Осторожно взяв Зейнаб за руку, он притянул её к себе. Рука его, двигаясь по плечу девушки опустилась на её грудь. Идеальная округлость и нежная гладкость кожи привели халифа в восторг. Повернув девушку спиной к себе, он сильно с несвойственной ему нежностью прижался своей напряженной плотью к её бёдрам. Зейнаб задрожала, часто дыша.
ВЕЛИКИЙ КАГАН ВСЕЯ РУСИ
Берестово. 1014 год
В горнице было жарко натоплено. Князь проснулся от духоты, которую усиливал лампадный чад и густой запах ветвей можжевельника, разбросанных по углам. Несколько секунд он вглядывался в полутьму, пытаясь различить неясные образы из своего сна. Сбросив с себя укрывавшую его доху, медленно опустил ноги на пол и сел на лавке, служившей ему ложем. Лоб и шея князя были влажным и от пота. Не найдя утирки, сложенной с вечера у изголовья, он обтёр лицо подолом льняной рубахи. Цветные витражи в окнах были зачернены глухой теменью ночи. Князь с досадой подумал, что до рассвета ещё далеко, а заснуть уже не удастся. Да и страшно засыпать ведь. Закроешь глаза, и вот они — неправедно обиженные и загубленные им души. Ныне Рогнеда приходила. Грозилась. «Робичичем[1]» — сыном рабыни — бранила, а сама вся в крови. Владимир затряс головой, пытаясь прогнать видение, потом, спохватившись, несколько раз перекрестился на образа. Сколько лет уж висят они в углу, а всё никак князь привыкнуть к ним не может. На людях не показывает, а в душе сомневается. Помнит, как выли тонущие в Днепре волхвы, как грозили ему богом Симарглом, посылающим ночных оборотней. Стрелы Перуна и огненную лютость Ярилы на голову его призывали. Смеялся князь, а к сердцу будто лёд кто приложил. Страшно ему. Знает, не простят старые боги предательства. А новый защитит ли? Он, Владимир-то, бояр-перебежчиков землёй и людьми жаловал, а не любил. Ох, не любил! Не верил им. Вот и Блуда-воеводу не простил. Стол Киевский, кровью Ярополка залитый, из рук его принял, а не забыл. Если бы воевода предателем не был, неужто посулами княжьими соблазнился бы?! Неужто поверил бы, что князю за отца будет?! Глупец! Нет, кровь брата не на Владимире — на Блуде она. Князь опустился на колени перед образами и, истово крестясь, забормотал слова молитвы. «Сомнение — это грех. Отец Паисий говорит, что сомневающийся горше язычника, ибо язычник не удостоен благой вести и грех его от неведения. А он, Владимир, сомневается. Дня не было, чтоб не сомневался». А пуще всего, когда Горшеня умученный блазнится[2]. А тот только того и ждёт, чтоб князь один где остался. Тут же из угла выходит старый дружинник Святославов. Отцовской карой стращает за поруганных богов, а сам перстами на раны свои указует. А и впрямь, кто Святославу победы его великие даровал?! Хазарский каганат разорил, Царство Болгарское покорил, от самого Иоанна Цимисхия, императора ромеев[3] византийских, дань получал! Неужто прав Горшеня? Неужто это всё они, истуканы поваленные?! Велик князь Святослав был. Державу свою от Дуная до Днепра простёр. А разве человеку такое под силу? А ведь не крестился, так идолопоклонником и погиб от печенегов. Гордился Владимир отцом, а душа к нему не лежала. Да и что за диво?! Тот его к себе и не подпускал. Малушин сын… не чета другим княжичам. Всё помнит Владимир. Тепло, вроде, было. Нет, постой. Как же тепло-то? Стояла поздняя осень на дворе. А помнится, тепло. Да нет, хмельно и радостно — вот, что было. В первый же год княжения своего Мечислава победил. Перемышль и Червень у ляхов отобрал. Потом литов и ятвягов примучил, в данников обратил. А тогда вот из болгар волжских возвращался. Признал Булгар руку его. Мира просили, щедрыми дарами откупались. Победа, обозы полные, а пуще всего полонянки кровь будоражили. Молодой был… Сейчас вот кажется, что всякий день под чарой ходил. Ан, нет! Любил бражничать, а меру знал. А хмель был от силы молодой, удачи немереной и власти. Вишь ты, внове тогда была власть Владимиру. Сладкой и вечной казалась. А она и впрямь вечная — власть эта. Век властелина её временем и измеряется. Сама она не уходит, а только с жизнью его. Так это сейчас понятно ему, а тогда… Молодой был. До Киева оставалось вёрст 40. Владимиров белый конь шёл неспешной рысью.
Уветичи. (современный Витачов). 983 год.
Впереди князя на расстоянии полёта стрелы скакали дозорные, по бокам — старшая дружина, сзади — всё остальное войско. Услышав за спиной шумное сопение, князь повернул голову. Увидев своего ближнего боярина, грузно восседавшего на гнедом аргамаке и нерешительно покашливавшего в кулак, он коротко бросил:
— Говори, Стриж!
— Прискакал из Киева гонец от воеводы. Неладно, княже, на Киеве. Пока Булгар воевали, чёрный люд кто-то крепко замутил.
— Ну! — Владимир, нахмурившись, сверкнул глазами.
— Помилуй, княже, язык не поворачивается.
— Ан и вырвать можно! — недобро усмехнулся Владимир.
Боярин побелел и зачастил, запинаясь и захлёбываясь:
— Говорят, какой он князь! От Малуши — ключницы выблядок. Истинный князь — сын Ярополков малолетний. На Перуне три дня подряд кровь появляется. Перуну, говорят, братоубийцу отдать надо бы. Добро бы смерды, а то ведь и гости именитые, и дружина, что в городе осталась, речи эти воровские повторяют.
Владимир, побагровев, рванул на себе ворот свиты да так, что массивная бронзовая застёжка его алого корзна[4] отлетела, как пушинка. Гридни, хорошо знакомые с приступами княжеского гнева, бросились врассыпную. Лишь два варяга — Олаф и Ингварь, состоявшие при Владимире ещё со времён его скитаний у норманнов, остались на месте. Сняв шлемы и почтительно склонив головы, они запели гимн Одину, наславшему священное бешенство на берсерка Вольдемара. Владимир, выхватив кривую хазарскую саблю, обрушил её на голову Стрижа. Ох, и ворожила судьба в тот день боярину! Испуганный конь его отпрянул в сторону, и сабля со свистом вошла в круп бедного животного. Рухнув на землю вместе с конём, Стриж опрометью вскочил и бросился бежать. Пробежав несколько шагов, он упал на землю ничком и закрыл голову руками. Владимир, вздыбив коня над «чёрным вестником», вдруг обнаружил, что между ним и его жертвой стоит недвижимо всадник. Сквозь мутную пелену ярости с трудом осознал он, что могучая фигура, загородившая ему дорогу, принадлежит его дяде по матери Добрыне. Тот снял шлем и, склонившись перед князем, тихо промолвил:
— Не губи, княже, боярина. Он верный слуга тебе. А за чёрную весть врагов своих истинных в Киеве покараешь.
Владимир, опомнившись, с размаху вогнал саблю в ножны. Подъехав к неподвижно лежащему Стрижу, он снял с пальца перстень.
— Встань, боярин! — И, протянув его надсадно сипевшему, с испачканным землёй лицом, Стрижу, добавил: — Прими за обиду.
Не слушая слов благодарности, он повернул коня и подъехал к Добрыне. Кивком пригласил его следовать за собой. Отъехав несколько шагов и убедившись, что их беседу никто не может услышать, Владимир спросил:
— Что советуешь, вуй?
Добрыня, собрав бороду в кулак и глядя в глаза племяннику, медленно произнёс:
— Нельзя сейчас в Киев, не ко времени.
Владимир отвёл взгляд и, закипая, прохрипел:
— Мне ли смердов сиво лапотных опасаться!?
Добрыня, будто не услышав слов князя, спокойно и размеренно продолжил:
— Станом нужно стать тут в поле, в стольный град дары княжеские послать, мёды и вина — победу праздновать. А как народ хвалить князя станет и встречать выйдет, тут и въедешь со славою. Ну, а Перуна возблагодаришь, как деды велели.
Владимир испытующе глянул на Добрыню. Тот утвердительно кивнул головой.
— Кровь на Перуне неспроста. Жертву требует. Вот жребий и кинем в Киеве. А на кого ему пасть — решим. Врагов много.
Владимир, как это часто бывало с ним после бесед с дядей, успокоился и почувствовал уверенность. С детства вместо отца был ему Добрыня. Утешал, когда братья-княжичи глумились, учил сильным быть. А пуще всего ждать учил и верить, что час его придёт. И он, Владимир, часа своего не упустил. Нет, ни разу не ошибся его самый надёжный советчик. Ему и только ему доверял всецело князь.
Киев. Подол. Дом купца Нифонта. 983 год.
Снизу из осенней вечерней тьмы Детинец, освещённый множеством смоляных факелов, казался огромным костром, в любую минуту готовым сжечь припавший к его подножию Подол. Всадник, въехавший в Киев со стороны Перевоза, направился было к Горе, но затем, словно передумав, резко повернул коня к Подолу. Сопровождаемый истерическим лаем собак, он уверенно промчался сквозь путаницу подольских улочек и осадил своего скакуна около внушительного вида хором, обнесённых бревенчатым забором. Не спешиваясь, всадник несколько раз ударил ногой в высокие тесовые ворота.
— Чего надобно!? — неприветливо и глухо донеслось изнутри двора.
— Хозяина кликни!
— Да ты кто таков, чтоб тебя ради хозяина беспокоить!?
— Молчи, холоп! Скажи, боярин Путята прибыл.
Ворота медленно со скрипом отворились, и ночной гость въехал во двор. На крыльце, в наспех накинутом на плечи кафтане, стоял, поясно кланяясь, хозяин дома. Был он высок и худощав. Узкое лицо его удлиняла клинообразная борода. Густые волосы были расчёсаны на пробор, а пробивавшаяся в них седина указывала на то, что их обладатель приближается к пятидесяти. Пробурчав что-то невразумительное в ответ на цветистые приветствия, боярин вошёл в дом. В сенях он резко остановился.
— Кто в доме в твоём, Звяга?
— Слуги в людской, да дочери в тереме, боярин.
— Гляди, знаешь, чем отвечаешь.
Звяга закивал головой, всем своим видом давая понять, что гостю не о чем беспокоиться. Войдя в просторную светлицу, щедро освещённую масляными светильниками, Путята отстегнул красную вотолу[5] и прямо в кольчуге плюхнулся на лавку у широкого стола. Хозяин дома, вошедший вслед, сбросил кафтан на руки проворно подоспевшей девушке и широко перекрестился на висевшие в углу образа. Путята, внимательно следивший за ним, глумливо хмыкнул.
— Что, Звяга, поди не задаром от старых богов отрёкся. Новый-то к купцам благоволит?
— Грех тебе, боярин! Напраслина всё это. Не прибыли в вере искал, а истины. Истинного Бога Живаго.
С этими словами он вновь истово перекрестился.
— А Звяга, боярин, был да весь вышел. Который год уж как слуга твой Нифонтом речётся.
Путята, почуявший в словах одного из богатейших киевских купцов непритворную обиду, примирительно улыбнулся, хотя было видно, что ему это стоило усилий.
— Нифонт так Нифонт. Всё забываю. Ромейское имя, непривычное.
По знаку хозяина на столе в мгновение ока появилась серебряная византийской работы братина. Заметив, что Путята не спешит приложиться к ней, Нифонт отпил из чаши и с поклоном протянул её гостю.
— Отведай без опаски, боярин. Вино доброе, заморское.
Путята с видимым удовольствием взял братину и, быстро осушив мощными глотками по крайней мере её половину, шумно выдохнул.
— Не затем приехал я, чтоб обиду нанести дому сему. Ответ привёз от князя истинного.
Нифонт весь как-то сразу подобрался, замер и, приложив палец к губам, многозначительно округлил глаза. Боярин осёкся и закашлялся. Хозяин дома взмахом руки отпустил двух девушек-служанок, стоявших наготове в противоположных углах горницы. Затем, приблизившись к Путяте на расстояние вытянутой руки, остановился, не решаясь сесть, и всем своим видом выражая напряжённое внимание. Боярин продолжил, сильно понизив голос и временами переходя на шёпот.
— Святополк говорит с тобой моими устами: «Старший брат мой, василевс в Царьграде, и вы, люди достойные, в Бога распятого уверовавшие, так говорю я, князь Святополк, лишённый отца и стола Киевского дядей-братоубийцей. Уверовал я в Спасителя и буде вернёт мне по воле своей Великое княжение отца моего Ярополка, то бояр своих и дружину свою, людей именитых и люд чёрный, всю Русь к вере христианской приведу. В том и рота[6] моя, и Господь мне свидетель».
Нифонт, повернувшись к образам, перекрестился и торжественно, со слезой в голосе, произнёс:
— Слава Иисусу! Вразумил Всевышний князя!
Затем, не спрашивая разрешения у боярина, присел рядом с ним на лавку. Путята недовольно покосился на купца, но сдержался и промолчал.
— Слушай, боярин! Базилевс Василий прислал князю грамоту. Прописано в той грамоте: князь Святополк годами мал. Ближние княжеские бояре пусть примут тайное крещение и крест за князя целуют. А как он на стол отцовский воссядет, то идолов сожжёт и к истинной вере всю Русь подвигнет. А за это между базилевсом и князем будет вечная христианская любовь и союз.
Путята, начавший хмелеть, привстал и, развернув грудь в косую сажень, стукнул кулаком по столу.
— Вы, ромеи, хитрецы известные! Не будет по-вашему! Заманить в свою веру хотите! Пусть базилевс золота даст да печенегов на Владимира повернёт, а как побьют его конокрады косоглазые, тут мы в Киеве верных людей и поднимем. А на это мно-о-о-го золота нужно. Варяги Владимировы дорого стоят!
Как ни странно, на Нифонта гневная тирада Путяты не произвела никакого впечатления. Вся его недавняя угодливость простолюдина перед знатным гостем куда-то улетучилась. Сузив глаза, он прямо в лицо княжескому посланнику произнёс свистящим шёпотом:
— Сядь и охолони, боярин! Не со мной говоришь, а с базилевсом, исапостолом[7] Василием Вторым!
Оторопевший Путята медленно опустился на лавку и, набычившись, засопел. Нифонт продолжил как ни в чём не бывало, но уже совсем другим тоном — мягко и льстиво.
— Владимира-идолопоклонника Бог по-другому накажет. Ты, боярин, с дороги устал. Опочивальня уж готова, отдохни. Утро вечера мудренее, завтра говорить будем.
Путята встал, покачиваясь. Полуведёрная братина сказалась даже на таком богатыре, как он. Нифонт, заметив состояние боярина, открыл дверь светлицы и негромко кликнул служанку. Вбежавшая девушка по знаку хозяина обняла талию гостя левой рукой, а правую его руку перекинула через шею к себе на плечо. Путята, окинув мутным взором молодую статную девушку, довольно хмыкнул. Нифонт протянул служанке светильник:
— Веди гостя дорогого в терем, Беляна! Да и прислужи, сколько надобно.
Девушка покорно кивнула головой и повлекла почти висевшего на ней боярина наверх по массивной деревянной лестнице. Кое-как дотащив его до лежанки и усадив на неё, Беляна опустилась на корточки и принялась стаскивать с Путяты сапоги. Боярин, нагнувшись, сгрёб её в охапку и, задрав на девушке сарафан, с остервенением стал мять округлые и упругие бёдра. Беляна, не оказывая никакого сопротивления, еле слышно прошептала:
— Дозвольте разоблачить Вас, от одежд бранных освободить.
С этими словами она протянула руку к мечу, висевшему в ножнах на перевязи. Путята замотал головой и оттолкнул девушку от себя. Неверными движениями нащупав рукоятку меча и убедившись, что тот на месте, он успокоился и жестом подозвал Беляну. Молча, лишь всхрапывая от нетерпения, рванул пояс и со спущенными портами повалился на служанку. Та жалобно пискнула от тяжести огромного тела, придавившего её, и часто задышала. Спустя несколько минут боярин захрапел, лёжа на девушке. С трудом выбравшись из-под него, она, всхлипывая, подняла ноги боярина с пола на лежанку. Наспех поправив растрёпанную косу и заново перевязав её лентой, спустилась вниз. Нифонт, сидевший за столом, окинул беглым взглядом мятый сарафан и царапины на лице служанки, кивнул головой:
— Похвала тебе от меня. Добро служишь. Ступай к бабке Кутафье, пусть по слову моему новый сарафан тебе выдаст.
Подарок был щедрым. Девушка низко поклонилась и вышла. Нифонт встал, подошёл к большому кованому сундуку, открыл его и вытащил оттуда пергаментный свиток, тушечницу и гусиное перо. Сев за стол, придвинул светильник поближе и начал писать по-гречески.
Киев. Еврейский квартал. 983 год.
В южной части Копырёва конца, откуда хорошо были видны Пасынчева беседа и собор святого Ильи на берегу реки Почайны, среди множества богатых и красивых зданий одно выделялось особо размерами и красотой. Необычной также была его архитектура — здание не производило впечатления жилого. На его фасаде крупными буквами, совершенно не похожими на кириллицу, было выведено «Бет Иаков». Около синагоги «Дом Иакова», а именно так переводилась с иврита надпись на ней, по случаю наступления субботы собралось немалое количество людей. Молитва уже закончилась, но, несмотря на вечерний час, никто не спешил расходиться домой. Прихожане толпились во внутреннем дворе синагоги, чувствуя себя в безопасности за её крепким забором. Здесь можно было узнать важные новости от недавно вернувшихся или вновь прибывших купцов-соплеменников, здесь совершались сватовства, здесь заключались сделки на товары, порой находившиеся за тысячи вёрст отсюда. Ещё при кагане Вениамине была построена синагога. А как отобрал Олег у хазар Киев, община захирела числом и из восьми домов молитвенных, что в городе были, один «Дом Иакова» и остался.
К группе оживлённо беседующих между собой горожан подошёл высокий статный человек, лет тридцати на вид, одетый в богатое купеческое платье иноземного покроя.
— Мир субботы да пребудет над вами, мои господа. — Учтиво поздоровался незнакомец.
Воцарившаяся на мгновение тишина была прервана радостным возгласом человека, стоящего в центре этой группы и явно бывшего её душой, судя по почтению, которое ему оказывали.
— Мар[8] Гидъон! Благословен Господь! Ты прибыл благополучно.
Стоявшие вокруг люди, услышав эти слова, радостно зашумели:
— Благословен Господь! Благословен пришедший!
Человек, первым приветствовавший новоприбывшего, обратившись к окружающим, торжественно провозгласил:
— Четыре долгих месяца молили мы Всевышнего, чтобы сохранил он в опасной и трудной дороге мар Гидъона, посланника святой Константинопольской общины братьев наших. Услышаны наши молитвы!
Гидъон, поклонившись, сказал, обращаясь к говорившему:
— Я уверен, что вижу перед собой известного своей учёностью габая святой Киевской общины мар Авраама Парнаса.
Тот утвердительно кивнул головой.
— С Божьей помощью успел добраться я к вам до наступления субботы, но, увидев, что молитва уже началась, не хотел праздными вопросами помешать молящимся. Когда же вызвали к Торе Авраама бен Аминадава, я сразу понял, что это и есть мар Авраам Парнас, чей ум и щедрость известны не только евреям, но и гоям в четырёх странах света.
Габай протестующе замахал руками, но одобрительные возгласы, раздавшиеся из его окружения, однозначно указывали на то, что, по крайней мере в своей общине, мар Авраам Парнас пользовался огромным уважением.
— Я привёз послание, но сегодня суббота, и передать его смогу лишь на её исходе.
— Ты гость нашей общины и мой дорогой гость. Раздели со мной субботнюю трапезу, благо дорога к дому моему коротка.
Гидъон и Авраам, выйдя из двора синагоги, сразу же попали в окружение нескольких вооружённых людей. Видя, что гость встревожился, габай поспешил успокоить его:
— Это слуги мои, авары. Ещё деды их служили нашей общине. Они хотя и гои, но надёжны и верны.
Дом Парнаса действительно был расположен вблизи от синагоги и впечатлял своим богатством. На полу в огромной зале лежали ковры с диковинными орнаментами, указывающими на их восточное происхождение. Посредине стоял длинный стол, покоившийся на ножках, выполненных в виде львов, вставших на задние лапы. Вдоль стен располагались скамьи с высокими спинками, украшенными резьбой в виде листьев и фруктов. В углах отблескивали чёрным лаком массивные лари, инкрустированные слоновой костью. Многоцветные витражи в окнах дополняли картину. На столе в изящном серебряном подсвечнике горели две свечи, символизировавшие наступление субботы. Усадив Гидъона на почётное место рядом с собой, хозяин хлопнул в ладоши и что-то тихо приказал подошедшему слуге. Слуга вышел, и через минуту в залу вошла очень молодая девушка, почти девочка. Византийского покроя блио[9], бывшее на ней, облегало необычайно тонкую талию, его расширенные книзу рукава были богато расшиты и украшены драгоценными камнями. Сзади платье было зашнуровано золотой тесьмой. Из-под белого льняного шемиза[10], доходившего ей до щиколоток, виднелись изящные длинноносые туфельки. Девушка была хороша собой. Чёрные, восточного разреза, глаза её, хотя и не большие, резко контрастировали с белизной лица и неестественно алым цветом губ. Отсутствие головного убора указывало на то, что она не замужем. Гидъон смотрел на неё, чувствуя, что нарушает все приличия, но не мог заставить себя оторвать взгляд. Парнас, внимательно наблюдавший за гостем, был явно доволен его реакцией.
— Моя дочь, Леа. Драгоценный, но, увы, посмертный дар моей супруги Дворы, да будет благословенна её память. Пятнадцать лет, как она покинула нас, но пока моя дочь находится в отчем доме, мачехи у неё не будет.
Гидъон, овладев собой, встал и поклонился.
— Я много слышал о богатстве, которым, по справедливости, одарил Всевышний габая Киевской общины, но теперь понял, что оно несметно.
Парнас прижал руку к сердцу.
— Мар Гидъон! Окажи честь этому дому, освяти царицу субботу!
В ту же минуту несколько слуг уставили стол многочисленными блюдами, а перед каждым из сидящих за столом оказался кубок с красным сладким субботним вином. Гидъон, совершив «кидушин[11] шабат», сел и многозначительно посмотрел на габая. Авраам разгладил бороду.
— Надеюсь, трапеза не помешает нам узнать новости из Земли обетованной.
— Боюсь, что молодой девушке беседа наша быстро наскучит. — Гидъон натянуто улыбнулся, указывая глазами на сновавших вокруг слуг.
Габай беспечно рассмеялся.
— Язык наших предков не ведом слугам. Из нашей беседы они не поймут ни слова. Ну, а дочь моя ответит сама за себя.
Девушка, дотоле не поднимавшая глаз, заговорила низким грудным голосом, не сочетавшимся с её хрупкой фигурой.
— С соизволения господ и учителей моих, напомню я, что отцы наши говорили: «мудрость и знание не всегда украшены сединами», а рабан Гамлиель[12] говорил: «Всевышний знает, почему вложил слово своё в уста пророчицы Дворы».
Гидъон, поражённый услышанным, молчал, не смея взглянуть в глаза Лее. Он чувствовал, что к его первоначальному восхищению девичьей красотой примешивается суеверный страх перед непонятным и непривычным. Глубокое знание Священного писания и комментариев к нему было уделом немногих учёных мужей и уж никак не женщины, да и к тому же такой юной. Но не это испугало его. Гидъон почувствовал, что эта тоненькая девочка со странным немигающим взглядом имеет власть над людьми и над ним также. Власть эта была необъяснимой, а потому и пугающей. Авраам, вдоволь натешившийся смущением гостя, пришёл ему на помощь.
— Когда трёхлетняя Леа открыла мой молитвенник и стала читать оттуда, от ужаса я оцепенел. Но, слава Всевышнему, светоч Торы рав Нехемия, к которому бросился я за советом, возложив руки на её голову, сказал, что дар её свят и по воле Того, чьё имя благословенно, послужит добром народу Израиля. Леа к 10 годам одолела Пятикнижие, Пророков, Писания и Талмуд.
Авраам с гордостью и любовью посмотрел на дочь.
— Не знаю, как смогу расстаться с ней и передать в руки будущему мужу. Да и есть ли на свете достойный её?! Сватали несчётно за людей знатных и добрых, а она одно лишь и твердит: «не мой суженный».
Гидъон, не удержавшись, взглянул на Лею и поразился. На лице дочери габая не было и тени обычного смущения, которое бывает при таких разговорах. Взгляд её был ясен и спокоен. Казалось, её вообще не волнует такая важная для любой девушки тема, как будущий избранник. Гидеон почувствовал, что причиной тому было не безразличие. Лея, и он почему-то был в этом уверен, знала своего будущего супруга! Закашлявшись, чтобы скрыть своё смущение, Гидеон в следующую секунду справился с собой, поднял кубок и, поклонившись Лее, отпил из него.
— Мои господа! Дело, приведшее меня сюда, требует необычайной осторожности от нас всех. Нарушившего его тайну, согласно галахическому[13] постановлению мудрецов Торы, ожидает херем, и ему будет объявлен «дин родэф»[14].
При этих словах Авраам Парнас вздрогнул и заметно побледнел. Страшнее наказания для еврея того времени, пожалуй, придумать было сложно. Полный бойкот и объявление вне закона означали, по сути, отсроченную мучительную гибель в атмосфере полного презрения со стороны соплеменников. Лея устремила свой взор на молодого человека и, сцепив руки, сложила их на груди. Понизив голос, Гидеон продолжил:
— Со времени базилевса Романа Лакапина[15] да сотрётся имя его, ненависть к сынам Израилевым растёт. И не только в Византии. Святые общины Паннонии, Ашкеназа, Франции и Англии страшатся будущего. Оно темно и страшно. Вера евреев вызывает всё большую ненависть, а их богатство порождает алчность иноверцев. Когда 50 лет тому назад Константинопольский охлос[16] по наущению императора громил еврейские дома, синагоги и купеческие лавки, когда пролилась кровь святых мучеников, каган Великой Хазарии Аарон, да будет память его благословенна, возвысил голос свой и праведным мечом своим защитил единоверцев. Но, увы, не иссяк гнев Господа нашего. За грехи народа своего стёр он с лица земли оплот Израиля — Хазарию. И нет с тех пор щита у евреев. Лёгкая добыча мы в глазах владык корыстолюбивых и подданных их невежественных. И некому заступиться за народ изгнанный.
Авраам вздохнул.
— Увы! Это так. Многие видят в нас побеждённых хазар и презирают хуже, чем закупов. Но, благодарение Всевышнему, и Ярополк и Владимир не притесняли нас и веру до сего дня.
Авраам трижды сплюнул в сторону от дурного глаза.
— Мы платим двойной побор, но не ропщем. Гидеон невесело усмехнулся.
— Владимир — язычник. Он не видит особой разницы между евреями и другими народами, верующими в Единого Господа. Для него христиане-греки и мусульмане-булгары — враги. Еврейская же община не представляет никакой опасности, кроме того, это надёжный денежный источник.
Авраам утвердительно кивнул головой и с довольным видом разгладил бороду. Гидеон, не обращая внимания на это, продолжил, незаметно для себя всё больше обращаясь к Лее:
— Но если князь русичей примет ислам или христианство, то положение киевской общины будет ничуть не лучше, чем у евреев Европы, Византии или Северной Африки.
Габай вздрогнул и, подняв глаза кверху, прошептал:
— Хас вэ халила![17] Да не дождутся враги наши!
Ощутив на своём плече лёгкое прикосновение руки Леи, Авраам оглянулся на дочь.
— Отец! Князь Владимир уже ищет Всевышнего, как праотец Авраам.
Двое мужчин с безмерным удивлением уставились на девушку.
— Авраам поклонился луне, потом солнцу и лишь затем Тому, кто создал их и всё сущее. Владимир же вначале поклонялся многим идолам, а недавно объявил единственным богом Перуна. Голову истукана золотом покрыл, усы серебром украсил. Других божков пока не тронул. Душа князя дремлет, но ум его уже готов к переменам. Кто душу Владимира пробудит, тот и наставником, и учителем ему станет.
Гидеон в восхищении воскликнул:
— Как смогла повторить ты в точности слова раби Гершома бен Иуды из Ашкеназа[18]?! Именно об этом писал он в своём послании нашим раввинам.
Лея чуть заметно улыбнулась и, не ответив, вернулась на своё место.
— Ещё пишет господин и учитель наш: разрушил Господь Иерусалим Вавилоном, и Вавилоном же вновь его и воздвиг. Наслал Всевышний Русь на прибежище сынов Израилевых, через Русь же по воле его убежище и обретут.
— Амен! — выдохнул Авраам Парнас.
— Я прикажу, чтобы вся община, каждый еврей с утра до ночи молились об этом чуде!
— Молиться об этом можем только мы, здесь присутствующие, и те, кто меня послал. Если враги наши узнают, что евреи молят Святого, благословен он, о гиюре князя, то не избежать нам обвинения в колдовстве и порче.
Авраам беспомощно развёл руками и зашевелил посеревшими от страха губами, шепча слова охранительной молитвы. Лея, глядя куда-то вдаль и будто видя то, что скрыто от других, сказала негромко:
— Сердце царя в руке Божьей, но уши его открыты. Днём — советникам его, а ночью — возлюбленной.
Гидеон, уже не удивляясь проницательности девушки, утвердительно кивнул головой.
— Я привёз 200 солидов, собранных нашими братьями. Эти деньги должны помочь нам приобрести друзей среди приближённых князя, а когда обратят они мысли его к вере отцов наших, призовём мы в Русию лучших мудрецов Израиля, дабы расположить душу его.
Константинополь. Большой Дворец василевса. 983 год.
Море, как обычно в эту пору, лениво-безмятежное и сонное, сегодня не успокаивало. Сверху было хорошо видно, как волны с усилием медленно карабкаются на скалы и так же, не спеша, сползают обратно. Василевсу, стоящему у раскрытого окна, казалось, что волны устали от своей вечной и бессмысленной работы. Даже шипение белой пены, остающейся на песке, напоминало ему старческое кряхтение. Василий захлопнул створку и в раздражении зашагал по комнате. Обычно он уединялся здесь, когда бывал не в духе. Флигель дворца, в котором находилось это небольшое помещение, опирался на скалу и висел над морем. Три стены его обдувались ветрами Босфора и только одна, южная, соединяла его с дворцом. Василевс взял со стола книгу и наугад раскрыл её. Аристотель, тайный советчик властелина Византии, на сей раз изъяснялся, как назло, туманно и непонятно: «Откуда взялось бы что-нибудь, если бы в самой действительности не было причины?». Василий вздохнул, закрыл книгу и бережно положил её на место. Пятый год правления начинался плохо. Властели[19], быстро забывшие разгром мятежа Варды Склира, вели себя всё более нагло. Василий скрипнул зубами.
— Не нравится богатеньким, что василевс стратиотов[20] и катафрактов[21] поддерживает. Подати собирались плохо. После восстания проклятого Фомы Славянина уж сколько лет, как с крестьян и взять нечего, а закон Никифора I Геника[22] об аллиленгии[23] не соблюдается и вовсе. Василий, вспомнив о доносе Каппадокийского стратига[24] Христозома, скрипнул зубами. Обелить себя хочет стратиг, вину свою на других свалить, а всё же правды много в его словах. Не один он на Евстафия Малеина доносит. С василевсом сравняться хочет властель, богатства немеряные накопил, а налоги утаивает. Вор! Ну, а Варда Фока тот куда выше метит! Уверен Василий, престола жаждет старший Варда. Варду Склира победил, а не убил и в плен не взял! Почему?! То-то же… Ну, даст Бог, управится василевс с болгарами, арабами и сельджуками, дойдёт очередь и до врагов внутренних. Напомнит он им, что в новелле Романа Лакапина писано: «Если мы достигли таких успехов против внешних врагов, то как же не сокрушить нам внутренних, домашних врагов природы, людей и доброго порядка!». И сокрушит он их с Божьей помощью!
Василий перекрестился, сел в кресло и, откинувшись на высокую с резными узорами спинку, задумался. До победы над внешними врагами далековато. Войско второй год не получает жалованья. Начальники пограничных крепостей, клисуархи, пишут о дезертирстве и постоянных набегах варваров. В казне нет денег. И нет у империи союзников. Одна она, как светильник веры в ночи язычества и ереси. Но если Господь, призвав его на трон, уготовал единственному защитнику истинного христианства испытания тяжкие, то и не оставит его Спаситель в их годину. Василевс взял со стола серебряный колокольчик и нетерпеливо затряс им. Не оборачиваясь на звук открывшейся двери, Василий коротко бросил возникшему за его спиной и склонившемуся в глубоком поклоне слуге:
— Атриклина[25] ко мне!
Вошедший вскоре тучный багроволицый сановник попытался встать на колени перед базилевсом, что стоило ему больших усилий. Василий пренебрежительно махнул рукой.
— Оставь! Не в парадном зале.
Затем, прервав рассыпавшегося в славословиях царедворца, приказал:
— Самое важное читай.
— Государь, налоги от восьми фем[26] ещё не поступили в казну, от остальных же фем поступила лишь часть налогов.
— Знаю, — василевс помрачнел. — Дальше.
— Деспот Родоса Георгий на пиру хулил василевса.
— Это потом, дальше.
— Эпарх Константинополя просит высочайшего разрешения на дополнительный налог на ремесленные цеха. Правда паракоимомен[27] Василий Лакапин[28] не разрешил.
Атриклин прекрасно знал, что император испытывает неприязнь к своему двоюродному деду, и, произнеся эти слова, потупил взор. Василий вопросительно посмотрел на атриклина.
— Налог на новый инструмент, государь.
Василевс, с трудом сдерживая гнев, прорычал:
— Разрешаю! Готовь новеллу.
— Нужно ли подписать новеллу также у брата Вашего, багрянородного Константина? — задавая этот вопрос, Фотий весь сжался в ожидании вспышки гнева со стороны василевса.
Неожиданно Василий развеселился:
— А ты попробуй! Может тебе повезёт, и ты застанешь его трезвым, хотя нет, — Василий призадумался и, спустя мгновение добавил, захлёбываясь от смеха, — ну, скажем, способным удержать в руке перо и попасть им на лист пергамента.
Атриклин, подобострастно кивая в знак согласия и хихикая в кулак, добавил многозначительно:
— У брата Вашего даже в таком печальном случае найдётся немало помощников, Ваше величество.
Фотий нарочно пропустил все титулы Константина. Намёк был очень прозрачным, и Василий тотчас же вспомнил случай, когда испуганный евнух-секретарь бухнулся перед ним на колени и, заикаясь, пробормотал, что «рядом с подписью исапостола Василия второго на указе стоит подпись непотребной девки и, что, дескать, таково было повеление багрянородного василевса Константина восьмого». Василий скрипнул зубами и стал молча расхаживать по кабинету, погрузившись в воспоминания. Он знал, что во дворце многие с удивлением воспринимают его терпеливое и даже всепрощенческое отношение к брату. Но картина из детства, которую, конечно же, никто не мог видеть, кроме него самого, непрерывно всплывала перед глазами после каждого «художества» Константина. В возрасте примерно 12 лет Василий так жестоко избил младшего брата, что тот потерял сознание. Уверенный в том, что Константин умер, Василий страшно перепугался и заревел. На его плач прибежал евнух-воспитатель и привёл в чувство младшего брата. После чего усадил зарёванного будущего императора напротив себя и, взяв библию в руки, прочёл ему рассказ о Каине и Авеле.
— Нет более страшного греха, чем каинов грех! — провозгласил воспитатель.
— И каждого, совершившего подобное, Господь отмечает Каиновой печатью, с которой, конечно же, грешнику гореть в аду.
Василий, не страдавший излишней разборчивостью в средствах и посылавший на смерть многих виновных и не виновных, при всём том считал себя ревностным христианином и, как ни странно, по-детски боялся каинова греха. Конечно же, василевс ни с кем не делился своими страхами, но его непонятное для окружающих терпение по отношению к пьянству и разврату Константина объяснялось именно ими, детскими страхами. Да и, если честно, такой «соправитель» был очень удобен, так как никакими государственными делами не интересовался и предоставлял всё решать старшему брату. Император очнулся от задумчивости. Он перестал мерить кабинет шагами и, вернувшись в кресло, мрачно буркнул:
— Дальше.
— Болгары нападают на Фракийские клисуры[29], презрев договора и клятвы свои. Особо страдают северные границы империи, терзаемые Русью, этим страшным союзом славян и варягов.
Василий вновь вскочил и забегал по комнате. Затем остановился и, подойдя к застывшему с пергаментом в руках патрикию, спросил елейным голосом:
— Как думаешь, Фотий, зачем держу я столь многочисленных дармоедов, один из которых ты, при дворе?
— Для величия, государь, — пролепетал сановник, не ожидавший ничего хорошего от притворной мягкости вопроса.
— Не-е-т! — почти пропел базилевс. — Для кастрации. Всякий раз, как варвары будут отрывать куски от тела Византии, я многогрешный буду отрывать от тел советников моих то, что мужам лишь приличествует иметь.
Василий выдержал паузу и, вернувшись в кресло, спросил неожиданно спокойным голосом:
— Что советуют синклитики своему базилевсу?
Фотий, увидев, что гроза миновала, несказанно обрадовался.
— Государь, синклит[30], денно и нощно, выполняя высочайшее повеление и заботясь о благе государства…
Василий свирепо глянул на оратора и засопел. Атриклин осёкся. В душе он считал императора солдафоном, недостойным христианнейшего трона и титула исапостола, но за несколько лет правления василевс убедил всех как в своей решительности, так и в непомерной жестокости. Шутить Василий не любил, и Фотий, резко изменив тон, заговорил коротко, избегая столь принятых при прежнем василевсе цветистых выражений.
— Болгар, еретиков и клятвопреступников покарает Господь мечом твоим, Ваше Величество. Для этого пусть государь прикажет отозвать стратига Иоанна Халда из Армении и, соединив его армию с войском стратига Хильвудия, обрушить на богопротивного царя Самуила.
— А султан?! А русичи?!
— Султан подпишет мир, если получит небольшой клочок земли в Восточной Армении, — и, предупреждая реплику базилевса, атриклин поспешно добавил: — Конечно, временно. После усмирения Болгарии басилевс с Божьей помощью вернёт христианству его исконные земли. Русичей же нужно превратить из врагов в друзей.
— Я не буду подобно Иоанну Цимисхию[31] платить варварам!
— Государь безусловно прав. Деньги нужны на войну с Болгарией. Русь должна стать нашим верным и бескорыстным союзником.
Сановник многозначительно подчеркнул слово бескорыстный. Басилевс невесело рассмеялся.
— Ты пьян или бредишь, Фотий!
Приятно улыбаясь, царедворец развёл руками.
— Посуди сам, государь. Что может превзойти преданность неофита его новой вере?
Басилевс приподнялся. Лицо его выразило живейший интерес к последним словам атриклина.
— Ты думаешь, крещение этих варваров возможно!?
— С Божией помощью всякое святое дело возможно.
— Василий опустился в кресло и разочарованно буркнул:
— Это если к Божьей помощи подарки дорогие добавить.
— Как же без подарков. Подарок нужен самый дорогой, да такой, что Владимира надёжнее цепи привяжет к тебе, государь.
— Денег в казне нет. Да и какая эта цепь, деньги!?
— Твоя сестра Анна, государь.
Василий медленно поднялся, подошёл к Фотию и, схватив его за таблион[32], притянул к себе.
Бесформенная фигура в парчовом балахоне, прильнувшая к двери, ведущей в кабинет базилевса, вдруг отпрянула от неё. Подслушивавший, толстый человек высокого роста с характерным безбородым лицом кастрата, оглянувшись по сторонам, устремил на слугу, стоявшего у той же двери недобрый взгляд маленьких чёрных глаз. Протянув ему мелкую монету, евнух прижал указательный палец к губам, затем предостерегающе помахав им, с неожиданной для своего тучного тела быстротой исчез в полутьме анфилады.
Константинополь. Большой Дворец василевса. Покои царевны Анны. 983 год.
Утро для Анны началось, безусловно, неудачно. Да и как могло быть иначе, когда всё предвещало именно такое развитие событий. Во-первых, ей приснился ужасный сон, во вторых Алексия не было в дворцовой церкви на заутрене и в третьих куда-то пропал её любимый кот Эмир. Каждое из этих происшествий само по себе могло растроить суеверную Анну, но все вместе они напугали её и ввергли в такое смятение, что царевна послала за гадалкой Февронией, несмотря на строжайший запрет своего царственного брата. Василий неукоснительно следовал всем церковным предписаниям, а волхвание было признано тяжким грехом ещё на Никейском соборе. Анна время от времени обращалась к Февронии, надеясь на снисходительность базилевса, искренне любившего младшую сестру. Гадалка, только что удалившаяся из спальни царевны, никак не способствовала её успокоению. Наоборот, Анна даже пожалела, что решилась на гадание. Феврония нагадала ей дальнюю дорогу, разлуку с любимым и немилого суженного. Задобрить вещунью не удалось. На все посулы и просьбы Анны о возможном изменении судьбы, старуха, потупившись, отвечала, что сие от неё не зависит, а врать ей нельзя, иначе Великая Мать лишит её пророческого дара и накажет. Анна, расстроившись, и прогнав слуг, обдумывала, каким образом может она узнать, что с Алексием. Несмотря на свои 18 лет, девушка, выросшая при дворе, понимала, что её отношения с молодым патрикием не могут быть секретом в течение долгого времени. Дочь и сестра императоров понимала она и то, что несмотря на знатность и богатство её возлюбленного, их бракосочетание было маловероятным. Но всё же верила, что сможет умолить Василия разрешить ей выйти замуж за человека, которого любила всей душой и всем сердцем. Осторожный, чуть слышный стук в дверь заставил Анну радостно встрепенуться. Так стучать мог только Евстратий. О появлении василевса ей сообщал его посланный, а все остальные придворные прежде, чем войти, просили у царевны разрешения через старшую матрону, неотлучно дежурившую в смежной комнате отдельно от младших служанок, находившихся в общем помещении. Именно об Евстратии подумала Анна, томясь неизвестностью и не зная, что случилось с Алексием. Вот уже полгода, как именно на утреннем богослужении удавалось влюблённым обмениваться записками и, отсутствие Алексия не могло быть вызвано какой-нибудь заурядной причиной, хотя Анне очень хотелось бы верить в это. Евнух Евстратий, не раз доказывавший свою преданность царевне, был кладезем сведений и новостей. Ничто не могло произойти ни при дворе, ни в столице, оставшись неизвестным для него. Он был незаменим в тех случаях, когда нужно было разузнать что-либо или же просто выполнить сомнительное и даже неблаговидное дельце, причём ловкость и умение хранить тайну были гарантированы при всех обстоятельствах. Никто не знал точно каковы его обязанности при дворе, но ни один человек, даже сам василевс не задавался этим вопросом. Общее отношение к Евстратию было суеверно опасливое. Поговаривали, что, будучи ещё совсем молодым и блестящим придворным, любимцем женщин и баловнем судьбы, он был заподозрен в любовной связи с самой императрицей. Стоя перед троном императора в ожидании приговора, молодой человек попросил у василевса острый нож, чтобы доказать свою невиновность. Все были уверенны, что несчастный желает воспользоваться привилегией патрикиев — правом покончить с собой, чтобы избежать позора и мук. Но к изумлению присутствующих, вскоре сменившемуся ужасом, Евстратий, объявив, что любовь к василевсу ему дороже всех женщин на свете, собственноручно оскопил себя.
Анна не могла понять причин странной привязанности к ней евнуха. Он никогда ничего не просил для себя и не искал её покровительства, но девушка чувствовала, что Евстратий был готов выполнить любое её желание, даже если оно было опасным для него самого. Анна не ошиблась. Это был действительно он — самый нужный для неё сейчас человек.
— Входи, входи же поскорей.
Царевна вскочила и, не соблюдая правил этикета, поспешила навстречу вошедшему. Евстратий поклонился.
— Плохие новости, ослепительная.
Багдад. Дворец халифа. Новенькая. 983 год.
Сухим изнуряющим жаром тянуло из пустыни. Вот уже 30-ый день, как Багдад находился во власти хамсина — тяжёлого раскалённого ветра из Аравии, ежегодно насылаемого Аллахом на мусульман за грехи их. Пятьдесят дней хлещет этот бич Божий, напоминая грешникам, что ждёт их в аду. И нет от него спасения.
Халиф сидел в мраморной купальне, погрузившись в воду по шею. Толстые стены дворца не защищали от жары, но в воде было приятно. Время от времени по знаку халифа слуга осторожно лил воду из кувшина на бритую голову повелителя, неслышными прикосновениями пальцев снимая лепестки роз с его лысины и бороды. Аль-Таи сидел с закрытыми глазами, размышляя над словами старого лиса Шубейки. «Предопределение… Ничто не происходит во вселенной, если на то нет воли Аллаха». Халиф пренебрежительно хмыкнул. Эта истина известна самому тупому ученику медресе. Да, что там! Невежественейший из водоносов на багдадском рынке знает это. И в этом вся твоя шиитская ученость?! А если неверные, проклятые враги ислама побеждают воинов Божьих…! Если идолопоклонники, изображениям на досках поклоняющиеся, владеют половиной мира, то зачем это нужно Аллаху?! Темны и непонятны толкования шейх аль ислама Шубейки. Если ему, халифу правоверных, Создатель уготовал стать повелителем остальной половины мира, то для чего тогда нужно было насылать на Багдад Бувайхидов[33], превративших наместника Аллаха в пленника на троне?! Жадным и грубым персам, вероотступникам — шиитам отдал Господин обоих миров жемчужину мироздания — Багдад! «У Аллаха времени бессчётно». Ты прав учёный улем, но что стоит за твоими словами? Течёт время невидимое, течёт не останавливаясь. Много его у Аллаха. А что такое время не знает никто потому, что Всевышний и есть Господин времени — одному ему ведомо. Бесконечно оно, время. А может время это и есть Аллах!? Время воздвигает и стирает города и государства, умаляет события, отдаляя их от потомков, заменяет правду легендами, превращает вымысел в быль. Забавляется людьми время, скучно ему бессмертному. Спешить ему некуда, да и выхода никакого — течь и течь нескончаемо. Нет не Аллах оно! Раб его, как всё во вселенной — вот, что такое время. Он, халиф, также раб Аллаха, но разве лишь его одного!? Если быть честным с самим собой, то кто, как не Адуд ад — Даула[34] хозяин в халифате? Разве может наместник Аллаха пошевелить пальцем без соизволения наглого и невежественного Бувайхида, присвоившего себе титул шахиншаха? Всего–то почёта и осталось у халифа — упоминание имени аль-Таи во время пятничных молитв в Багдадских мечетях. Многое изменилось в исламском мире со времён великого Аббаса. Чего стоит он аль-Таи Аббасид[35] в сравнении со своим прославленным предком? Да и сегодняшний халифат — тень от того— настоящего. Где Гранада, Кордова, аль-Миср, Хорезм, Хорасан, Сирия?! Что осталось от великого Государства?! Еретики карматы и шииты растащили священное наследие Пророка, мир с ним. Но и этого показалось им недостаточно. «Своих» халифов захотели! На соблазн верующим и на радость неверным ещё два халифа появились в этом мире! Фатимидский — в Северной Африке и Омейядский в Испании. И всего этого хотел Аллах?! Нет, Шубейки, не можешь ты растолковать мне волю Всевышнего. И если бы не был ты любимцем этого мерзавца Адуда, то давно уж был бы сварен в кипящей смоле, как еретик. Представив себе, визжащего от ужаса перед котлом, улема, халиф зажмурился от удовольствия, но тут же вздохнул, понимая, несбыточность своего тайного желания. Нет, «мудрец», можно вернуть былую славу и мощь исламу. И уж, конечно, только ему, аль — Таи, избраннику Аллаха понятна воля его. Послал испытание Господин обоих миров правоверным. Испытание ересью и расколом. Всего-то и нужно — уничтожить еретиков и, объединив всех мусульман под зелёным знаменем истинной веры, объявить последний джихад кяфирам, после чего наступит рай на земле. Главная помеха в этом святом деле, конечно, проклятые Бувайхиды. И в первую очередь Адуд-«опора государства». Без него вся эта грязная шайка иранских нищих ничего не стоит. Эх, убрать бы его с пути Аллаха! Халиф скрипнул зубами. Ну, ничего. Настанет твой час Адуд Ад-Даула! Аль-Таи произнёс последнюю фразу вслух и тут же оглянулся в страхе. Участь несчастного халифа аль-Мустакфи, ослеплённого Муиззом ад-Даула, дядей Адуда, была хорошо известна аль-Таи. Нет, нет! Нужно быть терпеливым и осторожным. Подтачивать власть самозванца исподволь и непрерывно, убирая от него верных ему людей и приближая своих. И главное — Шубейки! Умён главный еретик! Вся шиитская зараза держится на нём. Предан Адуду, как пёс! Говорят, что молитва его охраняет от отравы. Ещё говорят, что может он определить и самого отравителя. Не верит халиф этому, а проверять не стоит. Удалить бы куда-нибудь шейх аль ислама, вот тут можно было бы и попробовать. Халиф потёр виски. Голова болела нестерпимо, как всегда, во время хамсина. Заметив жест халифа, из-за колонны появился слуга-евнух и склонился в глубоком поклоне.
— Не прикажет ли солнце веры, доставить к нему придворного хакима?
Аль-Таи досадливо помотал головой. По своему опыту он знал, что единственным средством, отвлекавшим его от головной боли, было удовлетворение похоти, резко усиливавшейся в такие дни.
— Новенькую!
К купальне приблизилась закутанная в прозрачное покрывало, женская фигура. Не дойдя до халифа несколько метров, она в нерешительности остановилась. Евнух, шипя от негодования, подвёл её к самому краю бассейна, сдёрнул покрывало и, пятясь, удалился. Аль-Таи с интересом рассматривал подарок Адуд ад-Даула. Перед ним стояла стройная белокожая девушка, почти девочка. На вид ей можно было дать лет 15, не больше. Кроме золотых браслетов на ногах и руках, на девушке не было ничего. Русые волосы её были распущены и свободно падали на плечи, а серо-голубые глаза смотрели без всякого выражения куда-то вдаль мимо халифа.
— Понимаешь ли ты по-арабски?
— Меня учили. — Медленно произнося слова, ответила девушка.
— Как звать тебя?
— Зейнаб. Это имя мне дали, когда я приняла ислам.
— Откуда ты родом и как звали тебя раньше?
— Я из села Берестово, что под Киевом на Руси. Звали меня Дубравой. Отец мой закуп. За его долги огнищанин князя Ярополка продал меня ромейским купцам, а те перепродали арабам.
Девушка замолчала и безучастно уставилась в пол.
— Знала ли ты мужчин? Касался ли кто твоего лона? Говори правду, не бойся! Но знай, что если ты солжёшь, то с тебя живой сдерут кожу.
— Я не боюсь. Евнухи проверили мою девственность. Купцы берегли меня, чтобы продать подороже.
Зейнаб-Дубрава говорила равнодушно, делая паузы между словами.
— Глупый раб, перестарался с опиумным питьём! — пробормотал сквозь зубы халиф. — Счастлива твоя звезда, Зейнаб! Повелитель правоверных коснётся тебя. Если угодишь мне, то будешь благословлять судьбу до конца дней. Чего бы ты хотела, проси!
— Я хочу твоей любви. — Сонно и заученно отвечала девушка.
Аль–Таи поманил её рукой и Зейнаб, присев, ящерицей соскользнула в воду. Она стояла в полуметре от халифа, концы её волос слегка намокли, а по лицу скатывались капельки воды. Грудь девушки, освещенная преломлённым в воде светом, серебрилась двумя большими шарами, странно сочетавшимися с тонкой шеей и худенькими плечиками, остававшимися над водой. Аль-Таи, давно уже относящийся к женщинам как к лакомому блюду и привыкший брать их грубо и бесцеремонно, достигая быстрого оргазма, смотрел на Зейнаб, мешкая и ничего не предпринимая. Ему нравилось глядеть на неё. Она не была похожа на райскую гурию, она была другой. Халиф не мог объяснить самому себе, что так неимоверно очаровывало его в этой девочке. Она была прекрасна! С губ аль-Таи непроизвольно сорвалось:
— Хвала Аллаху, создавшему красоту!
Осторожно взяв Зейнаб за руку, он притянул её к себе. Рука его, двигаясь по плечу девушки опустилась на её грудь. Идеальная округлость и нежная гладкость кожи привели халифа в восторг. Повернув девушку спиной к себе, он сильно с несвойственной ему нежностью прижался своей напряженной плотью к её бёдрам. Зейнаб задрожала, часто дыша.
— Не бойся, луноликая. — Прошептал ей в затылок аль–Таи.
Легко подняв её в воде, он осторожно вошёл в неё сзади, желая причинить ей как можно меньше боли. Девушка глухо вскрикнула. Халиф, увидев покрасневшую воду, с облегчением вздохнул и с неистовством зелёного юнца отдался любви. Сколько прошло времени аль-Таине знал. Блаженное чувство беззаботности и приятной пустоты овладело им. Голова больше не болела… Халиф неожиданно для самого себя ощутил давно уже не испытываемую им бодрость и прилив сил. «Адуду можно было бы многое простить за этот подарок» — подумал он. — Не оказалась бы только колдуньей, нарочно подосланной, чтобы извести его. Иссушая и отнимая мужские силы, можно любого джабара[36] превратить в немощного, дряхлого старика. Аль-Таи чувствовал, что ему не хочется отпускать «новенькую» от себя даже на миг. Это настораживало и пугало. Но халиф уже твёрдо знал, что даже если бы Зейнаб сама призналась ему в колдовстве, он не расстался бы с ней. По знаку аль-Таи двое слуг — евнухов вывели его и Зейнаб из купальни и, не вытирая, набросили на каждого тонкую полотняную, вышитую золотом длиннополую рубаху. Влажная материя приятно холодила тело.
Аль–Таи уселся на разостланный в метре от бассейна хорасанский ковёр и жестом пригласил девушку сесть рядом с собой. На ковре стояло с десяток золотых блюд с различными сладостями и фруктами, а в центре между ними высился внушительных размеров узкогорлый запотевший от кусочков льда, находившихся в нём, кувшин с шербетом. Халиф, оторвав от виноградной грозди ягоду, положил её в рот наложнице — знак величайшего благоволения.
— Наверное там, дома ты видела много льда.
Аль-Таи указал на льдинки, плававшие в кубке, наполненном шербетом.
— Расскажи мне о своей родине, Зейнаб. Дервиши, побывавшие в Булгаре, рассказывают много удивительного о Русии, но иногда мне кажется, что их сказки — результат чрезмерного увлечения гашишем.
Девушка, к этому времени уже полностью освободившаяся от влияния настойки, выпитой ею по приказанию евнуха, оживилась и повеселела. Напряжение и страх перед неизвестным покинули её, и она охотно и интересно стала рассказывать о своей прежней жизни. Аль-Таи заметил, что в речи девушки явственно слышны грустные нотки. Нечто похожее на ревность кольнуло его сердце. Халиф удивился этому. Рабыня, чья жизнь находилась в его полной власти, оказывается, могла причинить ему душевную боль.
— Ты скучаешь за Русией? Наверное, ты бы хотела вернуться в Киев? — притворно равнодушно спросил он.
— Я мечтаю об этом! — воскликнула Зейнаб, вскочив на ноги. Халиф помрачнел. Девушка, не заметив этого, вытянула руки вперёд и в страстном порыве продолжила, — я мечтаю вернуться туда, держась за стремя коня моего повелителя в тот светлый час, когда прибудет он в Руссию — новый удел Аллаха!
Зейнаб, почти выкрикнув последние слова, смутилась и замолчала, нагнув голову.
— Прости, о, пресветлый падишах.
Халиф с изумлением и восхищением смотрел на девушку.
— Этому невозможно научить! Подумал он. — Даже такой пройдоха, как Салим, готовивший Зейнаб к встрече с халифом, не мог сделать её такой искренней и полной веры. Это от Аллаха! Несомненно! Потому что именно через эту новую и прекрасную мусульманку, послал ему Всевышний мысль о первом шаге на пути к новому и прекрасному халифату. Аль-Таи встал, подошёл к наложнице и обнял её.
— Благословенны твои слова, Зейнаб! Ты будешь там со мной в этот час, если захочет Аллах!
Не поворачиваясь, халиф щёлкнул пальцами. Подбежавший слуга встал на колени, держа на голове чёрный из эбенового дерева, украшенный узорами, ларец. Аль-Таи приподнял крышку.
— Зейнаб! Знай же, что здесь лежат две вещи: удавка и алмазная диадема. Если избранная халифом оказывается недостойной своего счастья, то её душат, дабы не один смертный не мог обладать той, кого коснулись чресла повелителя правоверных. Если же избранница достойна своего счастья, её награждают, и в гареме ждёт она счастливого часа нового свидания с наместником пророка на земле. И только если взойдёт истинная звезда, своим совершенством посрамляющая небесные светила, на голову её водружают диадему, в знак царствования её над сердцем халифа. Сегодня я впервые открываю этот ларец.
С этими словами аль-Таи надел на голову девушки золотой обруч, украшенный бриллиантами, чьи размеры уменьшались от центра диадемы к её концам. Отступив на шаг, он посмотрел на девушку и, неожиданно подмигнув ей, прошептал.
— А обращать язычников россов на стезю ислама отправится самый достойный и учёный из мусульман шейх–уль–ислам Шубейки.
И, заметив недоумевающий взгляд Зейнаб, весело захихикал.
Киев. Торжище. 983 год.
На границе Подола, как раз там, где подходил он к подножию Детинца, раскинулось Торжище с многочисленными строениями, принадлежавшими гостям заморским и Киевским. Среди них выделялся размерами и добротностью постройки длинный сруб, сложенный из толстых брёвен. К нему примыкала лавка размерами чуть поменьше, но в отличие от оного имевшая щедро украшенное резьбой крыльцо. К его ступенькам и подкатила тройка лошадей, впряжённая в богатый возок. Услышав звон бубенцов, на улицу выскочило несколько молодцов, одетых в разноцветные поддевки. Непрестанно кланяясь, они помогли приехавшему выйти из возка и под руки завели его в лавку. Войдя, Нифонт перекрестился на образа, висевшие в углу, и вопросительно глянул на одного из приказчиков, судя по всему, старшего. Тот мотнул головой в сторону двери ведущей в склад:
— Ждут.
Купец, понизив голос, приказал:
— Ежели кто спрашивать будет — занят, мол, хозяин. Товару счёт ведёт. Не велел беспокоить.
Нифонт открыл дверь и вошёл вовнутрь. Просторное помещение, не имевшее окон, было скудно освещено одиноким масляным светильником, стоявшем прямо на столе. Пахло пряностями и кожей. Всё пространство склада было забито товарами. На стенах висели скобяные изделия и разного рода оружие. На массивных, грубо сколоченных полках лежали рулоны материи от простого холста до византийской парчи. Пол был уставлен мешками с солью. Именно соль в таких количествах свидетельствовала о великом богатстве купца. Навстречу Нифонту из-за стола встал худощавый внушительного роста человек. Белесый пушок на губах и бороде свидетельствовал о его совсем юном возрасте. Одежда молодого человека выдавала принадлежность её хозяина к дружинникам одного из князей, а висевший на поясе меч окончательно рассеивал сомнения по этому поводу. Льняного цвета волосы и прямой тонкий нос указывали на северное, скорее всего скандинавское происхождение незнакомца. Нифонт обнялся с гостем.
— Здрав будь на многие лета, брат Феодосий!
— Слава Иисусу! На телесное здравие не жалуюсь.
Несмотря на то, что юноша правильно произносил русские слова, акцент выдавал в нём варяга.
— Здоров ли батюшка твой, уважаемый Рагнар?
Нифонт жестом пригласил Феодосия сесть. Гость нахмурился.
— Брат мой старший во Христе, Нифонт! Негоже называть христианина прозвищем языческим!
Нифонт прижав руки к сердцу, залебезил:
— Прости великодушно, честной отрок! Враг рода человеческого сковырнул с языка слово непотребное. Уж я-то, старый пень, знаю, твёрд Прокопий, отец твой, в вере, яко скала Голгофская. А уж в соборе святого Ильи прихожанин на диво ревностный. Нет другого такого, как он.
Феодосий прервал излияния купца.
— Говори, зачем звал!
Нифонт осёкся и, глянув на юношу, поёжился. Тусклое освещение придавало и без того суровому, аскетичному лицу гостя зловещее выражение. Светло серые при дневном свете глаза Феодосия казались бездонно черными. Их сосредоточенно отрешенный взгляд свидетельствовал о твёрдости и цельности натуры молодого человека. Нифонт замялся, как бы не решаясь начать.
— Знаю ревность твою о вере Христовой. Знаю и смелость твою непомерную. Да вот дело святое, ради которого призвал тебя, уж не гневайся, не знаю под силу ли тебе.
Купец притворно сокрушённо вздохнул и добавил:
— Уж больно млад ты летами.
Выражение лица Феодосия не изменилось и только желваки, заигравшие на его скулах, указывали на едва сдерживаемый гнев.
— Ведомо ли тебе, брат Нифонт, что вот уж как три года состою я в младшей дружине княжеской?
Нифонт утвердительно кивнул головой.
— А ведомо ли тебе, что в 12 сечах рубился раб Божий Феодосий, и спину ворогам не казал?!
Юноша повысил голос. Нифонт вновь с готовностью подтвердил слова гостя.
— А про раны мои, не по летам заслуженные ведомо ли тебе!?
Последние слова Феодосий почти выкрикнул. Нифонт испуганно втянул голову в плечи.
— Тс-с! Не шуми, Бога ради! Всё дело погубишь! Всё знаю, всё ведаю про тебя. Обиду нанесть тебе и не мыслил, а испытывал, ибо важность дела сего великая и доверить его можно человеку верному, самим небом избранному.
Купец на цыпочках подошёл к двери и, прижав к ней ухо, простоял несколько секунд. По-видимому, удовлетворённый результатом, он вернулся и продолжил совсем другим, деловым тоном:
— Сказался ли ты батюшке, кем и куда зван сегодня?
— Никто о сём не знает, как ты и велел.
— Благо тебе, отрок. Верно поступил. Ну, а теперь внимай.
Нифонт наклонился к самому уху гостя.
— На столе Киевском узурпатор-братоубийца и враг христианской веры сидит.
Феодосий отпрянул и вскочил, схватившись за меч. Купец не шелохнулся и продолжил, глядя юноше прямо в глаза.
— То, что предан ты князю своему, не диво, ибо чист и прям душою. Но есть иной, истинный царь. Царь над царями, князьями и всем сущим! — Нифонт возвёл «очи горе» и перекрестился. — Ради него не убоюсь меча твоего.
Феодосий застыл в нерешительности.
— Младенец Святополк тайное крещение принял и терпит обиду горькую, лишенный отца и Великого княжения. И кем!? Идолопоклонником, проклятым!
Нифонт патетически вытянул правую руку, указывая в сторону Детинца. Заметив смущение и крайнюю растерянность юноши, купец с удовлетворением отметил про себя, что ожидаемый эффект достигнут. Он, по-отечески обняв Феодосия, усадил его с собой рядом на скамью.
— Понимаешь ли ты, честной отрок, как возрадуются Господь и святители, когда узрят государя христианина в Киеве!? Как возликует Пресвятая Матерь Божья, когда сирота безвинный защиту и справедливость обретёт!?
— Не ведал я, что Святополк брат наш во Христе. — Глядя в пол, пробормотал Федосий.
— А на Нерона[37]-губителя, лютого гонителя христианства меч поднять смог бы?
Юноша вскинул голову.
— За счастие почёл, хоть бы и жизнью поплатился!
Нифонт встал и торжественно, хотя и тихо произнёс:
— Владимир и есть Нерон Киевский!
Молодой воин закрыл лицо руками и простонал:
— Не могу я на князя покуситься! Грех это!
Купец сел и, выдержав длинную паузу, обратился в полголоса к невидимому собеседнику:
— Что ж мы о грехах будущих так беспокоимся, а о содеянных не плачем, не каемся?
Феодосий с тревогой посмотрел на Нифонта.
— О вожделении своём преступном сокрушайся!
Юноша застыл, как громом поражённый.
— Думаешь грех тайный и не грех уж?! И на кого польстился? На жидовинку, Христа распявшую!
Феодосий рухнул на колени и, часто крестясь, забормотал как в забытьи:
— Господи, господи! Виноват раб твой негодный. Мерзок и немощен духом есмь. Что только не делал, чтоб позабыть Лею, а ноги сами к дому её ведут. А как увижу лик прекрасный, сердце заходится, и никого не помню ни отца, ни матери. Под забором часами хожу, чтоб издали глянуть. Вот и сейчас имя её вспомнил и уж дрожу весь. Лея, Лея…
Феодосий весь затрясся и, стоя на коленях, схватился за подол Нифонтовой свиты.
— Спаси от греха! Научи что делать! Невмоготу мне!
Юноша зарыдал.
— Послужи делу святому — и грех свой замолишь и душевный покой обретёшь.
Нифонт поднял Феодосия.
— А коль живот свой положишь, так ведь не впусте, а во славу христианства.
Молодой воин повёл вокруг себя мутными очами и вздрогнул, как бы придя в себя.
— Твоя правда. Не жизнь это, а мука! Лучше уж голову сложить, чем душу терзать вот так-то.
— Терзать это куда ни шло, а ведь губишь — вот что страшно!
Нифонт вздохнул и укоризненно покачал головой. Запустив руку глубоко за ворот свиты, он вытащил оттуда небольшой кинжал в серебряных ножнах, ничем не украшенных, кроме накладного византийского креста. Положив оружие на стол, купец легонечко пододвинул его к дружиннику.
— Не оскверню рук своих! С мечом пойду!
Юноша, брезгливо поморщившись, резко отодвинул от себя кинжал.
— Ан, нет!
Нифонт с силой накрыл ладонью руку Феодосия.
— Оружие сие освящено и благословлено в Царьграде! Сила его такова, что и ребенок слабый, царапнув им, любого супостата одолеет. А от меча простого и уцелеть можно.
Предупреждая возможные возражения дружинника, Нифонт поднял руку с вытянутым вверх указательным пальцем.
— Не возносись, Феодосий, не кичись силою своею, ибо ты лишь орудие истинной силы, святой и безграничной!
В тоне купца прозвучала нескрываемая угроза. Юноша притих и сидел неподвижно, готовый полностью повиноваться своему наставнику. Нифонт продолжил, смягчившись:
— Вскоре хан буртасов[38] Чакша, Владимиру дочь прислать должен, в жены. У язычника сего таких «жён» несчитано, с ними в блуде и беззаконии грех же и творит! — Купец, перекрестившись, с отвращением сплюнул в сторону. — По обычаю, их поганому, надрежет Владимир палец себе и девушке перед идолами, дабы кровь, в кубке смешав, выпить её с невестою пополам. Младший дружинник князю на блюде кинжал подносит для обряда мерзкого сего. Ты сим дружинником и будешь.
Нифонт взял оружие в руки.
— На ножнах тайная защёлка есть. Непосвящённому кинжал нипочём из ножен не извлечь. Сам же, осторожен будь многократно. Упаси тебя Бог лезвия коснуться! За рукоять держи и от себя подале.
— А ежели не возложат на меня…
— Возложат!
Купец, перебив Феодосия, повторил уверенно:
— Возложат! Кинжал подашь ты.
Нифонт, цедил горячий сбитень, уставившись в одну точку. Лавка была закрыта. Слуги и приказчики, собравшиеся вокруг хозяина, хранили почтительное молчание. Отодвинув от себя чашу, купец снял накинутый на плечи рушник и неторопливо утёрся им. Сокрушённо вздохнув, он промолвил, как бы обращаясь к самому себе:
— Жидове — то… Ай-ай-ай, чего удумали!
Окинув взглядом свою челядь, он встал.
— Злоумышлять посмели на владетеля нашего Владимира Святославича, дай Бог ему многая лета!
Купец повернулся к образам и истово перекрестился. Слуги, вторя хозяину, нестройно загалдели, крестясь:
— Многая лета! Многая лета!
— Волхвуют христопродавцы на здравие и жизнь князя! Чарами и заклинаниями нечистыми беду накликают!
Нифонт вернулся на своё место и продолжил обыденным тоном:
— Яз, многогрешный, мигом бы князю в ноги пал и, не убоясь, козни сии раскрыл. Да вот не доверяет Владимир Святославич христианам, подданным верным, а к врагам своим иудеям благоволит. Видно, кровь матери Малки-хазаринки сказывается. Одна защита у князя — народ Киевский. Пока порча жидовинская силу над ним не взяла, поднять люд простой нужно и Копырёв конец разорить.
Увидев немой вопрос на лицах слуг, пояснил:
— В местах людных на торгах, на переправе, на площади раскрывайте глаза люду Киевскому. А как неверие в ком заметите, клянитесь смело. Грех ваш на мне.
Берестово. 983 год.
Несмотря на факелы внушительных размеров, чадившие в четырёх углах, баня освещалась тускло. Клубы пара, поглощая свет, создавали иллюзию беспредельности банного пространства. Взрывы смеха и громкая многоголосая несвязная речь выдавали присутствие здесь людей, разглядеть которых можно было лишь спустя некоторое время, привыкнув к полутьме. Владимир, расслабленно откинувшись назад, сидел на полке. Ноги его были погружены в большой деревянный ушат. Широко раскинутые руки князя покоились на плечах, сидевших по обе стороны от него молодых женщин. Ещё одна девушка, присев на корточки, ловко разминала его ступни и голени. Владимир блаженно щурился. Время от времени он неожиданно стискивал груди своих соседок. Крики притворного испуга смешили князя, к тому времени уже успевшего изрядно захмелеть от свежесваренной браги. Он разражался громким смехом, к которому немедленно присоединялись остальные участницы банного действа, не менее хмельные и весёлые.
— Ты чтой-то, Огница, всё ноженьки княжьи трёшь!? Ты бы ему копьецо то потёрла. Вишь, совсем погнулось, а ему ещё сражаться и сражаться.
Девушки переглянулись и дружно прыснули.
— Будет вам, кобылицы ненасытные. Вот прикажу зашить вам это. — Владимир по-пьяному размашисто запустил руку между ног одной из девушек. Та, на сей раз непритворно, вскрикнула от боли. Князь, опираясь о плечи своих соседок, встал и, оттолкнув Огницу, с усердием принявшуюся было выполнять пожелание своих товарок, сделал несколько неверных шагов по направлению к двери. Девушки, подскочив к князю, подхватили его под руки.
— Что-то голову обнесло. Пожаловался Владимир. — Воздуху глотнуть бы вдоволь.
После банной полутьмы снежная белизна казалась неимоверной и слепила глаза до слёз. Гриди, охранявшие бревенчатый сруб с четырёх сторон, узрев обнажённого князя в сопровождении спутниц, привычно потупились, не смея поднять глаз. Вся весёлая компания, доковыляв до ближайшего сугроба, дружно рухнула в него и, визжа от восторга, принялась валяться в снегу. Через несколько минут все бегом вернулись в предбанник, дрожа от холода. Владимир прильнул к ковшу с брагой, затем поочерёдно поднёс его каждой из девушек.
— Студёно мне, любушки!
Князь зябко передёрнулся.
— Аль дадите пропасть добру молодцу!?
Девушки, немедленно облепив Владимира со всех сторон, рухнули вместе с ним на широкую лавку, покрытую медвежьей полстью. Обилие доступной прекрасной юной плоти, вдруг вызвало у князя воспоминания из полуголодного униженного отрочества. Старшие братья, законные Святославичи, охальничали напропалую. Задирали подолы девкам, тискали их, брали любую, приглянувшуюся им, служанку, не встречая отказа. Князь Святослав дома бывал редко, и никто кроме бабки, княгини Ольги, не мог задать острастки княжичам. Та же весьма благоволила к законным внукам, абсолютно не замечая сына рабыни — хазаринки. Сексуальные неясные мечтания 13-летнего Владимира были направлены на грудастую и румяную Лашку, теремную девку княгини. Ярополк и Олег, узнав об этом, предложили «помочь младшому» снискать расположение девушки. Владимир, не избалованный вниманием братьев, растаял и поверил. Княжичи действительно привели в назначенное место Лашку и по очереди на его глазах её изнасиловали. Умирая от смеха, объяснили они оцепеневшему Владимиру, что он может время от времени приходить и учиться у них «мужскому делу», а уж, когда научится, они ему, как робичичу, подберут что-нибудь подходящее. Ну, козу, например.
Владимир затряс головой, пытаясь прогнать воспоминания. «Любушки», заметившие минутную задумчивость князя, притихли. Тот скрипнул зубами и, схватив в охапку ближайшую к нему девушку, подмял её под себя. Услышав скрип отворяемой двери, не оборачиваясь, прорычал:
— Кто осмелился?!
— Я, княже.
Знакомый голос мигом отрезвил Владимира. Князь медленно поднялся. В дверях в полном воинском облачении, только что без меча, стоял Добрыня. Набросив на себя белую льняную рубаху, Владимир жестом прогнал девушек. Раздражение и досада несколько мгновений боролись в нём с привычным, почти детским уважением к брату матери. Справившись с собой, он хмуро спросил:
— Стряслось что? Я чай, дело не мешкотное?
Добрыня, видя, что князь не в духе, без предисловий и обиняков выдохнул:
— Позор и поношение чести твоей, княже!
Не давая Владимиру опомниться, продолжил.
— От буртасов я, к коим послал ты меня о сватовстве и замирении говорить. Чакша сомневается дочь отдавать. Говорит, христиане на стол Киевский своего князя вот-вот посадят.
— Собирай дружину! Залью кровью буртасской поганой их болото!
Владимир заметался по предбаннику в поисках меча. Добрыня, хорошо зная нрав племянника, не перечил. Молча помог одеться и, подавая меч, тихо обронил:
— Чакша — враг далёкий, завтрашний. Есть другие — ближние и сиюминутные.
— Кто такие?
— Ромеи народ мутят, да и недобитки Ярополковские, кои с ними дружбу свели. Путята во хмелю хулу изрыгал на тебя. Сведения достоверные. Ты, княже, уж месяц как в Киев со славою въехал, а врагов своих не извёл. Они-то поначалу притихли, суда твоего боялись. Ан видят — тих и благостен князь. Бражничает да веселится.
Владимир резко вскинул голову и в упор посмотрел на дядю.
— Али Ярополка тебе мало, вуй?! На наследка его указуешь! Али кровь твоя хазарская мести всем присным отца моего Святослава жаждет!? Святополк сыновец[39] мне и сын названный, а о Путяте хупавом[40] недосуг мне ныне заботиться.
Добрыня, выдержав паузу, продолжил:
— Ну, а таков властелин никому не страшен. Нет власти без страха.
— Не ты ли, вуй, речами мудрыми изничтожить ромеев с их пособниками — христианами помешал мне?!
— Истинно говоришь, княже. И ныне речи мои не изменились.
Владимир недоуменно глянул на своего наставника.
— Страх он малой кровью достигается. Ежели кровь реками лить, вместо страха храбрость отчаяния во врагов вселишь. А такой враг опаснее зверя лютого. Да и Василий, басилевс ромейский, не смолчит, за единоверцев заступится.
— Василий…! — Князь презрительно фыркнул. — Щит дедов на вратах Цареградских, поди, поистрепался. Мне для «брата» моего басилевса нового щита не жаль. Да и дань, кою отцу моему Иоанн платил, Василий издавна задолжал.
— За данью кого снарядишь, государь? — Подчёркнуто спокойным и деловым тоном спросил Добрыня.
— Сам и пойду!
— Для такого похода малой дружиной не обойдёшься.
— Всех возьму, ещё и Олафа норвежского кликну.
— Тогда уж и жён своих и малых детушек и весь люд киевский с собой возьми, ибо безащитну никому живым на Киеве от печенегов не бывать.
Владимир беспечно махнул рукой.
— Отсидятся. Стены в граде высоки, а там и мы воротимся.
— Ан не отсидятся. Изнутри ворота распахнутся. Пойдём, покажу чего.
Добрыня, увлекая за собой князя, вышел из предбанника. На снегу на коленях со связанными за спиной руками, понурив голову, стоял человек. Заслышав шаги, он медленно поднял голову. Его разбитое в кровь лицо оживилось и, он, с трудом шевеля губами, неразборчиво прошептал несколько слов.
— Кто таков?
Владимир, не отрывая взгляда от несчастного, тем не менее адресовал свой вопрос дяде.
— Вор. На Подоле речи прелестные говорил. Простолюдье на Копырев конец воровать звал. Дескать, побьём жидовинов и князя тем спасём, умышляют бо волхованьем на живот и здравие княжеские.
— Кто научил!?
Владимир пнул ногой пленника. Тот упал на бок и забормотал скороговоркой по-гречески, уставившись отрешенным взором в небо.
— Уж не ромей ли?
— Нет, княже, не ромей, а веры ихней, ромейской. Молчит. Уж и огнём испытывали. Говорит, не посылал никто, а глас-де призвал его за князя пострадать. Да ведь не один он народ мутит. Неспокойно во граде. А коли замятня начнётся, то ворогам твоим уж как вольготно станет!
Владимир, как это часто бывало с ним в минуты опасности, резко перешёл от состояния крайнего раздражения к сосредоточенному ледяному спокойствию.
— Вуй! Слушай слово моё! Перво-наперво Веда кликнуть! Пусть волхвы жрети[41] Перуну готовятся. Жребий — на твой ответ. Пасть должен на израдца[42] уличённого, дабы люд простой всеведением богов изумился! Престича воеводу с дружиной в Киев шли. Всякого, блядословием[43] народ прельщающего, хватать должно и допытывать средств не разбирая, пока наущение полностью не раскроет. Аще упорен кто в воровстве будет, ино из вятших людей — ко мне на суд вести, из простого же люда — живота лишать, аркудам[44] некормленым на поживу отдавая! Бирючи пусть о том по всему граду трижды на день кричат. В ближнюю же седмицу перед богами нашими всем миром стоять будем. И об этом три дни извещать люд киевский!
Добрыня слушал, почтительно наклонив голову, восхищаясь и удивляясь тому, как вчерашний подросток, искавший поддержки и защиты у него старшего и мудрого, со сказочной быстротой превратился в жёсткого, решительного и смелого властителя. Он ещё советовался со своим пестуном, но дядя знал, что это скорей по привычке, и что совсем скоро молодой орёл развернёт свои мощные крылья и тень их накроет всю землю русскую. Владимир очень напоминал ему Святослава, но был гораздо осмотрительнее и хитрее своего отца.
— Уразумел ли!?
Нетерпеливый окрик князя вывел Добрыню из задумчивости, и он торопливо кивнул головой.
— Уразумел, княже.
— Вора сего — Владимир кивнул в сторону пленника, лежащего на снегу — на торжище поставить и охотников кликнуть. Ежели кто виру за вину его заплатит, отпустить с миром. За радетелем же, вора откупившим, таясь не явно следовать, дабы к наущателю привёл.
— Воистину мудро говоришь! Всё сделаю, княже!
По знаку княжескому гриди подвели к нему буланого жеребца. Владимир легко вскочил в седло.
— В Детинце к утру ждать тебя буду, — бросил он Добрыне и пустил коня вскачь.
Стражи, торопливо отворившие князю ворота, едва успели отскочить от промчавшегося вихрем всадника. Дружинники, числом около 20, дежурившие около ворот, поспешно вскочив на коней бросились вдогонку за своим повелителем. Вскоре вся кавалькада скрылась из виду, слившись с заснеженной громадой леса.
(продолжение следует)
Примечания
[1] Робичич — сын рабыни (старорусское).
[2] Блазниться — чудиться (старорусское).
[3] Ромеи — жители Византии (старорусское).
[4] Корзно — вид плаща с застёжкой на шее.
[5] Вотола — старинный суконный плащ.
[6] Рота — клятва (старорусское).
[7] Исапостол — подобный апостолу, равноапостольный (один из титулов императора Византии).
[8] Мар — господин (ивритское).
[9] Блио — виды одежды знатных женщин в раннем средневековье.
[10] Шемиз — вид одежды знатных женщин в раннем средневековье.
[11] Кидушин — освящение (ивритское).
[12] Рабан Гамлиель — законоучитель первого поколения, единственный христианский святой, который также обладает авторитетом в иудаизме. Учитель апостола Павла.
[13] Галаха — свод религиозных предписаний, обязательных для исполнения каждым верующим иудеем
[14] дин родэф — преследующий приговор (ивритское).
[15] Роман Лакапин — Византийский император (920-940 гг.), известный гонениями на евреев.
[16] Охлос — Простонародье.
[17] Хас вэ халила! — по смыслу «спаси и сохрани!» (ивритское).
[18] Рабби Гершом бен Иуды из Ашкеназа — (ок. 960, Метц, — 1040?, Майнц), талмудист средневековой Германии, духовный отец ашкеназского направления в Галахе.
[19] Властели — представители царской власти на местах.
[20] Стратиоты — Византийское ополчение. Свободные крестьяне, обязанные нести военную службу.
[21] Катафракты — элитная, тяжеловооруженная конница Византии.
[22] Никифор 1 Геник — византийский император (802–811).
[23] Аллиленгий — налог, при котором богатые члены общины обязаны были платить за бедных, которые не могли внести свою часть податей.
[24] Стратиг — командующий армией в Византии.
[25] Атриклин — придворный чиновник, следивший за соблюдением «табели о рангах».
[26] Фема — административная единица в Византии (область).
[27] Паракоимомен — чиновник высокого ранга в Византии.
[28] Василий Лакапин — первый министр, фактически верховный правитель Византии с 945 по 985 год.
[29] Клисура — пограничная крепость в Византии.
[30] Синклит — совет при императоре (сенат).
[31] Иоан Цимисхий — византийский император в 969–976 годах.
[32] Таблион — верхняя одежда придворного в Византии.
[33] Бувайхиды — шиитская династия, правившая в Иране и Ираке в 932–1062 гг.
[34] Адуд ад — Даула — фактический правитель Ирака в 949–983 гг.
[35] аль-Таи Аббасид— халиф из династии Аббасидов, правивший с 974 по 993 год.
[36] Джабар — богатырь (арабское)
[37] Нерон — римский император (50–54 гг. н. э.) жестокий гонитель христианства.
[38] Буртасы — народ тюркского происхождения, живший на Волге в 8–10 веках н.э.
[39] сыновец — племянник (древнерусское).
[40] хупавый — хвастливый (древнерусское).
[41] жрети — проводить обряд с жертвами богам (древнерусское).
[42] израдец — предатель (древнерусское).
[43] блядословие — провокационные речи (древнерусское).
[44] аркуда — медведь (древнерусское).
