Я давно выучил свой урок и знаю, что невежество обязательно стыкуется с агрессивностью — что же не так? Почему этот улыбчивый и абсолютно невежественный провинциальный еврей — один из добрейщих людей из тех, что я встречал в жизни? Ведь футбольные фанаты — чуть ли не самая агрессивная группировка на планете наравне с трамповцами, антитрамповцами, экоактивистами и религиозными фанатиками…
ТЫ СЛУШАЙ ЛЁВУ
«Я не выдержу изгнания из детства. Я вообще против изгнаний и гонений …Мои призраки! Мне с вами лучше, чем с теми, кто живы.»
С. Параджанов
Стричь пятилетнего пацана надо или сразу после бани, ни на секунду не упуская его из виду и не выпуская по дороге в парикмахерскую из руки его маленькой юркой ладошки, или… или потом уже не важно когда, потому что как только от него на мгновение отвернуться или ослабить хватку, он тут же возвращается к своему первобытному, добанному состоянию: чумазый, с исцарапанными коленками, с черной каймой под ногтями и всклокоченной лохматой головой. И если есть на свете чудеса преображения — то вот они. А потому стричь надо немедленно после мытья и как можно короче, оставляя на маленькой шишковатой голове с розовыми, полупрозрачными на просвет оттопыренными ушами только крошечный чубчик.
Проделать это можно было бы прямо там же — в бане — при ней имелась парикмахерская. Но папа такого ответственного дела этим «банным халтурщикам» не доверял и тащил упирающегося и ноющего меня к «своему знакомому мастеру».
От удушливой смеси запахов: мокрых волос и мыла, перманента и цветочных одеколонов, самодельных шампуней и варившихся тут же в подсобке лаков, свербит в носу и перехватывает дыхание, но морщиться, принюхиваться и привыкать мне некогда — за меня берётся Лёва.
Отполированная сотнями маленьких задов доска вытаскивается из-за тумбочки и перебрасывается через подлокотники поперёк кресла. Папа подхватывает меня подмышки, Оп-ля, и я уже показываю язык своему лопоухому отражению, кривляющемуся в зеркале. Набрасывается и заправляется за воротник противно пахнущее, щекочущее шею вафельное полотенце, и вот уже мягкие, словно бесткостные пальцы быстро пробегают по моей голове, проверяя рельеф и составляя план сооружения грандиозной прически.
— Как будем сегодня стричь? Сзади подлиннее оставим, чтобы завить? С укладкой и лаком?
Папа не поддерживает игру.
— Как обычно: покороче, под машинку, ну и чубчик оставить.. небольшой.
Мы с Лёвой смиряемся, что чуда сегодня не случится, и покоряемся заказчику работ и владельцу материала. Щёлкают ножницы, противно клацает и дерёт волосы разболтаная тупая ручная машинка, и шелестит почти у самого уха тихий голос:
— Ты слушай Лёву — Лева знает. Слушай Лёву, Мальчик. Лёва плохого не посоветует…
Сколько раз за всю свою лохматую жизнь я замирал от этой фразы, давясь то смехом, то возмущением, тем более что за этим, как правило, следовала или очередная банальность или явная глупость, но это позже, много позже, а тогда я поначалу напряжённо вслушивался, стараясь понять, что же такого важного хочет сказать мне по секрету этот невысокий старый дядька с аккуратным венчиком белых пушистых волос вокруг матово блестящей лысины. Вслушивался, впрочем, не долго, тихое бессмысленное бормотание усыпляло, и разморенный после бани я б заснул в кресле, если б не щелкание машинки и не Левины руки, непрерывно поправлявшие положение моей то вертящейся во все стороны, то норовившей свалиться на грудь головы.
— Освежить?
Два пшика модного одеколона «Шипр» за одинадцать копеек из флакона с оранжевой грушей-пульверизатором моей свежеостриженной макушке, к счастью, не доставались (не хватало ещё быть обнюханым и обсмеяным всеми уличными приятелями), зато папа, после своей вдумчивой и долго обсуждаемой с Лёвой стрижки, благоухал за двоих. Пока он стригся, я, под бдительным присмотром толстой маникюрши, которой было поручено следить, чтобы «малец не удрал» — её столик стоял у выхода, и мимо неё было никак не прошмыгнуть — шлялся по парикмахерской, забирался под похожие на шлемы космонавтов, отвратительно пахнущие изнутри сушилки для волос, совал нос в подсобку и трогал всё, что попадалось под руки.
Наконец папа пострижен и даже «уложен» (смысл этого термина я не понимал ещё очень долго). Сложенный вдвое бумажный рубль, включающий в себя щедрые чаевые (копеек тридцать), принимается Лёвой с царственным кивком и исчезает в кармане грязноватого халата, а свежие, чистые и постриженные папа с сыном отправляются домой. Притом, папа по-прежнему крепко держит отпрыска то за руку, то за шиворот, не давая ему возможности шлепнуться в лужу или потереться о свежепобеленный штакетник до тех пор, пока не сдаст его придирчивой маме и не получит одобрения своему воскресному ежемесячному родительскому подвигу.
*
В сыром промозглом Ленинграде, куда моё семейство перебралось со щедрого украинского юга, папа тоже быстро отыскал себе «своего мастера». С гордостью олимпийского чемпиона хвастался, что его парикмахер — ученик самого Фарбера! Кто такой полумифический Фарбер, о котором все говорили с придыханием, но никто у него ни разу не стригся, и что «ученики» его плодились быстрей «детей лейтенанта Шмидта», я разобрался гораздо позже. Конечно, папа привёл в парикмахерскую гостиницы «Космос» — тогда уже «Салон причёсок» — на Невском проспекте повзрослевшего меня. И я почему-то совершенно не удивился, увидев за креслом в свежем накрахмаленом белом халате… Лёву. Да-да, того самого невысокого, улыбчивого, лысоватого, с каёмкой седого пушка Лёву, как и не вздрогнул, услышав над ухом знакомый шёпот:
— Ты слушай Лёву… Лёва плохого не посоветует… Слушай Лёву, мальчик.
Этот Лёва уже не обдирал мой вытянувшийся череп ручной машинкой, оставляя лишь крошечный чубчик, а отыскал у меня двенадцатилетнего пробор и при помощи лака и фена сооружал на моей, доставшейся ему для экспериментов голове модную тогда «волну». Её хватало на день (главное — не растрясти по дороге, довезти в сохранности и показать маме). К утру непослушные полосы выпрямлялись, и волна превращалась в обыкновенную, длинную, спадавшую на глаза чёлку.
Взрослел и менялся я, менялась мода, не менялся лишь Лёва. Время, разрушающее всех и всё, энтропия, разбирающая на песчинки великие пирамиды, тела и память, не тронули его. Призраки детства не стареют. Вскоре не стало папы и, предоставленный сам себе я надолго забыл и Леву, и хорошую стрижку, и тихий голос, нашептывающий над ухом: «Ты слушай Леву, Лева знает…»
*
Первый раз Лева взял с меня пятёрочку. Тогда и познакомилась. Говорят, что нельзя менять парикмахера, дантиста и гинеколога. С последним — отношений я не завёл, дантиста сменил один раз за четверть века, и то потому, что он перебрался в другой город, а вот с Лёвой так и остался. Сейчас, по прошествию многих лет, он берёт с меня тридцать, и я чувствую себя неловко, так как знаю, что другие платят больше (отчего-то чувство любой привилегированности вызывает у меня, вместо полагающейся тайной гордости, неудобство и смущение, словно сделал я что-то неприличное). Стригусь я нечасто — дело не в экономии, а в элементарной лени, и если мне не надо на свидание (а мне уже не надо), и если не намечается встреча близких родственников или немногих оставшихся у меня в силу возраста и дурного характера друзей, то я вполне могу походить лишних пару недель нестриженым. Но всё же я стараюсь перебарывать лень и посещать Лёву раз в месяц, не потому что сильно обрастаю — куда там, а потому, что в этот день и на следующее утро, после того как Лева поколдовал над моей седой головой и нашептал свои магические заклинания, я без отвращения смотрю на себя в зеркало. Я могу пока позволить себе такое удовольствие.
Волос у меня за эти годы не прибавилось, стригусь всегда одинаково, и Лёвина работа не изменилась и не усложнилась. Но, тем не менее, каждый раз, когда я забираюсь в кресло, он по-хозяйски осматривает меня и, склонив набок свою, уже изрядно полысевшую, обрамлённую редким белёсым пушком голову, спрашивает:
— Ну, что — три или три с половиной? — и не дожидаясь отвечает сам. — Три. Сделаем покороче.
За все годы я так и не потрудился выяснить, что означают эти магические цифры — номер ли гребёнки на машинке, длину волос, а может, что-то совсем иное таинственно-профессиональное, но согласно киваю. Это ритуал. Ведь Лёва меня не слышит и, независимо от моих пожеланий, всё равно сделает так, как посчитает нужным.
Мягкие, но сильные пальцы, едва касаясь, словно лёгкое дуновение воздуха, оббегают мой череп.
— Я знаю твою голову наизусть, — говорит он. — Я могу тебя стричь с закрытыми глазами.
Мне хочется воскликнуть: Лёва! Ты знаешь мою голову не последние тридцать лет, которые я стригусь у тебя в Нью-Йорке! Ты помнишь её с самого моего детства! Вспомни — маленький украинский городок Славута. Тот лопоухий, не могущий и секунды усидеть спокойно перед зеркалом щенок — это же был я! А Ленинград? Парикмахерская при гостинице на Невском проспекте, нескладный подросток с едва намечающимися усиками… Ведь это ты нашёптывыал мне те же тихие слова, что и сейчас! Это же был ты! Но я молчу. Я понимаю, что он лишь улыбнётся в ответ своей мудрой многозначительной улыбкой и, конечно же, не признается. Но я-то его помню! Это он, все тот же ничуть не изменившийся за прошедшие шестьдесят моих лет Лева — все тот же белесый пушок, те же морщинки в углах хитрых глаз, все те же уверенные пальцы и тот же убаюкивающий шепот.
Поддерживать разговор во время стрижки тяжелее, чем, к примеру, за столом — ведь не покиваешь молча — нужно что-то промычать в ответ. Но с Лёвой не требуется даже этого. Не нужны ему ни мои ответы, ни согласие. Да и то, что он сам говорит во время работы, он не слышит. Это наборматывание — лишь фон, ритмическая подпорка движению рук, мантра. Слова, потерявшие изначальное содержание и ставшие лишь формой, звуковой рамкой, в которую мы сами должны вложить необходимый нам в этот момент смысл.
— Ты слушай Лёву… Лёва плохого не посоветует… Слушай Лёву, Мальчик. Лева знает.
И ведь он не врёт! Он, и вправду, знает некоторые вещи так, как их, я уверен, знают немногие в этом мире. К примеру, это единственный человек из всех моих многочисленных знакомых, который знает о футболе всё. Буквально всё! Кто, что, сколько… Помнит имена всех игроков, таблицы всех чемпионатов, колличество очков, голов и денег, какая команда, когда.. и так далее — нет в футболе вопросов, на которые он не мог бы ответить. Это его, пожалуй единственная, страсть, но не единственное знание. Он знает что-то ещё, какой-то важный секрет, которого не знаю я и, пожалуй, что и знать не хочу, боюсь.
Завершение стрижки у Лёвы тоже строго ритуализировано. Закончив, он, одобрительно похмыкивая, обходит меня, одновременно бросая быстрые взгляды в зеркало, чтобы проверить мою реакцию и получить восторг и одобрение, затем обязательно снова хватает инструменты и обходит меня по кругу ещё раз, что-то подравнивая, подправляя, наводя финальный лоск. И лишь после этого, окончательно удовлетворённый, он довольно произносит: «Красавец» и движением фокусника сдёргивает простыню.
Я давно выучил свой урок и знаю, что невежество обязательно стыкуется с агрессивностью — что же не так? Почему этот улыбчивый и абсолютно невежественный провинциальный еврей — один из добрейщих людей из тех, что я встречал в жизни? Ведь футбольные фанаты — чуть ли не самая агрессивная группировка на планете наравне с трамповцами, антитрамповцами, экоактивистами и религиозными фанатиками… Фанатиками… Вот оно — ключевое слово! Да потому что не фанат! Не болеет он ни за кого. Ему не нужно, чтобы победила та или иная команда. Левые и правые для него отличаются только воротами. И ему неважно, кто выиграет. Он любит саму игру: её красоту, её непредсказуемость, напряжение и интригу, её, не всегда честную, подпольно-закулисную составляющую и конечное торжество справедливости.
Он приглашает меня в гости: Жена будет очень рада. Я о тебе столько рассказывал, она хочет познакомиться и она так любит угощать.
Я благодарю и приглашаю его к себе. Это тоже часть ритуала. Ни он ко мне, ни я к нему, конечно, не придём. Это будет не правильно — это разрушит магию.
Но я слушаю Лёву. Лёва плохого не посоветует. Лёва знает.
