Не исключено, что уже с самого начала советско-испанской эпопеи Сталину доносили друг на друга специальные информанты сразу трех ведомств: ГПУ, Разведупра РККА и НКИД. Что же касается жертв этой стремительно разраставшейся вакханалии, то вряд ли их профессионализм и число имели для вождя критические пределы: незаменимых людей в его представлении не существовало.
СОВЕТСКИЕ ТАЙНЫ ИСПАНСКОГО ЛИХОЛЕТЬЯ
К письменному воплощению некоторых размышлений на заявленную тему пишущего эти строки вдохновил автор большой и интересной работы VALLE DE LOS CAÍDOS («Заметки», № 10,11-12/2025) Сёма Давидович. Отвечая на мое предложение продолжить занятие темой Гражданской войны в Испании, в особенности ее советской частью, уважаемый исследователь отозвался неожиданным для меня образом:
«…в своих комментариях Вы показали столько знания именно истории Гражданской войны в Испании <…>, почему бы Вам самому не написать?»
Ну вот, как видите, написал.
О героях и антигероях советской военно-политической эпопеи второй половины 1930-х гг., связанной с гражданской войной в Испании, написано к настоящему времени немало. И порой с диаметрально противоположных позиций. Тем не менее число загадок, которые она породила, не уменьшается. Скорее, даже растет, поскольку открываемые исследователями факты как правило порождают новые вопросы.
Взять хотя бы одну из важнейших фигур этого исторического полотнища — Михаила Кольцова. О его роли и участии в испанских событиях столько всего насочинено, рассказано, написано (в т. ч. им самим) и задокументировано, что, погружаясь в эту чрезвычайно мутную микроисторию, в какой-то момент понимаешь: на других персонажей оставшейся жизни не хватит. Знаем ли мы сегодня, к примеру, насколько доверял его испанской информации до начала горячей фазы событий Иосиф Сталин, осознавал ли сам Кольцов степень ее достоверности и связанные с этим риски возможных властных решений и их последствий?
Мы не читали (и, очевидно, уже не прочтем никогда) ни текста доклада Кольцова Сталину и его ближайшему окружению, сделанного в конце апреля или начале мая 1937-го, ни протокола, по сути, жесткого и долгого допроса, которому затем вождь подверг докладчика. Знаем лишь, что на прощание Сталин поинтересовался у Кольцова, не собирается ли тот застрелиться из своего личного револьвера. К чему бы это?
Между тем, месяца через полтора после кольцовского визита в Кремль, а именно 19 июня 1937 г., из личного оружия застрелился не он, а один из важнейших персонажей советско-испанской эпопеи — руководитель Телеграфного агентства СССР Яков Генрихович Долецкий (Фенигштейн), возглавлявший это ведомство с момента его создания в 1925 году.
С 1916 года Долецкий занимал ответственные партийные посты, с 17-го состоял членом Петербургского комитета большевиков и его Исполнительного комитета, был членом ВЦИК. С 19-го возглавлял правительство Литовско-Белорусской ССР, состоял в Политбюро ЦК КП(б) Литовско-Белорусской советской республики. В 22-м был назначен ответственным секретарем РОСТА. В оппозиционных политических группировках никогда не участвовал, взысканий по партийной и служебной линии не имел. Никто из зарубежных корреспондентов ТАСС, утвержденных и откомандированных им по согласованию с НКИД (и наверняка с ОГПУ-НКВД) на работу в Испанию, Италию, Францию, Великобританию, Польшу и др. страны, к моменту самоубийства Долецкого ни взысканиям, ни арестам не подвергался.
Застрелился же Долецкий, узнав, что его должны арестовать. Что за обвинение готовился предъявить руководителю ТАСС ежовский НКВД, мы не знаем: следствие по его «делу» не проводилось. Но зато точно знаем, что все поступаемые в столичный офис из Мадрида, Женевы, Парижа, Лондона и прочих зарубежных корпунктов тассовки в обязательном порядке просматривались им. Разумеется, в ходе подготовки бюллетеней иностранной информации для руководства страны они проходили определенную обработку в соответствующих отделах ведомства. И в первую очередь это касается секретной информации из Испании, в т. ч. содержавшей негативные факты деятельности Коминтерна, интербригад, т. н. дружественных политических партий и организаций, а также советских должностных лиц и ведомств, включая НКВД, НКИД и РККА. Дело в том, что ТАСС напрямую подчинялось Правительству СССР, и его зарубежные корреспонденты в качестве информаторов имели куда более надежную «крышу», чем агенты и сотрудники названных наркоматов, которых за годы испанского лихолетья арестовывали и расстреливали в ранее неслыханных количествах.
В свете рассматриваемой темы важнейшими для нас тассовскими сотрудниками являлись три (возможно, их было больше) испанских корреспондента: Марк Гельфанд, он же руководитель корпункта сначала в Мадриде, затем в Валенсии, Елена Мирова, его помощница, и Овадий Савич (бывший корреспондент «Комсомолки», по согласованию с начальством взятый Гельфандом для работы в качестве тассовского корреспондента в Мадриде после эвакуации оттуда главного корпункта. После падения Мадрида Савич работал в Барселоне, откуда эвакуировался во Францию). Никто из них за поставленную в Москву информацию не пострадал. Арест в январе и расстрел в феврале 1938 г. Мировой был связан не с ее работой в Испании по линии ТАСС, а с замужеством. Ее муж Александр Лазаревич Абрамов-Миров, с 5 сентября 1936 г. находившийся в Испании в качестве пом. начальника 4-го управления штаба РККА и являвшийся одним из главных организаторов ее, РККА, разведывательной работы, 22 мая 1937 г. был арестован органами НКВД по сфабрикованному обвинению в «руководстве троцкистской террористической организацией в системе Коминтерна» и в том, что он является «резидентом немецкой разведки». Ясно, что жена «изменника» такого уровня была обречена независимо от того, чем и как она занималась.
Так не потому ли испанские тассовцы за поставленную ими в Москву информацию не пострадали, что содержание их «секреток» об испанских реалиях (изъятых НКВД из столичного офиса ТАСС после самоубийства Долецкого) было достаточно объективно и, скорее всего, критично по отношению к чекистским, коминтерновским и пр. советским и аффилированным ВКП(б) деятелям, находившимся в Испании? Беда в том, что Долецкий слишком боялся неадекватной реакции непредсказуемого вождя на те или иные информационные материалы. Готовя ему и Молотову бюллетени, он привычно (эта привычка вырабатывалась годами) занимался лакировкой и сглаживанием слишком острых углов, в этом отношении мало чем отличаясь от прочих советских руководителей подобного уровня. Кроме того, и Долецкий, и Гельфанд на протяжении многих лет по роду деятельности были слишком тесно связаны с руководством НКИД (Гельфанд, в частности, по согласованию с Долецким, активно сотрудничал с Максимом Литвиновым в 34-м году в Женеве, помогая наркому в решении вопроса вступления СССР в Лигу наций, а в 36-м, под псевдонимом Н. Корнев, стал автором его юбилейной биографии). Эти обстоятельства не могли не влиять на, как минимум, сдержанный характер тассовской информации, касающейся «испанских» сотрудников НКИД. Хотя, сразу скажем, у Сталина было достаточно других информантов, сигнализировавших о «проколах» нкидовцев. Не исключено, что в т. ч. и по этой причине в 1936-м, с началом испанского обострения, в качестве заместителя Долецкий неожиданно получил назначенного сверху не профессионала информационных служб, с каковыми до сего времени работал, а чисто партийного функционера Якова Семеновича Хавинсона.
Сын портного из полтавского местечка, член РКП(б) с 1918 г., в 1925-м Хавинсон закончил факультет общественных наук 1-го МГУ после чего до 1930-го заведовал отделом партийной литературы Госиздата. Затем в течение 2-х лет повышал свою идеологическую квалификацию на историко-партийном факультете Института красной профессуры. С февраля 1932-го в аппарате ЦК ВКП(б) занимал должность зав. сектором журналов, а затем заместителя заведующего Отделом культуры и пропаганды. Перед назначением в ТАСС в течение года работал заведующим отделом агитации и пропаганды Ленинградского горкома партии под непосредственным руководством сталинского любимца, секретаря ЦК, члена Оргбюро и секретаря Ленинградского обкома и горкома Андрея Жданова. После самоубийства Долецкого до 1943-го Хавинсон возглавлял ТАСС. Не имея никаких доказательств его причастности к произошедшему с Долецким, не могу, тем не менее, избавиться от напрашивающихся подозрений: не он ли, острым взглядом партийного назначенца заметил неладное с испанскими тассовками и, накопив достаточно компромата, проинформировал кого следует о непорядке?
Думается, неслучайно эта история по времени фактически совпала с началом крупных поражений республиканцев. Очевидно, тремя-четырьмя месяцами ранее до Сталина из других источников стало доходить, в какую трясину он влез и чем в итоге все это может завершиться. Возникла необходимость срочной подготовки «ответственных» за грозящий испанский провал. Что-то мне подсказывает: безупречный до того времени (2 ордена Красного знамени, орден Трудового Красного знамени, орден Ленина) руководитель ОГПУ-НКВД Генрих Ягода в начале апреля 37-го был ликвидирован именно как первая и главная жертва предстоящей расправы с «испанскими» чекистами и их московскими руководителями среднего звена. Всего в 1937-1938 гг. из 450 сотрудников одного только Иностранного отдела НКВД (включая загранаппарат) было репрессировано 275, т.е. 60% личного состава подразделения[1].
Услужливый Ежов, заменивший Ягоду в качестве чекистского наркома в конце сентября 36-го (т. е. как раз в те дни, когда решался вопрос о военном вмешательстве в Испании), к началу масштабных репрессий уже отлично знал, кому и с какими обвинениями предстоит отвечать за происходящее в этой стране. Коминтерновские, чекистские и нкидовские «дезинформаторы», «неумелые» командармы и штабисты РККА — все, как по мановению волшебства, превратились в «троцкистов», «террористов» и «шпионов иностранных разведок».
Тут перед нами встает очень важный вопрос, ответа на который тоже пока нет. Кто он (они?) — смельчак (смельчаки?), который/е не рискуя впасть в сталинскую немилость, еще в 36-м, до правительственной эвакуации из Мадрида в Валенсию, мог/могли информировать советского диктатора о военной слабости республиканцев, неорганизованности и плохой управляемости интербригад, склоках между чекистскими и нкидовскими назначенцами, авантюризме, работе на публику и намеренном раздувании несуществующей проблемы «троцкистских пособников фашистов» Кольцовым? Не думаю, что с картиной такого охвата мог справиться генеральный секретарь интербригад и доверенное лицо Сталина в Испании Андре Марти (1886-1956). Он был мастером доносов личного характера и осуществлял тайную слежку за советскими военными советниками, многие из которых по возвращении в СССР были арестованы и расстреляны: Берзин, Штерн, Антонов-Овсеенко, Рычагов, Смушкевич и др. Но вряд ли он был причастен к отзыву в 1937 г. в Москву и последующей расправе с советским полпредом в Испании Марселем Розенбергом и торговым представителем СССР в Испании Артуром Сташевским.
Не исключено, что уже с самого начала советско-испанской эпопеи Сталину доносили друг на друга специальные информанты сразу трех ведомств: ГПУ, Разведупра РККА и НКИД. Что же касается жертв этой стремительно разраставшейся вакханалии, то вряд ли их профессионализм и число имели для вождя критические пределы: незаменимых людей в его представлении не существовало.
Особенно, если в происходящем в Испании все отчетливее проявлялись для него признаки такого рода Ошибки[2], которая хуже, чем преступление. А ею, безусловно, было сталинское решение о военном вмешательстве в испанские события. Но отнюдь не потому, что одержать военную победу над мятежниками, поддержанными Гитлером и Муссолини, было невозможно. Собрать достаточно сил и при правильной организации и толерантной политической позиции привести их к победе было вполне достижимой целью. Но беда в том, что такая победа Сталину была не нужна. Во-первых, в силу обоих высказанных условий, она не была бы его, сталинской победой. В Испании в этом случае восторжествовал бы не авторитаризм полуфашистского толка, а социал-демократическая республика, скорее всего, наиболее близкая французскому образцу середины 30-х. Что для Сталина было совершенно неприемлемо. Во-вторых, подлинной целью его вмешательства в испанские события была вовсе не победа, а разжигание в соседней Франции победоносно-антифашистских, прокоммунистических настроений. С тем, чтобы под их давлением вынудить тамошнее правительство социалиста Леона Блюма последовать советскому примеру. Добившись же прямого военного противостояния Франции итальянско-германскому блоку, он рассчитывал, что Британия не сможет удержаться от поддержки союзницы. И пока оба блока будут истощать друг друга в испанской мясорубке, советский диктатор потихоньку выскользнет из нее, заняв крайне выгодное в подобной ситуации положение «миротворца». Так, в своих «Мемуарах» (1953) Хесус Эрнандес, бывший министр-коммунист в правительстве Негрина, пишет:
Для величайшего лжеца социалистического мира испанская проблема была предельно ясна: принося в жертву испанский народ, я толкаю Гитлера на Запад, подальше от моих границ. Французские и английские правительства из трусости будут плясать под дудку СССР. С другой стороны, поскольку напряжение между англо-французским альянсом и нацистско-фашистским блоком нарастает, я толкну их на войну между собой, что позволит СССР стать хозяином ситуации.[3]
Сталин ошибался. Франция и Британия ни при каких условиях не отказались бы от объявленного ими в отношении испанского внутриполитического противостояния нейтралитета. Их политические элиты гораздо лучше него были осведомлены об испанских общественно-политических реалиях и втягиваться в совершенно чужую для них войну с крайне сомнительным исходом, сулящую при этом огромные людские и материальные потери, не собирались.
Указать в 1936 г. вождю на тщетность его расчетов мог, пожалуй, единственный человек в правительстве — нарком иностранных дел Максим Литвинов, хорошо осведомленный о французских и британских внутриполитических реалиях и общественных настроениях. Разумеется, он никогда бы не решился инициировать разговор с вождем на подобную тему. Другое дело, если бы сам Сталин спросил его совета о военном вмешательстве в испанские дела. Будем реалистами: осторожный Литвинов, скорее всего, прямого совета воздержаться от военного вмешательства мало предсказуемому вождю давать бы не стал, сославшись на недостаточность информации о расстановке внутриполитических сил в Испании. Для этого у него были основания. После того, как в декабре 33-го опальный Анатолий Луначарский, назначенный Сталиным первым полномочным представителем СССР в Испании, не доехав до места, скончался в местечке Ментона на юге Франции, советский вождь лишь в конце августа 36-го (!) озаботился данным вопросом, направив туда в качестве главы советской миссии Марселя Розенберга (до этого с сентября 1934 г. являвшегося заместителем генерального секретаря Лиги Наций). В то же время, как член правительства и нарком иностранных дел Литвинов вполне мог в присутствии Сталина комментировать секретные тассовские бюллетени по Испании, разумеется, включавшие информацию не от одних лишь советских и испанско-республиканских источников. И, как мне представляется, скепсис вождя по поводу военно-политических перспектив дальнейшего советского участия после этих комментариев мог только нарастать. Так ли это происходило, мы точно не знаем, но, когда Ежов после самоубийства Долецкого выложил перед Сталиным не отлакированные начальством подлинные тексты испанских тассовок команды Гельфанда, участь многих остающихся на свободе чекистских, коминтерновских и прочих «героев» была решена. Даже с ненавистной «троцкисткой» ПОУМ[4] бравые молодцы с Лубянки и их испанские помощники покончить не успели. Советская военная активность тоже быстро пошла на спад. А Сталину вскоре пришлось осваивать роль не международного арбитра в Лиге наций, а военно-политического союзника Третьего Рейха, который все это время лишь усиливался и расширялся независимо от происходящих в Испании катаклизмов.
Вернемся, однако, к Кольцову. Этот абсолютно циничный сталинский функционер и пропагандист, был при том необыкновенно прозорлив, умен и прекрасно разбирался в людях. Подвела же его, в конце концов, как мне представляется, неудержимая склонность к политической театральщине[5].
Испанский план Сталина — якобы вынужденно, но при этом максимально шумно ввязаться в войну с тем, чтобы втянуть в нее на своей стороне французов и англичан, а затем под благовидным предлогом выскользнуть — Кольцов, скорее всего, разгадал еще на этапе официально соблюдаемого СССР нейтралитета. И, понимая, что нет для себя лучшего сценария, чем раньше других «оседлать неизбежность», при молчаливом поощрении вождя быстро превратился в едва ли не главного концертмейстера военного вмешательства. Его дальнейшие действия — это хорошо продуманная и изощренно исполненная политическая театральщина (благо, было кому, кроме самого Кольцова, создавать ему имидж главного героя Испании). К раскрутке «испанского сюжета» он умудрился привлечь даже своего брата Бориса Ефимова, ни дня в воюющей Испании не побывавшего. Что не помешало ему нарисовать 42 карикатуры для выпущенного столичным Изогизом в 1937-м году альбома «Фашистские интервенты в Испании».
Опытный и зоркий Гельфанд (кстати, написавший по просьбе Кольцова для этого альбома под псевдонимом Н. Корнев 7-страничное предисловие), имевший возможность вблизи наблюдать его «подвиги», не удержался и сочинил, по выражению Эренбурга, «смешную пьесу», действующими лицами которой были Кольцов, а также приехавшие вслед за ним в Испанию кинорежиссер Кармен и оператор Макасеев (позднее воспевший его в книжке «В революционной Испании» /1937/)[6], Илья Эренбург (кстати, близкий друг и, я не сомневаюсь, важный информатор испанского тассовца Овадия Савича) и он сам, Гельфанд. Читал ее осторожный Марк Савельевич, по свидетельству Эренбурга, только «избранным».
Бытует несколько причин учиненной Сталиным расправы с Кольцовым. Думаю, что для большинства советских и постсоветских читателей кольцовского нарратива, наиболее убедительной выглядит та, что связывает его арест с доносом Сталину вышеупомянутого коминтерновца Андре Марти, обвинившего Кольцова в связях с ПОУМ, а заодно в шпионаже в пользу Франко. Мне же представляется, что донос Марти был не более чем каплей, переполнившей чашу давно накапливавшегося сталинского недовольства. А накапливалось оно главным образом по вине самогó Кольцова, заметно заигравшегося в принятой на себя роли. Слишком быстро превратился он в медийную фигуру, выпирающую из негласных сталинских рамок. Не мог не раздражать главного объекта его славословий также их слишком показной характер, что на фоне происходящей в Испании сдачи позиций выглядело почти провокационно. Но главная причина произошедшего с Кольцовым — непомерно разросшаяся внутрироссийская и международная известность и слава главного испанского героя. Героев же в проигранных войнах (а дело явно шло к тому) быть не должно.
Сейчас можно много и интересно писать (и, разумеется, читать) о воинских и чекистских подвигах, а также послевоенных судьбах т. н. интернационалистов, посланных в 1936-37 гг. в Испанию противостоять звереющему европейскому фашизму. Между тем, самую угрожающую форму — и это уже тогда было очевидно всякому не оглушенному нацистской пропагандой наблюдателю — европейский фашизм обрел и продолжал в том же направлении развиваться отнюдь не на Пиренейском полуострове, а в гитлеровской Германии. Победа в Испании Франко, по большому счету, ничего Гитлеру не дала. Во всяком случае, до начала войны с Советским Союзом. Куда более образованный сосед испанского диктатора Антониу Салазар влиял на него несравнимо сильнее немецкого фюрера. А он, как известно, до 42-го был твердым сторонником нейтралитета обоих пиренейских государств, после чего перешел хотя и не к объявленной, но фактической поддержке Великобритании. Не стоит забывать и о том, что в 1940-м году, с началом гитлеровского вторжения во Францию, главными воротами спасения многих тысяч французских, немецких, австрийских евреев и антифашистов являлся город-порт Лиссабон, до которого они добирались через испанскую территорию. Тамошние пограничники препятствий им как правило не чинили. Лучшим же способом противостояния фашистскому наступлению после его утверждения в Германии могло быть лишь объединение всех коммунистических, социал-демократических, христианских и возможно даже национально-патриотических (в частности, во Франции, Югославии и Польше) сил на базе жесткого противостояния гитлеровскому нацизму. Но как раз этому объединению мешала позиция Сталина и подчиненного ему Коминтерна, объявивших социал-фашистами (т. е. фактически пособниками Гитлера, Муссолини и пр. диктаторов и политиков правого толка) всех социалистов и даже коммунистов, не желавших признать Сталина в качестве политического вождя и непререкаемого идейного авторитета. Многолетняя кровавая охота на стареющего Троцкого, не представлявшего никакой реальной угрозы его власти, представлялась ему куда более важным делом, чем противостояние нацистскому чудовищу.
Очевидно, «часовой механизм», которым пользовался советский диктатор, уже к тому времени сделался …плохого сорта: часы хрипят, пружина стёрта… исправить их нельзя (цитата из песни «Часы пока идут» (1941, слова Павла Германа, муз. Бориса Фомина).
Примечания
[1] НКВД СССР в Испании 1936-1939. Конфликт в динамическом развитии. Монография — Германия, 2014.
[2] Понятие «Ошибка» имело для Сталина почти сакральное значение. Дело в том, что его собственный культ “…возникал на основе культа Ошибки, который вытекал из обязательной процедуры самокритики. Никто не мог уйти от критики самого себя и других: так обнажалась почва для обвинений и преследований. Сталину не обязательно было придумывать вину, в атмосфере «самокритики» найти ее было нетрудно. <…> Сталинская диалектика постепенно, год за годом, становилась главным оружием в борьбе за абсолютную полноту личной власти. Выставлялись тезисы, которые не оставляли никому ни единого шанса оправдаться, ибо при манипулировании ими можно обвинить в искажении истины любого человека, кроме одного — Сталина, с которым истина благополучно соединялась. Сталинизм — это культ Ошибки в культе действительности” (А.Л. Юрганов. Судьба русского модернизма. Жизнь и творчества Марка Криницкого. М.,2019).
[3] Фюре, Фр. Прошлое одной иллюзии. М., 1998, стр.594.
[4] Исп.: Partido Obrero de Unificación Marxista (POUM), более известная как ПОУМ — Рабочая партия марксистского объединения. Левая марксистская партия антисталинского толка, действовавшая в 1930-е годы в Испании. Лев Троцкий ее идеологию не разделял и политическую деятельность не поддерживал.
[5] Кольцов был типичным продуктом советской политической культуры. Новые советские празднества, многочасовые производственные и партийные заседания, постановочные собрания, созванные с целью чьего-либо обличения и саморазоблачения, вся ее коммунистическая символика, лозунги и заголовки газетных публикаций (в т.ч. того же Кольцова) были насквозь пропитаны обрядовостью и театральностью.
[6] «Михаил Кольцов — какая чудесная тема для рассказа о жизни и творчестве большевика-журналиста! — умиляется на страницах этой книжки автор. — Я когда-нибудь вернусь еще к этой теме». Увы, не вернулся.
