Опять Израиль с Персией
не оставлены Тобой в покое.
Что это? — новая история версии 2.0?
Что они ничему не учатся?
[Дебют] Саша Немировский
«НОВАЯ ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА»
ГНЕВ
Опять мой народ под ножом мясников.
Неужели врасплох
был Всевышний захвачен?
Бьётся сердце, открытое нагишом,
пересохши от плача.
Не устав ненавидеть, не смолкают уста.
Та девчонка —
чиста,
тот младенец — невинен.
Этой сволочи чёрной
мало будет дубины —
она слишком проста.
Мало будет зарницам попадающих бомб
освещать эти рожи, а не лица и лоб.
Я лежу на дороге. Вой сирены вдали.
Мне отроги горы там, на юге, видны.
Вниз по склону идёт человек босиком.
Он скрижали несёт в развороченный дом.
В нём песком
покрывает пустыня тела,
там, где жизнь навсегда в никуда утекла.
Нам останется месть, обнищавшая злость.
Мой народ — что у мира застрявшая кость.
Этой крови не счесть, не измерить реки.
Я встаю во весь рост, отряхнувши пески.
Мы живём вопреки. Мы читаем скрижали.
Мы в ответ на вопрос на курок нажимаем.
(08.10.23)
СУККОТ
Девочка просила у Бога:
«Забери меня из лап людоедов!»
Плакала,
прижимая пораненную руку,
спрашивала:
«А куда моя бабушка делась?»
Долго
гоготали ей в ответ мясники.
— Не строй дурку!
Сиди тихо. Поворачивайся, подставляй тело
для осквернения.
А у девчушки — глаза васильки.
Дрожат колени.
Девушка вопрошала Создателя:
«За что? Чем провинилась?»
Из бетонной комнаты звёзд не видно.
Порвано концертное платье.
Отбиты
каблуки, лодочки развалились.
Вились
пряди, намотанные на ствол.
Голод. Боль.
В глазах убийцы всегда нарисован ноль.
Старая женщина
просила у палача
таблеток, воды.
Давление, наверняка, подскочило.
«Господи», — шепча:
«Ещё бы день продержаться.
Пошли силы,
покуда слова молвлю.
Внука выведи из беды,
ведь всего двенадцать!»
Сломанные кости в пакете на молнии.
Суккот —
праздник жизни. Щедр Всевышний
к семени Моисея.
Скот
распуган, убит. Лежит
навзничь хозяин. Тоже не дышит.
У младшей дочери — набок шея.
Остальных угнать. На глаза повязку.
Связать, бросить в повозку.
Пристукнуть,
чтоб не орали.
Над Израилем
светит солнце. С точки зрения спутника
на орбите — всё нормально.
(23.10.23)
ВОПРОС
Всемогущий,
неужели нельзя было придумать что-то другое?
Опять эта гнущая
тело боль.
Опять Израиль с Персией
не оставлены Тобой в покое.
Что это? — новая история версии 2.0?
Что они ничему не учатся?
Опять мученица
Юдифь с мечом будет спасать народ?
Опять лучники,
катапульты с баллистическими стрелами,
и опять с востока орда прёт.
Снова плечом
к плечу вдалеке от дома. От ласки.
От нежности. Стоять против орущих полчищ.
Благодарю, что поспела к Пасхе
американская помощь.
На новые доспехи,
по местам разломов старых —
тело прикрыть,
новые огненные колесницы.
Прикрыть ресницы.
Не вспоминать резни кошмары.
За победы грядущих битв
молиться,
раскачиваясь, растрачиваясь.
Не потому ли стремится всё повториться,
что неизменны слова молитв?
(26.04.24)
* * *
Не говори мне ничего ни про слова,
ни про ветер,
который их разносит над пустыней.
Молчи. Сливай
воду на руки, бормочи молитву.
Но сперва,
оттереть их от равнодушия до сини
попробуй.
Выросшие в сытости,
не понимают ни битву,
ни разрушенную ею землю.
На взорванную утробу
жилья не глядят сквозь слёзы.
Размытости
в очертаниях рытвин,
приемлют,
не ища в них разбросанные контуры тел.
Я там не был, но я там есть,
потому что у меня вот тут и вот тут болит.
В том месте — полость.
Удел,
в котором и живёт душа, где она не молчит.
Когда монолит
мрака опять собой закрывает восток,
слова разума — всё глуше.
Они — ветер над пустыней.
Не закапывай голову в песок.
Война и твой висок
найдёт, и тогда равнодушие
уже стыда не имет.
ХРАМ ЛЮБВИ
К ночи я возвращаюсь из города мёртвых.
Переплываю Нил.
Меня встречают прекрасные жрицы.
На алтарях, истёртых
от любовных схваток
не оседает пыль.
Облака,
огни над столицей
отражаются в стоячей воде
лагуны, как второе небо
в переплетениях лучей звёзд.
Вечер садится.
На гряде,
на гребнях барханов удлиняются тени.
Я возвращаюсь из города мёртвых, где я замёрз,
пока прошагал
его из конца в конец
и уверился, что он пуст.
Мне встретился лишь шакал,
да, среди колец
своей паутины — степной паук.
Жрица,
не открывая уст,
(обет молчания
не терпит звук),
возврати меня в жизнь. Мне некуда торопиться.
Подари тепло, чтобы им мне себя расплавить.
Принять, смириться.
Увиденные картины отчаянием
затопляют рамки памяти.
Лица,
замученные лица
размываются во лжи
слов, вспучившей шумы
многоэтажного города живых.
Я не принадлежу ему так же,
как и городу мёртвых — чужд.
Здесь, в храме любви,
стоящим между
уже и ещё,
прими мою жертву. Возьми
это тело, используй, порви,
выбрось. Это не мой расчёт.
Это — нужда и это — надежда.
(11.11.23)
ЯЗЫКИ ВОЙН
Жить в раю, говорить на любви.
Босиком по песку вдоль кромки воды
по твоим следам, до половины
размытым.
А где-то там идут две войны,
где два раза мне быть убитым.
Ты себя не вини.
Где-то тут над розовым морем
облака лениво цепляют горы,
буганвилия краснеет оттенком крови,
и фонтаном ветки шумят над кровлей,
целой, не проломленной долетевшим дроном.
Здесь в раю птицы паучка не тронут,
на любви щебечут,
и нам их речь понятна.
Я за тобой бреду, ссутулив плечи,
на мостовой оставляя пятна.
А ты скользишь по пляжу.
Из-под короткой юбки — волшебство ножек.
Далее хребта кряжи
чернеют под твоей походкой,
как домов фасады от пожаров в саже,
потому что били прямой наводкой.
Там меня положат.
Там до рая близко.
Прикоснуться б к коже в тишине, стиснуть.
Я в плену у зла. Ни еды, ни света.
Выхода из склепа
не найти на поверхность.
Духота и голод — недалеко до краха.
Лишь надежда не меркнет.
Я о ней молчу на языке страха.
Терпкие
мысли в раю не вызревают.
Ах, лазурное Средиземное, —
отражает нас в волнах, с внешнего края
под качание любви. Безразмерное
светит солнце над пустыней,
как над пшеницы полем,
жжёт глаза,
кружит в танце. У теней —
плещут руки.
Убитого лови — да в рай бросай.
Я шепчу на языке муки
и прошу на языке боли.
(14.03.24)
ЗАЛОЖНИК[1]
После полутора лет в плену
его наконец обменяли.
Ухмылялись,
орки,
отпуская: «Иди домой, обними жену,
поцелуй сына.»
И открыли створки,
что вели в тюрьму.
Он пошёл, распрямив спину,
вернулся в свой дом
и вступил во тьму.
Жена и сын — мертвы вдвоём
и, вот уже, полтора года тому.
Вот камень на кладбище,
и ещё некролог в газете.
А убили их тогда ещё
в октябре, на рассвете.
Он не знает, зачем он жил.
Кровь давно превратилась в грязь,
там в плену.
И почему,
когда он враз,
упал и воем выл,
то Господь не признал вину?
(18.02.25)
РЕАЛЬНОСТЬ
Я уже не расту, повторяя изгибы жизни
тех, которые передо мной прошли.
Мы — колосящийся лес
из кривых стволов.
Как и все,
я так же путаю мысли,
крошки которых лишь хороши,
чтобы шить покров
для души
той, что ещё различает числа.
Когда лицу требуемы белила,
не затем, чтобы разбавить розовое,
но чтоб закрасить серость,
то время вопросов
вышло,
и пора выживать на ответах,
как бы этого ни хотелось.
Перестать спешить,
(от этого в памяти потом дыры),
беречь тело — одноразовый пакет,
в котором душа плывёт по миру
со скоростью, в моём случае, —
две страны за одну жизнь.
Научиться ценить лучшее,
прощая всё остальное.
Туча
наступает на Иерушалаим.
Выдержит ли стальной купол?
Принимая
то, о чём скупо
говорил пророк, стоя
на круче холма, —
главное не сойти с ума.
(2024)
ИСААК
Я потерял тебя, и боль непоправимей пустоты.
Да, дни мои заполнили заботы,
свершенья дел, сплетенье тел
в награде пота.
Лишь луч не разрывает темноты.
Просты
слова потерянного смысла.
У них бессилен звук.
Рука с ножом в сомнении повисла.
Гляжу, но нету агнца вокруг.
Я потерял себя. Вина моя, твоя ли воля?
Мой плуг
смятений роет до крови́.
Но как соврать?
Раскрой, что никогда не перешить,
порви
на доли.
Не страшно, что с виною надо жить,
а страшно то, что с нею умирать.
(22.09.24)
Примечание
[1] 8 февраля 25 года Хамас обменял партию заложников. Среди них был человек по имени Eli Sharabi
