Адам не ждал моей реакции на свои слова. Как истинный безбожник, он не нуждался в исповеди. Возможно, ему были нужны только мои уши, не более того; однако, и я не лишён рта и языка. Я дал им волю: — А как же любовь?.. Вы ведь тогда были молоды, вас, наверняка привлекали красивые девушки… Что же, донорство вас отвратило от секса?
МИССИЯ АДАМА
Перевела с идиша Мирра Мостовая (Березина)
Предисловие
В декабре, под занавес уходящего года, не стало Мирры Мостовой (Березиной). Сразу после публикации в Заметках по еврейской истории рассказа „Человечек с собачкой по имени Сыскин‟, я переслал его Мирре. Ответила её дочь, Вера, что накануне „мать поехала в больницу‟. На следующий день я получил печальное известие.
Уже не помню, когда мы познакомились, но свёл нас Элиезер Штейнбарг, великий еврейский баснописец. Точнее, Миррины переводы его басен. Я насторожился, потому что те переводы, которые мне пришлось читать до сих пор, ничего общего не имели ни с удивительными баснями Штейнбарга, ни с языком, на который их перевели.
В переводах Мирры сочетались тонкое понимание мудрости жанра, знание еврейского фольклора и прекрасное владение русским языком. Потом были переводы других поэтов. Но несомненно, Э. Штейнбарг был её любимым автором.
Тогда-то я осторожно предложил Мирре перевести несколько моих стихотворений. Мирра осторожно согласилась. Таким образом началась наша совместная работа над моими стихами, которые составили книгу „В осколке зеркала‟ (2024 г.).
Моё предложение попробовать себя в переводе прозы, Мирра выслушала с недоверием. Но не отказалась. Она успела перевести три рассказа из моей новой серии „Лебединый парк и его обитатели‟, и продолжала переводить повесть „Каролино-Бугаз‟…
Мирра Мостовая
Не сомневаюсь, что Мирра была замечательным учёным. Но дар переводчика с идиша, её маме-лошн, она глубоко хранила в себе и пронесла через всю жизнь, как и любовь к еврейской литературе.
Благословенна будет память о ней!
Борис Сандлер
* * *
И изгнал Всевышний человека,
и поставил на Востоке у сада Эденского херувимов
и пламенный меч вращающийся,
для охранения пути к древу жизни.
Бытие, 3
Удивительные люди населяют посёлок «Лебединый парк». Может, сами того не ведая, шепчут они задумчиво: «Ах, жизнь так прекрасна, так богата, напоена чудесами из чудес, как же нам, из праха слепленным в последний день творенья вместе с дикими тварями, скотом, ползучими гадами — соответствовать этому великолепию?!»
Нередко, однако, встречаются среди здешних флоридцев закоренелые упрямцы, считающие себя пламенными материалистами: «Человек, — твердят они, — венец природы!». За свою долгую жизнь они ни разу не позволили сбить себя нелепыми россказнями о боге и о сотворении мира, не говоря уже о всяких там «религиозных предрассудках». Более того, самые упорные безбожники считают, что единственное, что связывает их с богом, это варварский обычай предков — обрезание. Хоть они в этом нисколько не повинны, исправить это невозможно. Так уж им на роду написано прожить свою жизнь с этим безобразным знаком насилия.
С одним таким местным безбожником я познакомился в «пуле» — так зовётся американский бильярд. Этот «пул» размещается в главном здании посёлка, которое все на американский манер называют «клаб». Строение это стоит на вершине холма, так что его видно в «Лебедином парке» отовсюду. К парадному входу ведут шесть белых колонн, поддерживающих треугольный фронтон. Из-за фронтона выглядывает белая башенка с красным островерхим куполом, похожим на колпак звездочёта.
Днём и ночью фасад во всей своей красе отражается в воде озера, притаившегося у подножия холма. И если в «сванпуле» флоридцы отдыхают телом, то в «клабе» они находят отдых для души.
Центральное место в «клабе», несомненно, занимает концертный зал, вмещающий более 2000 мест. Перед концертом публика собирается в огромном фойе, разодетая в самые красивые наряды, сохранённые с «лучших времён» для особых случаев — еврейских праздников или других торжественных мероприятий в «клабе». Запах духов витает в воздухе и повисает над седыми, подкрашенными и лысыми макушками. И опять, как в «сванпуле», люди сбиваются в кучки, поближе друг к другу — кто на своих двоих, кто с помощью «ходунков». За короткое время до открытия дверей зала надо успеть приветствовать знакомых и обменяться с ними комплиментами. Здесь не принято говорить о болезнях и проблемах со здоровьем, точно так же, как администрацией посёлка запрещены сирены скорой помощи. Через неделю, даст Бог, опять увидимся.
Концерты проходят по воскресеньям с сентября по конец апреля.
Развлекать публику съезжаются артисты разных жанров. Пусть не звёзды первой величины, но мерцающие звёздочки, которые весь свой талант вкладывают в создание прекрасного сна, в котором зрители видят себя в лучшие времена своей юности. В зачарованном воздухе разносятся звуки и ритмы «Битлз» и «Бич бойз», Боба Дилана, Элвиса Пресли, Джеймса Брауна и Ареты Франклин; популярные арии из бродвейских мюзиклов и опер… И, о чудо — увлечённая публика забывает о возрасте и болезнях, подпевает, притоптывает отёкшими ногами в такт.
В двух других помещениях здания «клаба» местные жители могут наполнить свою будничную жизнь «активной деятельностью». В восточном крыле находится так называемый зал развлечений, где, кроме праздничных мероприятий, проводятся почти каждый день танцевальные классы. Танцуют, в основном, женщины, которых влекут сюда воспоминания о далёких незабываемых годах, когда их ноги отбивали ритм в такт с биением сердец, а сердца легко выдерживали стремительный ритм ног, о времени бурных танцев — твиста, шимми, шейка, даже диско, которые осели на дне слабеющей памяти. Что же им остаётся? Остаётся «хоровод»… Нет, упаси боже, не хасидский хоровод, а современный, который пришёл от «line dance». Главное достоинство этого танца, вернувшегося из далёких шестидесятых — его неспешность. Танцующие становятся в ряд, могут держаться друг за друга и двигаются то в одну, то в другую сторону, только бы голова не закружилась…
В субботние вечера здесь собираются желающие потанцевать. Усаживаются по обе стороны паркетной танцплощадки. Диск-жокей на сцене подменяет собой целый джаз-оркестр. Кто танцует, а кто смотрит, как танцуют другие… Вот и слава Богу, ещё одна неделя прошла спокойно в «Лебедином парке».
Во втором, западном, крыле «клаба» можно провести время за игрой в карты и шахматы, взять книгу в библиотеке, записаться в творческий кружок и заняться делом, которое в жизненной суете ты не мог себе позволить. И именно здесь и сейчас, когда пальцы уже плохо слушают и зрение не то, пробуждается тот самый дремлющий талант, раскрывается, как запоздалая роза на исходе осени, когда куст стоит почти оголённый, без листьев. В западном крыле находится американский бильярд, где я впервые встретил Адама.
Кто такой Адам? Старожил посёлка, абсолютный чемпион по игре в американский бильярд. Его портрет можно увидеть на большом щите при входе в «клаб» среди портретов чемпионов десятков других спортивных игр, популярных в «Лебедином парке». Высокий широкоплечий мужчина с широким лицом, будто вылепленным в спешке — с мясистым носом, узкими щелками, глаз, густыми лохматыми бровями, пухлыми губами и ямочкой посреди широкого подбородка, с седой шевелюрой. Когда он склоняется над столом, целясь кием в шар, густая прядь падает на высокий лоб.
Именно благодаря Адаму я почувствовал тягу к бильярду и стал часто заглядывать в бильярдную, как правило, по вечерам. Он не только научил меня разным приёмам игры, но и поведал мне о некоторых моментах своей бурной жизни.
У Адама была шутка, которую он громко произносил, потрясая в воздухе кием: «Вот такой кий кормил меня долгие годы!» Свой кий он никому не доверял, с ним и приходил, и уходил с ним. Он хранил его в продолговатом цилиндрическом футляре, похожем на те, в которых хранят картины, чтобы они, не дай бог, не измялись. Его игра собирала у стола всех бильярдистов, которые были в зале в это время .Перед тем, как ударить по шару, Адам объявлял номер шара и лузу, в которую он его пошлёт. После удачного удара, когда он забивал одновременно два шара, в его щёлочках-глазах сверкали радостные огоньки — салют самому себе. При этом ни одна складочка, бывало, не дрогнет на его лице. Проводя мелом по концу кия, как бы в награду за хороший удар, он бормотал себе под нос: «Так посылать шары в лузу мог только великий Вилли Маскони!»
Любопытных среди зрителей было предостаточно.
— А кто это — Вилли Маскони?
— Человек не знает Вилли Маскони и приходит играть в «пул»?! — отвечает с досадой Адам и добавляет, — Вилли Маскони был в своё время лучшим игроком в американский бильярд!
Игра Адама была истинным концертом. Кий в его руках казался дирижёрской палочкой в руке маэстро. Шары были послушны каждому его прикосновению и ложились точно по его указаниям.
Прежде, чем прикоснуться к шару, — учил он меня, — ты должен в уме видеть всю траекторию, по которой ты собираешься его направить. — И вдруг, хитровато прищурившись, спрашивал: ты геометрию учил в школе?
— Как все…
— А я геометрию учил на бильярдном столе!
Во время игры никто из зрителей не смел проронить ни звука. А если кто-то не мог удержаться от совета — не Адаму, а его сопернику — маэстро, бывало, сверкнёт в его сторону взглядом и прогромыхает: «Ещё слово — и будешь искать дверь!»
Адам по обыкновению обходил стол на цыпочках, одним взглядом озирая все шары. В такие мгновения он напоминал льва, который выбирает самую жирную козу из стада прежде, чем стремглав броситься на неё. Так и Адам: выбрав шар из всех разбросанных по зеленому полю, он решительно подходит к краю стола, на ходу объявляет номер шара и лузы, мгновение целится кием, который опирается о его палец — и «выстреливает». Крайне редко случается промах. Если же это происходит, Адам шутит: «Гляньте, этот шар оказался больше лузы!»
Домой из «клаба» мы обычно возвращались вдвоём поздно ночью. Мы жили в одном доме, в разных его частях. Усеянное звёздами небо манило своей глубиной, прохладный ветерок после жаркого дня рад был стараться, лизал нас в лицо, как ласковая кошка влажным языком вылизывает свою шкурку, ещё больше привязывая нас к домашнему уюту. Посёлок спал, лишь кое-где в тёмном окне можно было заметить отблеск телеэкрана.
Адам, обычно молчун, по пути домой изменял своей привычке и заводил разговор неожиданно, с середины, как будто продолжал рассказ, начатый прежде. Я уже был готов к этому и не останавливал его, не переспрашивал — давал ему, как говорится, высказаться.
— Американский бильярд, чтоб ты знал, это моя первая и последняя любовь. Мой кий кормил меня не один год…Действительно, если хочешь стать профессиональным игроком в «пул», надо играть на деньги. Так, во всяком случае, было во времена моей юности. Деньги, приятель, возбуждают азарт, побуждают учиться, присматриваться ко всяким приёмам, всегда повышать своё мастерство. Реальный толчок отдаться игре целиком я получил от того самого Вилли Маскони. Разумеется, не напрямую — таких его последователей, как я, были тысячи. Ещё мальчишкой я сэкономил немного денег и поехал в Чикаго, где тогда проходило важное соревнование по американскому бильярду. Я сидел где-то далеко на галёрке. Но мне казалось, что я у его стола. Я будто был прикован к его кию и чувствовал каждое прикосновение к шару. Я будто сам превращался в шар и влетал зачарованный в лузу…
Адам задержал шаги и потёр слева грудь широкой ладонью.
— Мотор… — произнёс он с кривой усмешкой, — наследство от отца, чтоб ему светло было в раю. Ушёл в шестьдесят два года… В одночасье…Сам не мучился и маму не мучил, — улыбка его превратилась в ироническую усмешку: — главное достоинство инфаркта!
— Может, стоит присесть на скамью, перевести дыхание, — предложил я.
— Не страшно… — Адам поправил на плече футляр с кием и продолжал: — Мой отец был вне себя, когда узнал, чем я занимаюсь. Он был бухгалтером высокой квалификации, хотел взять меня в свой бизнес, научить бухгалтерии… Но где бухгалтерия, а где бильярдный стол? Расстояние от одного к другому — целая жизнь!
Короче, в один день мы рассорились… Я ушел из дома…
Его низкий голос соответствовал всей его ладно скроенной фигуре. В бильярдном зале его голос звучал громко, порой резко, даже колюче, будто этим мог бы отогнать от стола «ораву старых зануд», как он называл тех, кто по вечерам приходил просто «погонять по столу шарики», ничего не смысля в американском бильярде.
Нередко профессионалы недолюбливают дилетантов, особенно наиболее активных, что лезут к ним с ненужными советами. Я тоже не считал себя знатоком американском бильярда.
По правде говоря, вначале я даже не знал, что слово «пул», наряду с другими понятиями означает определённый способ игры в бильярд.
В стране, где я прожил более сорока лет, у игроков в бильярд и карты была дурная слава. Так, во всяком случае, считали в провинции, откуда я родом. Бильярдный стол был редким предметом роскоши в те времена, когда не каждый имел обычный стол для приёма гостей. Кто играет на деньги? Только люди, которые ещё вчера сидели в тюрьме и чьи тела разукрашены татуировкой. Я сам впервые увидел настоящий бильярдный стол в Доме офицеров, когда служил в армии. Играли там, разумеется, в «русский бильярд» большими белыми шарами. Тогда я даже и не слышал об «американском пуле». У них в Америке, думали у нас, всё иначе; большинство советских граждан считало, что хуже, остальные, тайком — что лучше.
Я мог, конечно, понять отца Адама еврея старого покроя, который видел во влечении сына к бильярду пустую трату времени. То ли дело — бухгалтерия!
Беседа со спутником длится так долго, как долго тянется дорога. Возле нашего дома мы прощались, желали друг другу «доброй ночи» и расходились. Почему именно со мной поделился своими воспоминаниями наш местный чемпион, я не осмелился его спросить. Жаль было разрушить хоть на минуту ощущение сердечности, доверия, близости. С другой стороны, для писателя нет ничего лучше, чем откровенная беседа. Адам раскрывал сердце, или, напротив — его больное сердце в этой тихой ночи делилось всем наболевшим, что скопилось за всю жизнь. Я просто был его ночным спутником, сопровождающим, наделённым головой и парой ушей, желающих и умеющих слушать.
Игра остаётся игрой — можно выиграть, но можно и проиграть. Так и случилось с Адамом. Он проиграл большую сумму денег. Проиграть, как известно, не позор, это случается с каждым. Позорно и даже опасно для жизни попасть в так называемый «чёрный список» должников. Просить деньги у отца ему не позволяла юношеская гордость.
— Спас меня мой дружок… — продолжил Адам на следующий день беседу, прерванную прошлой ночью при прощании, как будто я должен был помнить и днём, и ночью все его речи, — иногда совет бывает дороже денег! Он, товарищ мой, посоветовал мне стать донором…Не донором крови, а донором спермы…— Он взглянул на меня и добавил, будто в оправдание: представь, за сдачу крови платят меньше, чем за сперму!
Я молчал, не проявляя ни удивления, ни восхищения. Собственно говоря, почему это должно было меня удивить? Я знал, что существует банк спермы, где её собирают и замораживают для медицинских и будущих нужд., Я где-то читал что немало молодых людей перед призывом на воинскую службу оставляют свою сперму в таком банке на всякий случай. То, что за это неплохо платят, меня не удивляет… но превратить это в источник дохода, как мой ночной спутник, да ещё услышать об этом из его уст…
— Я не могу сказать, что плата, которую я получил в банке спермы, полностью спасла меня. Тогда, в мои бесшабашные юные годы во мне, можно сказать, бурлила и кровь, и сперма. Я готов был это делать ежедневно, но было ограничение — не чаще трёх раз в неделю. Вначале я думал: разделаюсь с долгом и покончу с моим сомнительным заработком… получилось иначе… Не то, чтобы я втянулся в это, хоть по природе я человек азартный, — даже не столько из-за денег, что тоже не лишнее. Я и вправду не мог знать, кому достанется моя капля спермы, но вдруг понял, что этим я могу осчастливить женщину, семью, которая не может иметь детей, но жаждет этого… Это ли не благое дело?! Не мицва, как говорят святоши? Более того: я стал относиться к этому с ответственностью, душевно, ведь в этом есть и мой вклад, кто появится на свет…Короче говоря, я перестал курить и пить водку, разве что позволял себе кружку пива, отказался от жирной и жареной еды, что уж говорить о моих любимых бифштексах с кровью…
Адам не ждал моей реакции на свои слова. Как истинный безбожник, он не нуждался в исповеди. Возможно, ему были нужны только мои уши, не более того; однако, и я не лишён рта и языка. Я дал им волю:
— А как же любовь?.. Вы ведь тогда были молоды, вас, наверняка привлекали красивые девушки… Что же, донорство вас отвратило от секса?
— Хороший вопрос… Но хотел бы уточнить: любовь — это одно, секс -другое! Разумеется, я не проходил мимо хорошеньких девушек… Я даже несколько лет жил с одной красавицей, но ни жениться на ней, ни иметь с ней детей я не собирался… Мы не любили друг друга. Моя польская мама, пусть ей будет светло в раю вместе с отцом, искала мне невесту, мечтала увидеть единственного сына счастливым…
В тот вечер наша прогулка затянулась. Настроение у Адама было приподнятое. Он выиграл соревнование между бильярдистами Южной Флориды. В его возрасте это была действительно большая победа. Мы присели на скамью под высокой стройной кокосовой пальмой. Лунный свет проникал сквозь длинные густые ветки, как сквозь узкие щели, и падал на ещё зелёные грозди налитых молоком кокосовых орехов, похожих на тугую девичью грудь. Это выглядело очень сексуально. Но Адам не поднимал седой головы. Он был погружён в свои мысли, которые перенесли его в далекое начало семидесятых. Опять послышался его тихий низкий голос:
— Мой отец, как я уже сказал ушёл внезапно, быстро, и хоть мама все годы знала, что у него больное сердце, смерть отца её, что называется, пришибла… Но как твердят святоши: есть у нас великий Бог, и послал этот милосердный отец маме невероятный подарок… Ещё девушкой, в начале тридцатых, мама уехала со старшим братом сюда, в Америку. Никаких сведений, выжил ли кто-нибудь из её семьи после Холокоста, у неё не было… И тут неожиданно пришла счастливая весть, что самый младший её брат, Хаскель, спасся и живёт в Израиле. Мама помнила его ещё ребенком. Что и говорить, она не могла сдержать чувств; слёзы горя лились из её глаз вперемешку со слезами радости: «Бог берёт и Бог даёт!» — и в этом она находила утешение Теперь все разговоры были: «Надо ехать…
братик ждёт!» Мне же кажется, у нашей поездки в Израиль был ещё один повод. Мама об этом не говорила, но я чувствовал, что она едет с тайной надеждой найти мне там невесту… Дядя Хаскель жил в городе Нагария — между нами говоря, этакой дыре на севере Израиля. Приехали мы туда в середине сентября, а через несколько дней разразилась так называемая война Судного дня… И опять — радость и слезы беды одновременно на глазах! Два сына дяди Хаскеля тут же ушли на фронт, его старший сын был офицером…С моим характером мне было не по силам усидеть взаперти в доме у дяди, но у меня не было иной возможности! К счастью, дядюшке пришло в голову: «Давай подъедем в Цфат, — предложил он мне, — там в госпитале работает мой друг, может, ты сможешь помочь им, как волонтёр.» — Так и вышло…
Адам нуждался в короткой передышке, и я оставил его наедине со своими переживаниями. Так случается: сидят двое на одной скамье в ночной тиши, чужие друг другу люди и врозь проживают один и тот же момент времени. У одного он наполнен годами жизни, а у другого длится считанные секунды.
В Америку я вернулся другим человеком. Крики боли наших раненых солдат долгое время преследовали меня; ночами я не мог спать… В память врезалась картина — забинтованное тело — с головы до пят — мумия на госпитальной койке, у которой из ноздрей торчали две трубочки для дыхания, по движению которых можно было понять, что человек жив. Этот парень — танкист — единственный, кто уцелел в сгоревшем танке… Ты не поверишь: хасид, тоже волонтёр, помогавший там, принёс мне на листке бумаги молитву «ми-шеберах», написанную латиницей, и я повторял её слова почти целую неделю… Больше не потребовалось… Я, конечно, никогда не видел лица танкиста, но намного позже, уже здесь в Америке оно всплыло у меня во сне — молодое, живое, улыбающееся… Я проснулся утром с мыслью, пока неясной, что я должен делать в жизни дальше…
Адам помолчал, потом тяжело поднялся со скамьи.
— На сегодня хватит, — хрипло сказал он, — слишком много переживаний — хороших и плохих… В жизни всё намешано…
Несколько дней Адам не появлялся в бильярдной. «Может, мотор подвёл его?» — с беспокойством подумал я и почти угадал. Оказалось, что у Адама был заранее запланирован визит к кардиологу в больнице. Там он и пролежал три дня. Встретились мы утром в бассейне под зонтом от солнца.
— Я уже начал беспокоиться… — неуклюже завёл я беседу, — вы мне задолжали продолжение вашей истории…
Он снял тёмные очки и этим как будто высвободил направленный на меня взгляд.
— Продолжение, всё же лучше, чем конец, верно? — прижмурив один глаз, он добавил: — на чём же я остановился?
Второй его глаз лукаво уставился на меня; он просто проверял, помню ли я его рассказ на самом деле.
— Как я понял, может и сон вывести на верный путь…
— Да, да… — подхватил он, — этот сон… В то время я уже приостановил контракт с банком спермы… Папина внезапная смерть… Мама совсем растерялась… К тому же папин бизнес… И я, их единственный наследник, должен был со всем этим что-то делать! Я вдруг почувствовал, что до сих пор жил только для себя удовлетворял только свои ничтожные амбиции и потребности… В доме моих родителей не говорили о Холокосте в Европе; помню только мамины тяжкие вздохи и заплаканные глаза, когда она перед Рош-ха-Шана доставала из шкафа семейный фотоальбом и останавливалась на первой же странице. Она всматривалась в единственную пожелтевшую фотографию её семьи, сделанную перед их отъездом в Америку со старшим братом, проводила по ней кончиками пальцев, как будто могла ощутить тепло родных лиц… Воспоминания моего дяди Хаскеля в первые дни нашего приезда в Израиль и позже — эти ужасающие картины в госпитале… Именно там мне молодой хасид рассказал, что когда Всевышний заключал свой союз с Авраамом, он ему обещал, что народ его будет плодиться и размножаться, и что из семени его выйдут цари и народы… И тогда я спросил тамошнего хасида: почему же наш народ до сих пор убивают и жгут? Так поступали немцы, теперь это делают арабы, а Всевышний не считает нужным помешать этому?! — Адам перевёл дух, но продолжал говорить с тем же волнением: — в то утро я проснулся с созревшим планом в голове — я заключу мой собственный союз, мой контракт с банком спермы!
Да, Адам был хорошим рассказчиком, но продолжение его рассказа меня сейчас захватило не так своей сутью, как своеобразной изобретательностью, которая всё больше походила на чудачество.
— Мой отец, светлой памяти, оставил после себя немалое наследство, часть его я инвестировал в свой бизнес. Да, я открыл бизнес и назвал его «Миссия Адама»! В чём состояла моя «миссия»? Обеспечивать банк спермы продуктом высшего качества — я гарантировал это в своём контракте! Не буду вдаваться в подробности, важно знать, что все доноры были еврейскими парнями. Я с каждым беседовал лично… Конечно, были и такие, до которых мои слова доходили не ближе левой пятки. Им лишь бы только заплатили, причём каждый ещё получал добавку к официальному гонорару. Но были и такие, кто делал это с пониманием и ответственностью… Уже в первый год в моём деле участвовало более пятнадцати доноров … Это значит, что в банк спермы поступило более двух тысяч оплодотворяющих порций… Евреи и полу-евреи, которые продлят существование нашего народа! Короче, мой бизнес просуществовал семь лет… Я думаю, что мой отец, который хорошо разбирался в расчётах, остался бы доволен результатом…
Адам опять посмотрел на меня плутовски-прищуренным взглядом, очевидно, пытаясь оценить мою реакцию.
— Вижу, ты отнёсся к моим словам с недоверием?
Я бы, конечно, должен был уклониться от прямого ответа, но языку моему тесно стало во рту, вот с него и сорвалось:
— Твой поединок с Всевышним в некоторой мере удался, но повлияла ли твоя миссия к лучшему на враждебность людей к евреям?
Кажется, и Адам задавал себе такой вопрос. Улыбка потихоньку соскользнула с его лица, и до меня донеслось:
— Я профессиональный биологический отец, который жаждет увидеть хоть одного своего ребёнка…
А в бассейне кипела жизнь. Новый день не обещал отличаться от предыдущего дня, и это всех устраивало. Лишь бы не хуже…
5 августа, 2025, Бруклин, Нью-Йорк
Примечание
* «ми-шеберах» (тот, кто благословил) — молитва о выздоровлении, которую читают на древнееврейском языке.
