвящен он был первооткрывателю месторождения К. М. Кошицу, искавшему в этих местах слюду, а нашедшему уникальную по своему составу железную руду — с природными легирующими добавками. Судя по фамилии, предки первооткрывателя явно с Украины. Так и не дошли руки выяснить.
Ольга Михайловна прислала 12 очерков, они охватывали историю освоения месторождения с 1934 года по 1982-й. О послевоенном времени писала, как очевидец, провела в Ковдоре 25 полевых сезонов. Была среди тех, кто обнаружил и обсчитал ураганное (в смысле запасов) месторождение слюд — флогопита и вермикулита. Чуть ли не первый в геологической практике случай, когда от открытия залежей до введения их в промышленную эксплуатацию прошло всего два года. Группу геологов и производственников наградили Ленинской премией. Об Ольге Михайловне почему-то забыли.
Скрупулезный и дотошный историограф, Римская-Корсакова, внесла в реестр фамилии всех действующих лиц — от начальников разведочных партий до картографов. Для каждого нашла доброе слово, показала в работе. Лишь о своём участии — почти ничего. Разве не удержалась и описала, как, закрыв глаза, скакала на жеребце начальника погранзаставы. А ещё воспела дополнительный паёк — рыбу, в изобилии водившуюся в озере, у которого со временем вырос город. Рассказала, как варили в ведре на костре банку сгущенки — умопомрачительное лакомство. Простительная слабость для человека, пережившего блокаду.
Может, не к месту, но уж очень хочется вставить в текст подпись под фотографией Ольги Михайловны Римской-Корсаковой, помещённой в номере «Рудного Ковдора»:
Мы благодарны Вам безмерно,
Нам стали ближе и родней
Все исторические керны
От Кошица до наших дней!
В квартиру Ольги Михайловны, на улицу Маклина, попал промозглым ленинградским вечером. Возможно, моя фамилия вызвала в своё время у хозяйки некоторые ассоциации, потому не отказалась от встречи с газетчиком. Как потом узнал, она не жаловала нашего брата.
Долго не отходил от шкафов, набитых образцами минералов. А мог бы по сторонам посмотреть — на рояль, перегородивший гостиную, на фотографии на стенах. Хозяйки, мать и дочь, погасили свет. Решили угостить заезжего северянина изысканным музыкальным блюдом — балетным спектаклем. Трубка старенького телевизора подсела, люстра мешала.
Ольга Михайловна звала на дачу, в Комарове. В этом посёлке она многие годы вела детский самодеятельный театр. Планчик начертила — с какого вокзала ехать и как найти. Не воспользовался, в отпуске всегда спешил в Киев. Упустил возможность расспросить о великих соседях Ольги Михайловны по знаменитому дачному поселку.
Некролог в многотиражке Ленинградского университета подвёл черту.
О.М. Римская-Корсакова приходилась внучкой великому композитору. Муж Ольги Михайловны, достойный представитель рода Фаворских, тоже минералог. Раны свели его в могилу вскоре после войны. Вдова вырастила и воспитала двух дочерей. Вот ещё откуда её пристрастие к Ковдору. Командировки давали прибавку к зарплате преподавателя университета.
О многом мог бы расспросить О.М. Римскую-Корсакову. Не удосужился.
Проклятая составляющая журналистского труда: всё, что не в номер, — подождёт. Как будто номер газеты и есть главное в жизни.
АВТОГРАФЫ МАКСИМИЛИАНА ВОЛОШИНА
На летний полевой сезон в Ковдор слетались стаи геологов и геологинь, большей частью — москвичи. Из закрытого Института редких металлов. Размещались по общежитиям да по квартирам горожан, вывозивших бледных северных детей ближе к солнцу. По осени мать инженера опытной фабрики Виктории Новожиловой недосчитывалась в домашней библиотеке многих редких книг. Исчезли с концами прижизненные издания Сергея Есенина, отпечатанные в военных типографиях, подведомственных Троцкому. Когда мне довелось побывать в гостеприимном доме, раритетов на полках почти не осталось. Разве что томик Маяковского «Я — сам», 1915 года издания, с вклеенным некрологом из «Известий». Поминальный текст венчал пассаж: дескать, нехорошо поступил Владимир Владимирович, самовольно покинув ряды строителей будущего. Но ничего, «ему на смену идут стройные ряды пролетарских поэтов».
Привёз в Киев неплохую коллекцию Кольских самоцветов, многие из них — подарки Виктории Васильевны, её подруги и коллеги Татьяны Николаевны. Но лишь перед самым прощанием с Ковдором узнал трагическую историю семьи Новожиловой. К тому времени хозяйка похоронила мать, сама стала бабушкой.
Родители Виктории Васильевны — коренные крымчане. Отец, Василий Васильевич — русский, мать — гречанка. Отец преподавал математику в Симферопольском университете, мать работала в библиотеке. Давняя дружба, ещё со студенческих лет, связывала отца с Максимилианом Волошиным. О чём свидетельствуют автографы поэта с посвящениями и без, его акварели.
В войну отца оставили в городе для связи с партизанами. По освобождении наградили орденом. Вряд ли Василий Васильевич сообщал в центр, что некоторые свои задания совмещал с посещением Коктебеля. Пешком или на перекладных приносил продукты Марии Степановне, вдове своего друга.
После освобождения Крыма Берия приступил к депортации татар. Заодно, что менее известно, и других «антисоветских элементов». Их определяли по пятой графе в паспорте — армяне, греки, болгары, немцы. А также турецкие, греческие, иранские подданные. Пришла оскорбительная повестка матери семилетней Виктории. Отец надел награды и пошёл по инстанциям. Отстоял. Через три года отца не стало.
Не успел холмик на кладбище обветриться, как о маме вспомнили. Дали несколько часов на сборы и выдворили за пределы Крыма. Как ей удалось при этом спасти часть домашней библиотеки и другие реликвии — остаётся только догадываться.
Дочь вырастила, дала образование. Правда, не университетское. В горном институте стипендия повыше и не так придирчиво родословной студентов интересовались. А что Вику направили работать на Кольский полуостров, на противоположный конец меридиана — думала временно. Оказалось, на всю жизнь.
ПЕРСОНА НОН ГРАТА
Третий секретарь райкома партии и заведующая отделом пропаганды с двух сторон наставляли меня на путь истинный. Дескать, совесть моя будет чиста. Всё по закону! Чин-чинарём отправим пенсионерку на покой. Взамен возьмём молодого, энергичного сотрудника.
Пытаюсь втолковать, что журналиста красит не возраст, а умение писать. Маргарита Александровна Карвонен выросла в этих местах, знает и любит поморов и поморский быт. Она старожил редакции. Редакторы меняются, она остаётся. Традиции хранит и передаёт.
Меня слушают и не слышат.
— Газета — идеологический орган райкома.
— Маргарита Александровна — член партии. Мне, новому человеку, есть на кого опереться!
— А вы разве не знаете? …
Знал, всё знал. Ответственный секретарь уши прожужжал о том, что сын сотрудницы газеты, недавний выпускник средней мореходки, не вернулся на стоянку в Канаде на советский пароход. Надо же, отец и мать члены партии, а он устругнул такое…
Наслышан был и об отце-докере, попросту — грузчике местного портопункта. Его недавно из-за сына смайнали из секретарей парторганизации. Согласно собственноручной настоятельной просьбе. Теперь очередь за матерью отщепенца. На севере женщины имеют право на пенсию в 50 лет. Райком рекомендует воспользоваться…
Что меня подвигло не поддаться давлению — не знаю. Вякнул со ссылкой на «отца народов», что мать за сына не отвечает. И что пора давний тезис наполнить действенным смыслом. У самого ссадины на душе по поводу «некоренной национальности», что снова привели меня на Север.
Ни разу за годы, что вместе проработал, не пожалел о своей твёрдой позиции. Хотя, как потом понял, отстали от меня не потому, что убедил не разбрасываться местными кадрами. Мой приезд на должность редактора районки предварили несколько звонков из обкома. Местные начальники пребывали в уверенности, что у меня в Мурманске «волосатая рука».
Со временем эпизод забылся, потерял остроту. По грустной причине. Из Канады кружным путём пришло сообщение о смерти моряка, оставшегося на берегу без разрешения начальства. Что случилось, от чего умер тридцатилетний парень, не имея возможности послать последнее прости родителям, не знаю. Не спрашивал. Не мог себе позволить разгребать чужое горе расспросами. Каждый год в день смерти сына Маргарита Александровна приходила на работу в чёрном.
Грустно эта история началась, грустно закончилась. Пришла повестка из ОВИРа, на счету сына осталось 5000 канадских долларов. Родителям предложили воспользоваться наследством. Колоссальной по тем временам суммой. Таких денег в пересчёте на переводные рубли (для отоваривания в специализированных магазинах под двусмысленным названием «Берёзка») моряки за несколько заграничных рейсов не зарабатывали. Второй сын к тому времени женился, внучка подрастала. Впятером живут в двухкомнатной квартире. Деньги лишними не оказались бы.
Родители сидели молча. Только спросили: а вещей никаких не передавали? Нет, говорят, только деньги полагаются.
Не сговариваясь, сказали:
— Деньги мы не возьмём.
— Тогда подпишите бумагу, что отказываетесь от наследства в доход государства.
Подписал, всё так же молча. И ушли.
Узнал не от Маргариты Александровны. От того секретаря райкома, что требовал очистить ряды сотрудников редакции от нежелательного элемента. О наследстве из Канады он сообщил с ухмылкой. Считал, что отказ от денег никак их, родителей изменника, не оправдывает…
РУДЬ И КЛАРА
Должность редактора районной газеты обязывала присутствовать на заседаниях бюро райкома партии, исполкома райсовета. Скучная говорильня, однообразная. Обратил внимание на грамотную русскую речь исполняющего обязанности директора головного предприятия района — леспромхоза, Рудольфа Александровича Биттенбиндера. На его мягкие, корректные интонации, на умение держать удар, оперировать навскидку фактами и цифрами.
Побывал у директора в кабинете, походил с ним по цехам, где из янтарной северной сосны выпиливали отливающие золотом доски. Общение продолжилось дома у Рудольфа Александровича. Кларе Ивановне, супруге, был представлен позднее, она по каким-то делам находилась в Петрозаводске. В городе, где вместе с мужем окончила электроотделение техникума. Все годы в Умбе меня влекла в тот дом библиотека, собранная хозяином.
Супружеская пара олицетворяла собой основные постулаты партийного гимна — Интернационала. Отец Рудольфа Александровича — этнический немец, мать — русская, из семьи священников. У Клары Ивановны — эстонские и мордовские корни.
Не трудно представить, каково приходилось мальчику во дворе и в школе. После войны добавились «неприятные ассоциации, связанные с космополитами, не помнящими родства», то есть, с евреями. Любой начальник отдела кадров бледнел и краснел при одном взгляде на буквы «не той фамилии».
К моменту нашего знакомства Биттенбиндеры прожили в Умбе более четверти века. Рудольф Александрович добавил к диплому техника диплом инженера. Заочно. Прошёл почти все ступени леспромхозовской иерархической лестницы. То поднимаясь до должностей главного инженера и директора, то опускаясь до начальника производственного отдела. Не ниже. Самый авторитетный итээровец на предприятии.
Супруги прикипели к Терскому берегу. Никогда не пропускали выступления самодеятельности на сцене Дома культуры. У них, кажется, даже были забронированы места в первых рядах. Не знаю, как в Умбе сейчас, а в мои годы любая заезжая знаменитость собирала меньше народу, чем самодеятельность. Даже индийские фильмы.
В этом гостеприимном доме познакомился со многими жителями посёлка, составляющими его интеллигентную прослойку. С директрисой книжного магазина, с врачами райбольницы.
На излёте второго года учёбы в умбской школе у сына резко упало зрение. Из-за недостаточного освещения в классе. В отпуске заказали ребёнку очки, он обрадовался. И потерял бдительность. Выскочил из парка на проезжую часть. «Москвич»-фургон, по прозвищу «пирожок», врезал ему боковым зеркалом по скуле. Постоянные боли в голове приковали парня к постели. Всю зиму к нам, как на работу, приходил врач, консультировал наши с женой действия. Весной — по подсказке Биттенбиндера — мы отправили ребёнка в пионерлагерь «Кивач» (северный «Артек»), неподалёку от Петрозаводска. За 40 дней сын встал на ноги. Приобрёл навыки жизни в коллективе, которые, на мой взгляд, весьма пригодились в университете. И когда перешёл в аспирантуру, и в преподаватели.
Это Рудольф Александрович позвонил и сказал, что в профкоме леспромхоза, «горит» путёвка для родителей с ребёнком (санаторий «Берёза», Ессентуки). Выкупил я путёвку по всем правилам — за полную стоимость. Что позволило профкому выдать рабочим две санаторные путёвки по 30-процентной стоимости. Не акцентировал бы на этом факте внимания, если бы несколько лет кряду, вплоть до возвращения из Умбы в Ковдор, меня не трясла проверками прокуратура района.
Бесед с Р.А., как с ответственным работником леспромхоза, насчитал в подшивках «Терского коммуниста» достаточно. А чтобы написать о нём, как инженере и руководителе — не мог себе позволить.
Мы с Рудольфом Александровичем, почти сверстники, встретились, когда обоим перевалило за пятьдесят. В таком возрасте люди редко сходятся, даже во взглядах. Другое дело — взаимная симпатия. Но её, как говорится, к делу не подошьёшь.
Бежит время. Ушёл из жизни Рудольф Александрович, за ним Клара Ивановна. Для меня они оба — часть радужных воспоминаний о севере. Когда взгрустнётся, закрою глаза — вижу тайгу в золотом уборе, старую лесную дорогу, густо поросшую молодняком. По нему, как по волнам, можно скатиться с горы на уазике. Ходишь, утопаешь в мягком ягеле и слышишь время от времени переговоры наших поводырей. Два коротких возгласа, один за другим:
— Клара! …
— Р-ру-удь!..
НАЧАЛЬНИК ЦЕХА
От Сидоренкова не «пахло президиумом», хотя он в них достаточно насиделся. Обогатительный комплекс обеспечивает Ковдорскому ГОКу извлечение трёх компонентов из одной и той же руды, стабильно и по нарастающей. Коллектив работает, начальнику почёт и уважение. И государственные награды.
Анатолий Петрович поступил на комбинат начальником смены фабрики в сентябре 1962 года, в месяц официального открытия. Уже более двадцати лет возглавляет цех, ставший под его началом обогатительным комплексом.
В техникумах-институтах (Сидоренков последовательно, очно и заочно, закончил оба специальных учебных заведения) основ руководства коллективом не преподают. Больше нажимают на сопромат, детали машин и прочие премудрости. Науку руководить Сидóра (к Сидоренкову прилипла эта кличка, ничего неуважительного в ней не вижу, скорее — по интонациям — наоборот) постигал без отрыва от выполнения плана.
Пытаясь совместить интересы производства с интересами исполнителя Сидоренков добивался, чтобы работать в рабочее время было выгодно, а сидеть на бюллетене — не заботиться о своем здоровье! — не выгодно. Ещё немного, ещё чутьчуть, и добился бы в отдельно взятом цехе полного взаимопонимания между трудом и капиталом. Да рухнула в одночасье уравнительная система, похоронив под обломками одну из наивных потуг улучшать её снизу.
Впрочем, иные из нововведений Сидоренкова по линии научной организации труда — хотя бы определение вклада итээровцев — остались и действуют. Приносят реальную пользу. Комплекс — чуть ли не единственный цех комбината Ковдорского ГОКа (крупнейший, около тысячи работников), куда со стороны специалистов не приглашают, растят на месте. Ещё и с правлением комбината кадрами делятся. На ключевые посты.
Участок обогащения с его девятью секциями двухстадиального измельчения руды по площади да насыщенности трубами и агрегатами не уступает машинному залу Кольской атомной станции. Разве в белых халатах тут не ходят. К магнитным сепараторам добавились флотационные машины (апатит) и гравитационные станки (бадделеит).
Сидора вник, разобрался, организовал, возглавил. А до кандидатской диссертации руки не дошли. О чём сожалеет. Если быть точным — недавно пожалел. На переговорах с зарубежными партнёрами. Когда остались без переводчика и как бы онемели. Не ленись в своё время, займись наукой, пришлось бы кандидатский минимум сдавать, а с ним и иностранный язык. Тогда бы уж от зубов отскакивало. А для себя, для своих горизонтов — обходился без иностранного. Дурочку свалял.
Что-то, признаюсь, меня в активности Петровича настораживало. Слишком уж её было много, с запасом и перехлёстом. Уразумел, что к чему, из-за случайной обмолвки. В войну мать с тремя детьми (Анатолий — младшенький) оккупанты угнали в Германию, в Дахау упекли.
Всю дорогу Сидоренков упорно отказывался от престижных назначений. Не стал секретарём парткома комбината, секретарём райкома партии. Не то чтобы побаивался. Уже понимал, не маленький, иезуитскую глупость вопроса анкеты про оккупированную территорию. Но анкета оставалась.
За донкихотство отказа его вычеркнули из списков, представленных к награде. Порекомендовали сидеть тихо и не высовываться.
Чихал он на подобные рекомендации! Своеобразно. Не боялся при всех, на оперативке сесть рядом с попавшим в опалу коллегой, продефилировать с ним под руку перед очами директора или кого повыше. На собрании выступить. Прекрасно зная, что «в проекте решения» совсем другое мнение отражено.
Сидоренков все годы, как сказали бы «наши друзья англичане», возглавляет на комбинате оппозицию Её величества. Убедится, что был не прав, первым признается. Но пока уверен в своей линии — не отступится. Не устает повторять: спрашивайте за результат, обеспечьте материалами и ресурсами. Но не опускайтесь до оскорбления недоверием.
Рыночники подсказывают: реноме руководителя определяет прибыль, которую он обеспечивает. Остальные требования — от лукавого. К такой же мысли Сидоренков пришёл своим путём. Понятия «результат» и «прибыль» в данном случае близнецы-братья. И подчинённых так воспитывает. Потому и растут они, как на дрожжах. Уверен и убеждён Сидоренков: рамки, в которые миражи идеологий и концепций загоняют реальную жизнь, стесняют. Не без того. Но поступательности движения не препятствуют. Любые рамки. Будь то почин строить жильё своими силами, конкурсы самодеятельности или уборка закреплённых за цехом улиц. От всех тех починов коллектив комплекса получал реальную отдачу. Хотя бы в виде квартир. А шефство над детским садом оборачивалось лицами молодых матерей, не омрачёнными болезнью ребёнка.
Человек вырос на комбинате, сросся с ним. Стань Сидоренков директором, наверное, удалось бы избежать резких скачков при определении стратегии и тактики развития предприятия, при подборе кадров. Но он сам во время первых и последних выборов промперсонала, решительно ушёл в сторону. Считал, что свежая кровь в управлении нужнее.
Во время разгула митинговых страстей Сидоренков волейневолей столкнулся с местными говорунами. Пытался объяснить им, что ломать — не строить. Всё доискивался до положительной программы, интересовался: а что конкретно взамен предлагаете? Задолго до Февральской революции русский философ В. В. Розанов писал: «Воображать легче, чем работать: вот происхождение социализма (по крайней мере — ленивого русского социализма)». В представлении иных рьяных поборников демократии, так и не научившихся за свою жизнь работать, будущее кажется простым и ясным: замени на вывеске один «изм» другим, всё само собой завертится. Ватрушки начнут сами в рот запрыгивать, успевай разевать.
На пороге — акционирование с приватизацией.
Мне так видится, что, если Форд или Крупп люди умные и не привыкли бросать свой капитал на ветер, они первым делом наведаются к Сидоренкову. Может, поллитру прихватят, может, кофеварку. Это уж дело вкуса. Поговорят о погоде, об урожае брусники. И как бы между прочим, но настоятельно, предложат, попросят Сидоренкова повременить с пенсией, поработать ещё.
Поживём — посмотрим. Ждать-то осталось всего — ничего.
БЕЛАЯ ВОРОНА
Со студентами профессор Шанин строг. Прогульщики и двоечники его боялись. В карман за словом на учёных конференциях или в высоких кабинетах Юрий Вадимович не лез. Начальник — не начальник, друг — не друг, истина дороже. Так виртуозно врежет правду-матку, что стоишь и не знаешь: обижаться или проглотить комплимент?
За глаза — другое дело. Тут он пас. Тут и предположить невозможно, что скажет о комто плохо. Классик по образованию (окончил классическое отделение филологического факультета университета) писатель Шанин, даже в излюбленном жанре — литературных пародиях — умудрялся не критиковать и высмеивать, а нежно поглаживать улыбкой по шёрстке.
О недостатках общих знакомых у Юрия Вадимовича лучше не спрашивать. У человека так устроено зрение, что он пороки не замечает. Достоинства — другой разговор, здесь он в своей стихии, может рассказывать часами.
Однако записывать Шанина во всепрощенцы было бы неправильно. Он отнюдь не жаловал людей, которые ему неприятны, чьи душевные качества его раздражали. Не скрывал своего отношения. Брань в его устах звучала примерно так:
— А Ирине Григорьевне, пожалуйста, привет не передавайте.
ПОЧЕРК ЧИЧИБАБИНА
Впервые услышал о поэте из Харькова, Борисе Чичибабине в литстудии при издательстве «Молодь». Не со сцены, в задних рядах. От Мирона Петровского. Врезались в память «Красные помидоры». Щемящие, как предгрозовой кровавый закат.
С началом перестройки стихи Чичибабина появились в толстых журналах, стали выходить его сборники. Обрадовало сообщение о присуждении поэту Государственной премии. Последней перед распадом СССР. Запоздалое признание не прошло Чичибабину даром. В одной из киевских газет довелось прочесть злобную гадость, брошенную на гроб поэта-лауреата. Сфабриковал её деятель из числа активистов той давней литстудии. Тоже поэт. Его стихи регулярно выходили в республиканских издательствах. Но ни разу не попадались переписанными от руки.
…Борис Алексеевич Чичибабин вместе с женой Лилией Семёновной остановился в доме у Юрия Вадимовича Шанина. Я напросился в гости, уж очень хотелось взять у поэта подборку стихотворений для газеты, которую редактировал. Никогда прежде не встречал столь органичного слияния стихов и авторского исполнения. Как на слух, так и на бумаге. Почерк у поэта такой же ясный и понятный, как его стихи.
Почерк спас Бориса Алексеевича в лагере, куда вскоре после войны поэта посадили за вольномыслие. Назначили счетоводом. Профессия, освоенная за колючей проволокой, кормила Бориса Чичибабина в годы, когда его исключили из Союза писателей «за неуплату членских взносов». Совесть не позволяла смириться и не замечать царивших в жизни и в литературе отношений. Тюремный опыт подсказал форму протеста. Любопытно, чуть ли не день в день, когда Бориса Алексеевича депортировали из Союза писателей, автор упомянутой грязной заметки «о поэте-лауреате» был принят в Союз. Тогдашние порядки в стране его вполне устраивали. Теперь он говорит совсем другое.
Послушать Чичибабина собралось много народу. Люди прибывали и прибывали. А поэт сидел на кухне и выводил каллиграфическим почерком строку за строкой. Пообещал дать газете свежую подборку и не встал из-за стола, пока не поставил точку.
В своё оправдание скажу, что стихи на газетной полосе удалось воспроизвести в «авторском исполнении». Компьютерная техника позволила сканировать рукопись. Тот номер «Частного дела» со стихами Бориса Алексеевича Чичибабина разошёлся в киосках без остатка.
