ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Я не был обрезан, не знал ни слова по-еврейски, не соблюдал никаких еврейских праздников и традиций, но мне не давали забыть, что я еврей, и сегодня я благодарен за это, поскольку у меня возник интерес к моим истокам, к еврейской истории. Века гонений, издевательств, истреблений при 2000-летнем отсутствии государства не уничтожили народ и его веру в свою судьбу.

Юрий Солодкин

ЖИЗНЬ ПРОЖИТЬ — НЕ ПОЛЕ ПЕРЕЙТИ

Чем старше я становлюсь, тем с большей назойливостью у меня возникает вопрос, откуда я. Не в общечеловеческом смысле, как возникла жизнь во Вселенной и появились люди на планете Земля, тут возможны только фантазии на тему, а насколько я знаю своих предков по семейной линии. Как я сожалею сейчас, что не расспрашивал об этом своих бабушек и дедушек, светлая им память. Остались только точечные воспоминания из каких-то общих и давних разговоров.

Мой прадед по отцовской линии Юдка Солодкин был портным. Он не шил элитные костюмы и звался брючником. Это означало, что шил он только брюки. Пиджаки требовали большего искусства, которого ему, по-видимому, недоставало. Не знаю, сколько у него было детей. Семья жила хоть и небогато, но вполне достойно. Отмечались все религиозные праздники, соблюдались посты, а по субботам зажигались свечи и читались молитвы во славу Всевышнего. Один из сыновей Юдки, мой будущий дед Иерахмил, который в миру стал зваться Ермолаем, отслужил в армии, которая была ещё царской, а на гражданке освоил технику выделки кож. Он сумел открыть мастерскую, в которой работало несколько наёмных рабочих. Это позволило после Великой Октябрьской революции отнести его к буржуям и отобрать у него собственность.

Дед с женой и четырьмя детьми, старшему из которых Науму, в будущем моему отцу, было десять лет, вынуждены были бежать. Добежали они до небольшого сибирского городка Ново-Николаевска, который вырос на берегу Оби рядом с железнодорожным мостом через эту реку. В городке была шорно-седельная фабрика, которая делала сёдла для кавалерии. Дед Ермолай заявился на эту фабрику, скрыл своё непролетарское происхождение и сказал, что он работал по выделке кож. Проверили, что не врёт, и приняли на работу. На этой фабрике, которая из шорно-седельной со временем стала обувной, дед проработал много лет до ухода на пенсию. Он вполне приспособился к новой жизни, вступил в партию и стал, как говорили в то время, уважаемым членом коллектива.

Дети подросли. Яша стал инженером, закончив в Свердловске политехнический институт, женился, родил моего двоюродного брата Бориса. Соня вышла замуж за хорошего парня Мишу. Самый младший Семён закончил школу. Как говорится, грех жаловаться. Но вероломный немецкий фашизм, как писали тогда газеты, напал на нашу Родину. Началась долгая Великая Отечественная война. И Яша, и Семён, и Миша погибли на фронте, а Наум вернулся инвалидом, практически потеряв правую руку. После возвращения отца с фронта у меня, родившегося за год до войны, вскоре появился брат Алик, если полностью — Александр.

О брате Алике речь впереди. А здесь добавлю ещё, что сын дяди Яши Борис закончил военное училище, был специалистом по связи, более двадцати лет прослужил в Забайкальском военном округе, гордился тем, что под его руководством были созданы системы связи вдоль всей китайской границы. Борис дослужился до чина полковника, а заканчивал службу в Киевском военном округе.

Такова коротко отцовская линия. Теперь то, что мне известно по материнской линии.

Мой прадед Исаак Кабаков был управляющим в имении графа Милорадовича на Льговщине. Одна из его дочерей Фаня, моя будущая бабушка, вышла замуж за могилёвского купца Абрама Иоффе, которого звали мучным королём. Вся торговля мукой проходила через его руки. Я побывал в Могилёве, постоял на том месте на высоком берегу Днепра, где когда-то была базарная площадь и стоял дом моего деда. Сейчас это сквер, по которому гуляют местные жители. Признаюсь честно, особого волнения не испытал.

У Абрама и Фани было семеро детей. Лия, моя будущая мама, была средней. Ей было семь лет, когда та же Великая Октябрьская революция отняла у них всё. Семью просто выгнали на улицу. Хотите — живите, хотите — умирайте. Мама вспоминала, что они собирали картофельные очистки, варили и ели.

Не знаю, как им удалось добраться до Ленинграда, тогда ещё Петрограда, но добрались, как-то устроились. Старшие дети начали работать, младшие пошли в школу.

Лия после окончания школы пыталась поступить в институт, но ей было отказано, как купеческой дочке. В это же время случилась трагедия с её братом Лазарем. На работе его руки попали в станок. Левой руки он лишился совсем, а на правой остался один большой палец. Лазарь готов был наложить на себя руки, но тут одна из его женщин, а он пользовался у них успехом, бросила мужа и с ребёнком, которого уже имела, примчалась к нему в больницу. Оказалось, что Рива, так её звали, была племянницей Юдки Солодкина. Поэтому я называл её двойной родственницей. У Лазаря и Ривы родились две мои двоюродные сестры и брат.

Всего с маминой стороны у меня одиннадцать братьев и сестёр. Со всеми были

добрые отношения, с одними чуть ближе, с другими чуть дальше. Отмечу только самого младшего брата Сашу Иоффе. Саша вырос в крупного учёного в области ядерной физики. На начальном этапе, когда он был ещё студентом, я сыграл положительную роль в его будущей карьере.

От предков и родственников перехожу к себе любимому. Повторю, что родился я за год до войны. Поэтому войны, как таковой, в моей памяти нет. Когда отец вернулся после госпиталя домой, я увидел незнакомого мужчину в военной форме с висящей на перевязи забинтованной рукой. Когда он протянул ко мне руку, я испугался и заплакал.

«Это же папа!» — прокричала мама и бросилась к нему на шею.

Жили мы вчетвером в маленькой комнатке в полутораэтажном доме без всяких удобств. Впрочем, у меня есть подробный стих об этом.

Жили-были, но едва ли
Будем хвастать на веку —
Две семьи в полуподвале
И четыре наверху.

Туалет был в дальнем углу двора. Из этого же стиха:

…Мы в пимах на босу ногу
Из натопленных квартир
Мчим к белёному чертогу
Под названием «сортир».

Слово «туалет» мы узнали много позже.

Так оно всё и было. Ещё одно детское воспоминание, как длинную колонну пленных немцев вели вдоль нашей улицы. Ребятня высыпала поглазеть. Вдруг Колька, сосед по дому и ближайший друг, хватает камень.

…На момент смешался ряд,
Вытянулись лица,
Это колькин снаряд
Угостил фрица.

Конвоир, не кричи,
Погоди малость,
А они, палачи,
К нам имели жалость?

Мой отец инвалид,
Колькин вовсе убит…

Ещё одно детское воспоминание — чёрный рынок около нашего дома. Чёрный, потому что это было неразрешённое для рынка место, и он возникал стихийно, по какой-то своей причине, мне неведомой. Конечно же, и здесь я не мог удержаться от рифмованных строк.

Чёрный рынок. Шумный улей.
Место драк и просто свар.
Я ношусь по рынку пулей,
Предлагаю свой товар:

— Подходи скорей сюда,
Здесь живая есть вода,
На копейку досыта,
Проживёшь лет до ста!

Много картинок запомнилось мне на чёрном рынке. Здесь процитирую одну из самых памятных:

…Дядя Петя подкатил
На тележке к тополю.
— Были ноги, — он шутил, —
Да своё оттопали.

Шёл пилот в ночной полёт.
Нашарили. Подшибли.
Вот теперь шагай, пилот,
На шарикоподшипниках.

Два пудовых кулачища,
Широченные плечища.
Только что они без ног?
В кулаках — колодки.
— Дай-ка мне попить, сынок,
Пересохло в глотке.

Как хотелось мне тогда,
Чтоб живой была вода.
Чуда ждал. А дядя Петя
Знал, что нет чудес на свете.

Ещё одно яркое детское воспоминание — тётя Нюра, Аннушка, как её звали соседи. И про неё, которая из матерщинницы, терроризирующей весь дом, превратилась в благолепную и добрую старушку, у меня написаны стихотворные строчки.

…Аннушка — уборщица
Водку пьёт — не морщится.
А какая мастерица,
Как напьётся, материться.
И скандалит, шутка в деле,
Каждый вечер на неделе.

И вот Аннушка, не знаю, как это случилось, подружилась с женщиной, которая была баптисткой. И явилось чудо.

…Может всякое случиться,
Но такое… Хоть не верь.
Кто-то робко в дверь стучится,
Отворяет мамка дверь.

Тётя Нюра. И с порога
На колени смаху хлоп.
— Ой, простите ради Бога!
И об пол колотит лоб.

После этого о лучшей соседке, чем Аннушка, и мечтать не надо было. Мама на неё часто оставляла меня маленького. Когда я научился читать, тётя Нюра, будучи неграмотной, давала мне Библию и просила что-нибудь почитать. Было интересно, но больше доверия было к безбожному школьному образованию. Только спустя пятьдесят лет я снова взял в руки Библию и внимательно её прочитал. Не просто прочитал, а, что называется, пропустил через себя. В результате появилась моя книга «Библейские поэмы».

Сыграла ли здесь роль тётя Нюра из моего детства? Кто знает!

Вот, пожалуй, все основные воспоминания дошкольного возраста. В семь лет я пошёл в школу, и ликованию моему не было границ. Я теперь не маленький, учусь в школе. Я сидел за партой, положив руки перед собой и, замерев, не сводил глаз с учительницы Ксении Алексеевны, внимая каждому её слову.

Я помню первый стих, который написал, едва овладевши грамотой. Это 1947-ой год, ещё эйфория после победы и неутихающая слава победителям во главе со Сталиным. Стих никогда не был опубликован. Многие стихи, написанные после него, я безвозвратно забыл, но этот впечатался в память, потому что я читал его много раз, и меня сильно хвалили. Настолько сильно, что я уже видел себя выступающим на съезде писателей. Итак, ниже эти два четверостишия.

Реют знамёна свободы
Над нашей счастливой страной.
За мир поднялись все народы,
Встали единой стеной.

Могучая наша держава
Нам радость и счастье дала.
Великому Сталину слава,
И Родине нашей хвала!

Неудивительно, что когда я стал пионером, меня назначили председателем совета отряда. И наш пионерский отряд был настолько показательно образцовым, что я выступил с докладом на комсомольском съезде в большом зале Новосибирского оперного театра и даже получил там почётную грамоту за хорошую работу.

Дальше я стал комсомольцем, и меня избрали комсоргом класса. В школе я был круглым отличником и закончил её с золотой медалью. Но это не значит, что все школьные предметы были мне одинаково интересны. С удовольствием я учился по двум предметам — математика и литература. Соответственно и любимыми учителями были Кузьма Захарыч Ситников по математике и Михаил Терентьевич Митасов по литературе.

Кузьма Захарыч был очень преклонных лет. Говорили, что он ещё успел поработать в гимназии до революции. У него был индивидуальный подход к каждому ученику. На контрольных работах он не давал, как это делали другие, два варианта — левый ряд, правый ряд. Напоминаю, что мы сидели по двое за партами. Каждый получал листок с заданием. Не всегда я мог с ним справиться, но это приводило не к двойке, а к разбору у доски. А когда контрольное задание приходило из ГорОНО (Городской Отдел Народного Образования) и несколько учеников быстро с ним справлялись, он выгонял их из класса, чтобы не мешали другим.

Запомнил я, как он вызвал меня к доске решать задачу. Я пыхтел и потел, ничего у меня не получалось. Кузьма Захарыч что-то подсказывал. Я снова пытался найти решение. Опять ничего не получалось. К концу урока совместными усилиями… нет, усилий Кузьмы Захарыча всё-таки было больше — мы решили задачу. И тут Кузьма Захарыч заявляет, что мы с ним доказали теорему, которая является темой сегодняшнего урока.

Думаю, не так много таких учителей, каким был Кузьма Захарыч.

Про учителя литературы отдельная история. Начну её с воспоминания о не имеющем к литературе случае.

В школе решили создать хор. Добровольцев петь в хоре оказалось мало, и Михаил Терентьевич, который был ещё и директором школы, решил проблему просто. Целиком два класса, в которых он преподавал литературу, после уроков в принудительном порядке повели петь. Директор был очень жёстким, даже грубоватым человеком и абсолютным хозяином в школе, которого боялись и ученики, и учителя. При этом он блестяще преподавал литературу и высоко ценил мою грамотность и моё отношение к своему предмету. Но тут нашла коса на камень. На мои слова, что у меня нет ни слуха, ни голоса, он реагировал, как мне казалось, с издёвкой: «Запоёшь — появятся».

Начался мой протест против насилия. Если не удавалось сбежать с репетиций, я громко фальшивил в заднем ряду. В итоге меня, к моей радости, удалили из хора. А дальше возникла совершенно непредвиденная ситуация.

Хор запел, причём, так, что стал побеждать на разных фестивалях. Его часто приглашали участвовать в концертах, а на следующий после очередного концерта день участников хора не спрашивали на уроках. Я был единственный в классе, который не пел, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я начал сопротивление. Директор вызывает меня к доске, а я отказываюсь отвечать. Он ставит мне кол и предупреждает, что я доиграюсь. В следующий раз упрямо повторяю то же самое, получаю второй кол и угрозу сделать припарки. Как быть? Я понял, что победить мне не удастся, и третий кол может привести к непоправимым последствиям. Поэтому на третий раз я решил очень хорошо подготовиться.

Темой была сатира Маяковского. Маяковский был любимым поэтом моего учителя, а мне он казался слишком громким и грубым. Помню, как я однажды уличил Маяковского в неграмотности. «Слабые, вы любовь на скрипки ложите, \ Любовь на литавры ложит грубый…» — цитировал я учителю. — Да напиши я «ложите», вы бы тут же указали мне на ошибку».

— Да, тебе нельзя, а Маяковскому можно.

Я знал, что нравится моему учителю: он не любил, когда ему пересказывали учебник, ему надо было демонстрировать знание стихов с небольшими вкраплениями собственных комментариев. И я в поте лица листал тринадцатитомник собрания сочинений, выписывал, учил наизусть, придумывал связки, делающие изложение логичным и последовательным. До сих пор помню, как я начал со стиха, в котором «в тёмной комнате» поэт «и Ленин фотографией на белой стене»:

— Когда «грудой дел, суматохой явлений день отошёл, постепенно стемнев», Маяковский докладывал товарищу Ленину.

И так далее. Я был на подъёме, нигде не заикнулся и ничего не забыл. Глаза учителя светились. Это был результат его работы тоже. Когда я закончил, он два кола легко исправил на четвёрки и рядом поставил пять.

Через много лет на поминках по учителю я спросил у его сына, нет ли у него тетрадки с отцовскими стихами. Сын удивился. Оказалось, что кроме меня, никто, даже сыновья, не знает, что Михаил Терентьевич писал стихи. А меня он иногда звал в свой директорский кабинет, слушал мои стихи и читал свои, и даже рассказывал, что хотел стать поэтом, но вот стал директором школы, и ничуть об этом не жалеет. А я теперь думаю, что где-то в уголке души жалел, иначе зачем бы со мной, школьником, делился потаённым, тем, о чём даже с сыновьями не говорил.

Итак, закончив школу с золотой медалью и полный честолюбивых замыслов, я надумал лететь в Москву и поступать в Физтех (МФТИ). Родители и их друзья в отличие от меня понимали, что меня ждёт горькое и обидное разочарование. Им удалось отговорить меня, и я поступил в несколько лет назад открывшийся Новосибирский электротехнический институт (НЭТИ), ныне НГТУ — Новосибирский государственный технический университет. Могу сказать, что я никогда об этом не пожалел.

После института была аспирантура на физическом факультете НГУ в Академгородке и работа в Институте автоматики Сибирского отделения АН СССР.

Моя кандидатская диссертация была связана с измерением ударных импульсов. Речь шла об ударном импульсе при взрыве атомной бомбы. Это был подземный ядерный взрыв. У подножия горы пробивался тоннель к её середине, и там устанавливался ядерный заряд. Прибор для записи взрывного импульса устанавливался в ста метрах от центра взрыва. Он должен был выдерживать взрывную волну первые 100 — 150 миллисекунд. Для непосвящённых одна миллисекунда — это тысячная доля секунды. Проблема заключалась в том, что с одной стороны прибор должен быть достаточно прочным, а с другой стороны при достаточной прочности оказывались неприемлемыми погрешности при записи. Это противоречие удалось просто одолеть. Прибор и записывающее устройство имели такие характеристики, что вместе они обеспечивали запись без искажений.

Прошу прощения, если не всё понятно, но в результате была успешно защищена кандидатская диссертация. Должен отметить, что сегодня при наличии чипов и микросхем работа выглядит смешной. Но мы существуем в своём времени, а это было в середине шестидесятых прошлого века.

Дальше я продолжил работу в должности младшего научного сотрудника. Подоспел конец комсомольского возраста, и меня вызывает секретарь парткома Института. Он предлагает стать членом партии, намекает, что это может помочь карьере.

Вряд ли его волновала моя карьера. Просто из райкома последовало указание увеличить число партийных научных сотрудников, так как сложилась ненормальная ситуация — в академическом институте большинство членов партийной организации составляют рабочие экспериментальной мастерской.

Что делать? Отказаться? Заподозрят в несогласии с политикой партии и правительства. А стать старшим научным сотрудником очень хочется. Принять предложение? Значит, согласиться с политикой партии и правительства. Не буду врать, я к тому времени ещё не был противником системы, но в ответ на мой лепет, что система правильная, но люди дерьмовые, мои гораздо более проницательные друзья называли меня идиотом. Задним числом могу только признать их правоту.

За советом я пришёл к мужу моей двоюродной сестры. Он с первого курса технического вуза ушёл в артиллерийское училище, прошёл войну, был ранен, но остался в строю, даже сподобился быть комендантом какого-то маленького немецкого городка. После победы не вернулся в технический вуз, а поступил в Ленинградский университет на исторический факультет. Говорит, захотелось разобраться, как живёт человечество и почему возникают войны. После окончания университета возникла сильная обида. Молодых ребят, не нюхавших пороха, оставили в аспирантуре, а ему, с красным дипломом, члену партии, сказали, что он уже вполне самостоятельный, сложившийся специалист, его не надо учить в аспирантуре, и отправили к чёрту на кулички — в Кемеровский педагогический институт.

Но знай нашего брата! Он стал и доктором наук, и профессором, и известным учёным в области истории культуры.

Итак, я пришёл к нему за советом и услышал:

— Знаешь, что я тебе скажу. Я бы на твоём месте этого не делал. Может, и получишь сиюминутную выгоду, которая единственная причина для этого шага, но стоит ли овчинка выделки? Думай сам.

Я подумал и не вступил. Огромная благодарность Варлену, такое у него было редкое имя, который удержал меня от соблазна стать партийным.

Дальше была научная и преподавательская работа и очередные должности и звания — старший научный сотрудник, доцент. Очень важным обстоятельством, повлиявшим на дальнейшую карьеру, явилась новая возможность измерять деформации и вибрации с помощью голографической интерферометрия. Что значит — голографическая?

Голограмма в отличие от фотографии, фиксирует не изображение объекта, а интерференцию волны, которую он рассеивает, с некоторой простой опорной волной. Теперь, когда опорная волна падает на голограмму, восстанавливается та волна, которая шла при записи от объекта. Объекта нет, но мы его видим через голограмму, как через окно, в том месте, где объект был при записи голограммы. Если на голограмму записать две волны, например, до и после деформации объекта, то с неё восстановятся обе волны, которые дадут картину интерференции. По этой картине интерференционных полос можно определить деформации по всей поверхности объекта. Надеюсь, что в первом приближении понятно, о чём речь, и во втором приближении нет необходимости.

С появлением голографической интерферометрии ситуация в области измерения деформаций и вибраций изменилась революционным образом. В отличие от датчиков, которые должны были контактировать с поверхностью и давали информацию в точке, голограмма позволяла, не нагружая объект, получить информацию по всему полю объекта. Получить-то можно, но как? Расшифровкой голографических интерферограмм мы и начали заниматься. Для меня результатом явилась докторская диссертация. Интересно вспомнить один момент из её защиты.

В отзыве от Института математики СО АН был упомянут академик Виноградов, который возглавлял Отделение математики АН СССР, был признанным специалистом в теории чисел и очень не любил евреев. И вправду, разве можно смириться с тем, что среди выдающихся математиков они сплошняком.

Помню, как я был удивлён, когда на защите кандидатской диссертации мой друг, аспирант Сергея Львовича Соболева, математика первой величины, получил два чёрных шара, хотя Сергей Львович назвал его работу незаурядной. Тогда академик Соболев не выдержал, вскочил с места и сказал, что он знает, почему эти чёрные шары, но он всё равно будет гордиться тем, что его мама — еврейка.

Так вот, возвращаясь к Виноградову, тот как-то обмолвился, что теория чисел никогда не будет иметь практических приложений. Профессор, зачитывавший отзыв, отступил от текста и пошутил, что академик Виноградов, должно быть, перевернулся в гробу, поскольку мы видим, что системы сравнений в остаточных классах явились удачной моделью, позволившей решить физическую задачу расшифровки интерферограмм. Большего он прилюдно сказать не мог, а лично мне после защиты добавил: «Бедный Виноградов! И тут опять без еврея не обошлось».

Ещё вспоминается случай, когда я, уже будучи кандидатом наук, поступал на работу в Университет. Начальница отдела кадров пришла к ректору и напомнила ему, что несколько недель назад они с позором уволили еврея, уезжающего в Израиль, а теперь принимаем опять еврея. Обком этого не простит.

Ректор вызывает проректора по науке, который мне предложил работу, и говорит: «Только не объясняй мне, что он хороший парень, я его знаю давно. Но сегодня я подпишу приказ, и завтра меня снимут с работы. Ты хочешь этого?»

И тогда хитрый проректор устроил спектакль. Ректор отправился в командировку, а вместо себя оставил не проректора по учебной работе, как это было всегда до и после, а проректора по науке. Тот подписал приказ о моём приёме, а вернувшийся ректор тотчас побежал в Обком доложить, что в его отсутствие проректор допустил такой промах, за который он просит прощения и впредь обещает евреев не принимать.

Я не был обрезан, не знал ни слова по-еврейски, не соблюдал никаких еврейских праздников и традиций, но мне не давали забыть, что я еврей, и сегодня я благодарен за это, поскольку у меня возник интерес к моим истокам, к еврейской истории. Века гонений, издевательств, истреблений при 2000-летнем отсутствии государства не уничтожили народ и его веру в свою судьбу.

Вернёмся к моей истории. Я доктор наук, профессор. Мы открываем новую специализацию — оптические методы измерений. Дома тоже всё в полном порядке. Жена успешный врач, радуют дети — дочь и два сына-двойняшки. Казалось бы, живи и радуйся. Но… Мы предполагаем, а Бог располагает.

Дочь, студентка третьего курса, собиравшаяся стать учителем английского языка, после предварительного отбора получила приглашение поработать два месяца во время летних каникул в детском лагере под Нью-Йорком. Предложение было принято с восторгом. Первый раз за рубежом, и сразу Америка, Нью-Йорк. Главное, чем она занималась в лагере — умея хорошо плавать, она учила этому детей. У неё это настолько хорошо получалось, что родители попросили её давать дополнительные уроки, естественно, за дополнительную плату.

Два месяца пролетели быстро. И тут от директора лагеря, он же директор одной из бруклинских школ, поступает предложение поработать год в его школе. Дочь сомневается, оставаться или нет, а у нас август 1991-го, ГКЧП, Государственный Комитет, Чрезвычайное Положение. Неизвестно, чем всё закончится. Поэтому мы ей кричим по телефону, чтобы оставалась не задумываясь. Так Аня осталась в Америке. И оказалось, что не на год, а на всю оставшиюся жизнь. Это был решающий поворот, определивший нашу дальнейшую судьбу.

Тем временем, сыновья, которым исполнилось по восемнадцать лет, самостоятельно уехали в Израиль, и мы с женой остались вдвоём. Мне всего несколько лет оставалось до пенсии, и было желание доработать эти годы и после этого отправиться вслед за детьми. Многие друзья и коллеги уже были там.

Аня в Америке продолжила учёбу в университете, вышла замуж за Женю, парня из нашего Академгородка, который был уже успешен в Америке. А Миша и Сеня поработали в кибуце, который их принял, освоили иврит и пошли служить в армию. Семён прошёл отбор и попал в дивизию Гивати. Офицеру, который производил отбор, сказали, что Семён не рождён в Израиле и поэтому не может быть отобран. Но офицеру настолько парень понравился, что он взял ответственность на себя. А Мишу приняли в ту

же дивизию Гивати через полгода.

На долю сыновей выпала война в Ливане. И тут как не сказать о том, что командиры отслеживали, чтобы, когда один из братьев входил в зону боевых действий, другой в это время оставался на базе. Не знаю, есть ли такое в какой-то ещё армии мира.

Сыновьям пришлось и хоронить товарищей и помогать раненым. Но они, слава Богу, благополучно закончили службу, отучились в университете, женились. И сейчас у нас в Израиле пять внучек и внуков. Две старшие внучки сегодня служат в армии, а сыновья —

успешные профессионалы в области компьютерных технологий.

Но это было много позже.

Возвращаюсь к Ане. Она после окончания университета родила нам первую внучку, и мы, счастливые дедушка и бабушка, полетели в Америку. Мне было 57 лет, и это было в 5757-ом году по еврейскому календарю. Красивое совпадение? Конечно, случайное. А впрочем, кто знает!

Всего нам дочь родила двух замечательных внучек и двух не менее замечательных внуков. На этом с трудом останавливаюсь, чтобы не писать ещё и ещё про внуков и внучек. Речь всё-таки о себе.

Через несколько месяцев неопределённости мне было предложено пройти интервью в метрологической лаборатории в Ньюарке. Посоветовали скрыть своё профессорское звание и докторскую степень, поскольку на работу требовался лаборант. Я послушал совета. После нескольких недель работы я сделал несколько, как говорили на родине, рационализаторских предложений, позволивших существенно сократить время поверки при той же точности. В результате мне в полтора раза повысили зарплату. В этой лаборатории в должности основного метролога я проработал около двадцати лет, заработав американскую пенсию.

Впервые в жизни работа в Америке в отличие от российской не требовала от меня умственной энергии. Более того, захлопнув в конце рабочего дня дверь лаборатории, я чувствовал себя в некоторой растерянности. Что делать? О чём думать?

Спасительная идея пришла от племянника, который вместе со своим другом прилетел к нам в гости из России.

— Дядя Юра, вы же умеете писать стихи, и у вас их, как я знаю, довольно много. Сделайте книжку, а мы, и друг его поддержал, издадим её в России.

Так и было. В Новосибирске в 1999 г. вышла моя первая тоненькая книжечка стихов. Она очень тепло была встречена, и я с энтузиазмом занялся творчеством. За последующие годы были написаны и изданы книги: «Библейские поэмы» и «Кто пишет в Книгу наши судьбы» (Пятикнижие Моисеево, Книги царств и Пророков), «Если вкратце…» (сборник коротких строчек), «Стихи по случаю» (посвящения родным и друзьям), «Гены судьбы» (книга очерков), а также девять книг для детей. Сразу отмечу издателя Владимира Зайцева, благодаря которому книги были прекрасно оформлены, и художника Любовь Лазареву, которая по праву является соавтором моих детских книжек.

Попытаюсь коротко рассказать о своих книжках.

Начну с коротких, в две-четыре строчки, стихов, собранных в «Если вкратце…». Эта книжка выходила несколькими тиражами, и каждый раз добавлялись новые строчки. В последнем издании их уже было больше тысячи. Непросто выбрать какие-то для примера. Заглавие возникло из строчек «Если вкратце, \ Тяжко, братцы». Популярными и часто цитируемыми стали:

Счастье формулой не выражается,
Если делишь, оно умножается.

Приведу ещё строчки из заключительной главы «От старости себя не уберечь. \ Стареть достойно. Лишь об этом речь»:

Верить буду, друзья, до последнего дня
В то, что старость значительно старше меня.

Теперь о двух книгах на библейские темы — «Библейские поэмы» и «Кто пишет в Книгу наши судьбы». С чего вдруг возникла библейская тема? Не совсем вдруг. К этому была своя предистория.

Много лет назад я был на конференции в Варшаве. Мой друг и коллега предложил поселиться вместе с ним у отцов-бонифатров, есть такой монашеский орден. Там я познакомился с монахом, каюсь, не помню его имени. После очень интересного общения он подарил мне несколько книг, включая толстую Библию со старым и новым заветом. Я с благодарностью принял книги, привёз их, поставил на полку, а читать их не нашлось времени, а может быть, просто не очень и хотелось. Тем не менее, среди книг, которые я взял с собой в Америку, была и эта Библия. Я взял её с полки и начал читать. Это чтение затянулось почти на десять лет и настолько меня увлекло, что в результате были написаны две упомянутые книги «библейских» стихов.

Приведу здесь вступление к библейским поэмам.

Бог не имеет рода и лица,
Числа и формы, веса и размера.
Нет у него начала и конца,
Он всё и ничего. Он только вера.

Не господин, не царь и не кумир,
Нет у него ни зрения, ни слуха.
Для нас, на миг пришедших в этот мир,
Он нечто из другого мира Духа.

Нам не дано определить его,
Но мы не проживаем годы сиро.
От осознанья тайны Ничего
И Мудрость в нас и Пониманье мира.

И пусть заносит нас по временам,
Что Бога нет, конец всему — могила,
От Мудрости Любовь приходит к нам,
От Пониманья возникает Сила.

Любовь и Сила — их союз велик,
Он пробуждает творческие муки,
И Красоты богоподобный лик
Являют нам искусства и науки.

Любовь и Сила вместе с Красотой —
И нет в помине всех людских пороков.
В обители Великолепной той
Есть только Вечность, нет иных в ней сроков.

В Божественное верить надлежит,
Иначе горе мыкать в укоризне.
Всё это в Основании лежит
Реальности сиюминутной жизни.

Здесь выделены так называемые десять сиферот, десять ступеней от Ничего, абсолютной пустоты, до Реальности, в которой живём.

Очень долго не получались строчки про шестой день творения, пока не пришло простое понимание, что в этот день Бог сотворил каждого из нас.

И вот пришла пора шестого Дня.
Зверьё плодилось и друг друга ело.
Увидел Дух, идёт неплохо дело,
И можно начинать творить меня.
В живучесть добрых помыслов не веря,
Он наделил меня коварством зверя.
Увидев в непорочности непрочность,
Он в генах закодировал порочность.
Коварство и порочность сохраня,
Он в женском виде повторил меня.
И, недоступный мерам и весам,
Бесплотный Дух в меня вселился сам.

Трудно выбрать что-то ещё для цитирования. Десять заповедей, их зарифмовал тоже? Отрывок из «Руфь» о необыкновенной любви? О Давиде, грешнике и великом царе? О Батшеве, матери Соломона? В результате остановился на речи царя Соломона на открытии Первого храма. Подчеркну, что ничего не придумано, не убавлено и не прибавлено.

О, Господи, вот и сбылись
Твои слова, как всегда.
Твой раб и давидов сын,
построил я этот храм.
Во имя Твоё, Господь,
было не жаль труда,
И если что-то не так,
будь милосерден к нам.

Тебе ли надо, Господь,
иметь на земле свой дом.
Тебя не могут вместить
даже небес небеса.
Прости нас, блуждающих
между добром и злом,
И в храме этом
Ты наши услышь голоса.

Наш дух воспарит
и станет землёю прах,
Но быть безгрешной
не может живая плоть.
Да не исчезнет
наш пред Тобою страх.
Да не иссякнет
терпенье Твоё, Господь.

И если случится
с нами какая беда,
Болезни иль голод
нагрянут в недобрый час,
Тебе вознести молитву
придём мы сюда.
И Ты, Всемогущий,
услышь и помилуй нас.

Когда в этот храм,
услышав о силе Твоей,
Из дальней страны
придёт человек чужой,
Услышь и его
из обители Ты своей.
Пусть силу Твою
почувствует он душой.

А если мы согрешим
перед Тобою так,
Что Ты отлучишь нас
от этих священных стен,
Во гневе Народ свой накажешь,
и злейший враг
Одержит победу
и всех нас угонит в плен,

Ты дай нам надежду,
и смыть сумеем позор.
И кровь сочтём мы за честь
во имя Твоё пролить.
В сторону храма
свой обращая взор,
О возвращенье своём
будем Тебя молить.

Ты Авраама, Ицхака
и Якова Бог,
Не дай в народах других
раствориться нам.
Сколько бы ни пришлось
нам испытать дорог,
Не дай позабыть одну,
ведущую в этот храм.

Несколько слов о книге «Стихи по случаю». Это посвящения моим родным и друзьям. Всего более сотни посвящений, хотя написано гораздо больше. Естественно, много строк посвящено любимой жене. Приведу четыре строчки:

Люблю тебя чем дальше, тем сильней.
Прекрасна ты, прекрасны наши дети.
Клянусь тебе, что до последних дней
Всегда ты будешь лучше всех на свете.

Большое место в книге занимают стихи, посвящённые брату Алику. Он вырос в известного спортивного деятеля. Его называли министром спорта Сибири. Благодаря его заслугам Новосибирск стал одним из спортивных центров России. Приведу и здесь четыре строчки из одного стиха, посвящённого брату.

…И пусть простят мне близкие друзья,
Их верной дружбой жизнь моя богата,
Но быть счастливым не сумел бы я,
Когда бы не имел родного брата.

Перехожу к книге прозы «Гены судьбы». Название возникло из строчек, посвящённых Иону Дегену, дружбу с которым считаю подарком судьбы.

Непостижим Ион Деген,
Полна чудес его дорога.
Не сомневаюсь, вот где ген
Судьбы, дарованной от Бога.

Это книга очерков о необыкновенных людях, с которыми меня свела судьба. Не стану называть их поимённо, но низкий им всем поклон и благодарность.

Осталось сказать несколько слов о детских книжках.

Спорят маленькие дети,
Кто главнее всех на свете.
А главнее всех на свете
Сами маленькие дети.

Я уже написал и хочу отметить ещё раз художника, который иллюстрировал все мои детские книжки — Любовь Лазареву. Книжки разошлись большими тиражами, и я с удовольствием получал фотографии детей с моими книжками в руках.

На этом, пожалуй, можно остановиться.

Находясь в середине своих восьмидесятых, захотелось подвести некоторый итог. Итог промежуточный. Слава Богу, никто не знает часа своего ухода. Живём дальше!