Он положил на стол под свет лампы поверх мятого протокола допроса цветную фотографию рослой девушки в солдатской форме. Девушка была симпатичная, прекрасно сложенная, ворот гимнастерки был расстегнут, взгляд прямой, вызывающий, смелый. Форменные брюки тесны, их предназначение было совершенно необъяснимо здесь и на ней. Ее ног было больше, чем брюк.
ТЕПЕРЬ ВАМ, БРАТЬЯ
(продолжение. Начало в № 11–12/2025 и сл.)
К среде погода в городе не изменилась, всего лишь сутки прошли, но в этом городе все может произойти, раз и все изменилось, как уже бывало и не единожды. Вот тебе и вечность. Но сегодня было все то же низкое небо, ветер, дождь, холод и сумрак. Нельзя поверить. Морди собирался в дорогу вместе с Роби. Гоги, тот самый, у которого было лицо с мраморного оттенка кожей, уже уходил. На стене возле часов был повешен плакатик из ватмана. На нем прекрасно черной тушью, чуть ли не гусиным пером были написаны вещие фразы, которые перевел Шуре боязливый хозяин лавки Морди: «Запомни: человек и деньги не могут оставаться вместе навеки. Или деньги будут отобраны у человека, или человек будет отобран от своих денег».
Морди отпустил Шуру, сказав, что «народ закупается, как безумный, погода, мол, заставляет питаться без тормозов, причем всех, товар закончился, чего никогда не было до этого, надо пополнять закрома». По-русски Морди говорил, конечно, замечательно, на радость Шуре. Морди был как бы недоволен, подыгрывал сам себе. Он сказал, что «все это мои заботы, конечно, положительные заботы, идем дальше в гору. Сегодня ты, Шура, пойди отдохни от нас, от мяса, от всего этого, день будет оплачен, ты же ни в чем не виноват, а я за товаром с Робиком съезжу». Откуда только такие люди берутся? — в очередной раз подумал не без удивления Шура. Из Зугдиди берутся, как ты этого не мог понять до сегодняшнего дня, Шура-Ави.
Шура под легким дождем, подгоняемый пронзительным февральским ветром, сопровождаемый дерзкими не пуганными местными, тепло укутанными по сезону, девушками, пересек все те же неизменные в обе стороны улицы и перекрестки, и добрался скорым шагом до магазина Эрлиха, который уже трудился не покладая рук: на нем, на Эрлихе, напомним, была газета, научная служба, торговля книгами, жена Марья Васильевна, что только нет. Сегодня, конечно, тоже все это было с ним и на нем. Заметим, что легонькая чудо-курточка Шуры сохраняла его от непогоды очень хорошо. Она не только не пропускала ветра, но и не промокала, грела. Как так? Ответ был один и известный, материал полимер, безуспешно заменяющий шелк, уже лет сорок, придуманный безумным гениальным ученым еще до Второй мировой войны в Штатах. Штаты — это США, мы так здесь зовем, эту страну, для тех, кто не знает. Но все знают, так что просто поясняем на всякий случай.
Дверь магазина Йоава на Шамай была плотно закрыта, но дверь на Профсоюзную была распахнута со всей возможной широтой. Йоав сидел в одной футболке с английской белой надписью за шатким столиком с кассовым аппаратом и что-то записывал в общей тетради, держа ручку в левой руке с энергичным напором стареющего, но бодрого революционера. Последние определения личности и образа Эрлиха были точны приблизительно. Он был далек от революционных идей, даже в минуты слабости, не поддаваясь постоянной, заманчивой и соблазнительной страсти сокрушения и не тушимого пожара.
— Привет, Шура. Очень вовремя ты пришел сегодня, ты всегда вовремя, конечно, появляешься, но сегодня просто идеально подгадал, — сказал Йоав без улыбки. Он продолжал писать. Почерк его был ровный и почти графический, советская школа обращала на почерк детей особое внимание и уделяла навыку письма много времени. Уроки чистописания были на первых порах важны и часты. «Посмотри там вон те стопки, со вчера остались, разбери их», — он все замечал и помнил этот невероятный Эрлих. После обеда у него была тренировка на мокром поле университетского стадиона, что не заставляло его торопиться или суетиться. У него был обычный рабочий ритм, так он привык жить. Шура был очень к месту здесь, вписывался в реалистическую картину.
— Собираемся вечером с женой в кино, хочешь с нами, «Таксист» с Де Ниро, смотрел «Охотника на оленей», он там играл…, — Йоав параллельно с письмом проговаривал новую мысль.
— Нет, ничего я не смотрел, все собираюсь сходить и не получается у меня, да, и не понимаю я ничего…
— Можно в кино учить разговорный язык, очень облегчает, здесь титры, все по-английски. Но и самому необходимо учиться, читать все время, и тогда все будет как ты желаешь. Погоди чуть-чуть, я допишу и подключусь…
Все это продолжалось еще некоторое время. Наконец, Йоав поставил точку, привычно подул на листы, осторожно встряхнул их, оглядел со стороны, любуясь, и отложил их в ящик под кассовым аппаратом. У ноги его стоял синий телефонный аппарат, провод от которого тянулся куда-то вдаль за полки. Ждал своего часа телефон, гудевший от перегрузок. Йоав часто говорил по нему с соредактором, с женой, с какими-то чиновниками, с научным руководителем, с авторами, которые ему досаждали, чего уж там. Но сейчас все отдыхали, ждали своего часа.
— Может быть этот парень гений, а я тут с ним накоротке, — мельком без усмешки подумал о Эрлихе Шура. Он подвинул к себе по плиточному полу две тяжелые стопы, прибывших в это утро книг и начал распаковывать их, с треском разрывая упаковочную грубую бумагу и с удовольствием вдыхая тяжелый и острый свежий типографский запах.
Все ему было в удовольствие, все было интересно, все у него так счастливо совпало: возраст, переезд, запах дождя в городе и новые люди вокруг. Скажете, что так не бывает. Оказывается, изредка случается. И, кажется, что он в числе счастливых гостей, в смысле, гостей в этой жизни. Бывают и несчастливые гости, у Шуры же случилось иначе, только бы не сглазить. «Главное, никакого участия в общественной жизни, никогда, Авик», — повторял ему отец.
Вот прошли мимо той свадебной камеры муж и жена Бер, Шура их узнал мгновенно, хотя сегодня они были категорически другими внешне, и, наверное, внутренне. Виктор встретил тогда Шуру в супермаркете, сам подошел, безошибочно опознав новенького, пожал руку и представился. «Я — Виктор Бер, живу здесь с 58 года, приехал из Перми через Польшу, сюда все тогда приезжали из Польши и через Польшу, великая страна, великий перевал на великом переселении», он иногда любил говорить несколько напыщенно, но это было не так часто. Он любил поиграть в шахматы (Сицилианская защита — моя неутолимая любовь, повторял, расставляя фигуры) под коньячок, который прятал за диваном в салоне от жены. Еще говорил этот человек, спрашивая за рюмкой Шуру, «вот можешь объяснить мне разницу между понятиями пасть и упасть, а?!» Шура ему не это пожимал плечами, любимый ответ на многие вопросы с некоторых пор у Ави Симховича.
Также Шуре казалось, что Бер со вспыхивающими как у охотника глазами, поглядывал на женщин, но Шура часто и во многом ошибался. «Не фантазируй вслух, Авик, все это так далеко от действительности», говорила ему Ора и улыбалась своей улыбкой, которая решала многие проблемы в их жизни, а также вопросы.
Но справедливости ради отметим, что и попадал Шура точно в своих оценках частенько. Это так, заметки на полях.
Жена Бера была особенным человеком, медленно как бы раздумчиво ходила. К мужу за много лет не привыкла, сильно ругала Витю за «русскую» привычку («алкоголь помогает жить, как ты не знала этого у себя там»), к Иерусалиму она тоже, кажется, не совсем привыкла. К этому городу привыкнуть сложно. Женщина жила своей жизнью, немного косила, редко улыбалась, а когда улыбалась лицо ее изменялось, глаза молодо зажигались и можно было решить, почти безошибочно, что женщина эта неожиданна, мила и озорна сверх меры. Да, поди знай, ведь никто ничего не знает, а про женщин и вовсе. Все только догадки, в этой сфере, как известно.
Беры прошли быстрым шагом. Виктор стремился к полкам с выпивкой, жена его цепко держала за локоть. Третьего дня Шура встретил жену Виктора возле больничной кассы, в которой состоял, и она с ним церемонно поздоровалась, нарядно одетая пенсионерка с тростью и излишне накрашенными скулами. Как и всегда она к разговорам с ним была не расположена. Осанка ее исчезла с годами, но гонор, гонор… Где-то Виктор ее нашел в Польше, подхватил, закружил, она поддалась, задурил голову… проклятый. Судьба, понимаете.
Когда Йоав, наконец, прекратил писать в тетрадь, он присоединился к Шуре, и они некоторое время работали молча, в согласии и полном понимании. «Очень интересно, а как там статья, Равива? Выдерживает стандарт?», — не удержался Шура. Он и всегда был не в меру любопытен, просто очень сдерживал себя. А здесь его отпустило. «Многословен, поверхностен, похоже на него самого, но что-то есть в нем, что-то есть, поставлю в следующий номер. Хотел бы я узнать, как он играет в футбол, это важно», — у Йоава было свое понимание людей. «Могу рассказать, я в футболе немного разбираюсь, даже понимаю эту игру. Все просто с этим Равивом, необоснованно уверен в себе, плохо координирован, мало видит поле, здоровый, лупит по воротам по чем зря, бежит как слон, топчет всех, никаких секретов», — Йоав поглядел на Шуру вопросительно. «Проникновенный обзор, все понятно, но не совсем очевидно, есть нюансы», сомнение прозвучало в голосе Йоава.
Шура не хотел его переубеждать. Авторитет Эрлиха был у него велик, да и сам он не был до конца уверен в своих оценках. Его не слишком занимал этот Равив, если честно, так просто совпало, и он спросил.
— На журнал этот какой ценник ставить? — спросил Шура, крутя в руках цветную книжечку.
— Ты имеешь ввиду, «среди неверия и суеты», наш вестник свободной литературы? 27 лир розничная цена, ставь 25 лир, надо помочь начинанию, все через это прошли, — Йоав и иронизировал, и был серьезен одновременно. Он был мягок и добродушен в жизни, несмотря на боевитость в спорте и в отдельные моменты существования, когда он не уступал ни в чем и никому. Такое вот сочетание качеств, бесспорно разнообразившее и украшавшее этого непростого и столь разностороннего человека. «Два с половиной доллара, нормально для рядового гражданина, подъемно? Что скажешь, Симхович?» — спросил Йоав. Шура пожал плечами, промолчал, чего тут говорить. Он просто не знал ответа.
С тех пор как Шура начал работать в книжном у Йоава, он регулярно читал этот журнал, выходивший в Тель-Авиве на русском языке уже пару лет ежемесячно. Многое чего он там прочитал, многое узнал, многому научился, многому удивился. Истины Шура на этих глянцевых страницах не искал, но с какой-то правдой определиться было возможно. «Время и мы» назывался журнал, много знакомых и полузнакомых по Ленинграду важных больше и важных меньше людей и имен фигурировало в нем. Прочел он там и повесть своего приятеля Владлена-Льна, на удивление и радость хорошую, загадочную и цельную штуку на 80 страниц про любовь. Это был тот самый Лен, который говорил ему, «все у тебя будет, только масштаб той земли будет тебе недостаточен». Это было все-таки поверхностно сказано, хоть и дружески заинтересованно.
Шура был рад всему этому чтению на глянце журнала, несколько даже подавлен количеством и объемом, и вместе с тем удивлен, как, так? Поток поэзии и прозы из России был, казалось, неистощим. Журналом в глянце чтение Шуры не ограничивалось. Было много книг из Парижа, Лондона, Германии, Нью-Йорка… Большинство книг были интересны, важны, познавательны и просто неожиданны. Он прочел, изданный в Германии потрясающе важный «Курсив мой». Даже голова Симховича кружилась от всего этого. Вторая литература, как это называли мудрые и знающие обозреватели в той же газете Эрлиха «Слово» казалась неиссякаемой и значительной. Йоав наблюдал за Шурой с интересом естествоиспытателя. По его мнению, из этого ладно скроенного костлявого парня с несколько заторможенной реакцией на жизнь, мог получиться толк. Всегда этот Эрлих ошибался в своих прогнозах, почти всегда. Отметим на полях на всякий случай.
Но, вообще, если честно, кто ты такой Йоав Эрлих, чтобы брать на себя ответственность и даже просто думать про то, что из кого получится и что с кем будет, кто дал тебе на это право, а?! Проблема была в том, что Йоав ничего ни у кого просил, не спрашивал. Он это право брал себе всегда сам. Не слишком дальновидно, но уж что есть. Такой он был человек, такова была его суть и сущность.
Важное качество Шуры, которое очень помогало ему, было умение ждать. Ну и, конечно, отсутствие немедленной реакции в разговоре. Его умение держать паузу перед ответом на любой заданный вопрос придавало ему некую таинственность. И ничего не пояснять, не объяснять, не защищаться…
С Витей Бером была такая история. Тоже в феврале. Очень много чего происходит в Иерусалиме в феврале. Почему? Может быть из-за непогоды? Может быть.
Через несколько лет после свадьбы Шуры, в самом начале февраля, часа в 2 ночи зазвонил телефон. Шура резко вскочил от этого звука, жена тоже проснулась, схватила его за плечо. «С вами говорят из полиции, вы такой-то? У нас есть задержанный, который просит вас приехать и подписать ему залог на освобождение», — сказал хриплый, напористый мужской голос. «Подождите, дайте сообразить. Кто это?», — спросил Шура. «Это Виктор Бер, он задержан по подозрению в сексуальном домогательстве», терпеливо объяснил тот же голос. «Да, я вас понял, еду», — твердо сказал Шура и начал одеваться. Потом он мчал под могучим почти нереальным по силе дождем под очень низким движущимся на запад небом по пустой улице Шмуэль Анави и дальше-дальше к Элени Амалка наверх навстречу потокам воды к Русской площади. У церкви он поставил машину и быстрым шагом по лужам пошел к полицейскому участку и низко сидящей в земле тюрьме, окруженной забором из колючей проволоки и металлической оградой. В будке у шлагбаума дремал парень, который показался Шуре смутно знакомым. «Иди к следователям в комнату номер 3», сказал он Шуре.
— К семи придет Маша с подругой, сходим в киношку. На того самого «Таксиста», я тебе говорил, Де Ниро — один из главных сейчас в Голливуде. А подруга Маши очень хорошая, во всех смыслах хорошая, тебе должна понравиться, — Эрлих позволил себе расслабиться, из голоса его исчез металл, хотя веревки вить из него было все-равно невозможно, разве что Маша могла сладить с ним и победить его. Силы в их противостоянии были не равны, так казалось некоторым со стороны.
— Как звать подругу, скажешь? — спросил Шура.
— Конечно, скажу. Ора, ее звать. Один недостаток у нее, по-русски не понимает. Но, возможно, это и достоинство, смотря как посмотреть, — Йоав был весел и оптимистичен, таким он смотрелся. Шура смолчал, потому что говорить ему было нечего. У него не было мнения на счет знания девушкой русского языка или не знания оного. Лишь бы человек был хороший, верно?! Конечно, верно, Ави Йихилевич.
— У нее дядя знатный, Шура. Набегался мужчина по джаблаот, настрелялся, его тоже настреляли, теперь вон на коляске передвигается. Галиция — наше все, — много непонятного Эрлих произнес за один раз. Разные слова, фразы, значения которых он и не представлял. При чем здесь Галиция, вообще, а? Шура не спрашивал, все равно не понять сразу, и он, ко всему прочему, держал фасон. Захочет сам скажет, не захочет, значит и знать не надо. Израиль — таинственная страна загадок, надо привыкнуть к этому, парень.
Кабинет следователей производил не лучшее впечатление. На человека со стороны особенно. Полутемно, накурено, какие-то бумаги и непонятные предметы на двух письменных столах, абсолютный беспорядок, переполненная окурками глубокая декоративная пепельница, в углу электрическая печка с тремя раскаленными спиралями. Сквозняк, гуляющий по замусоренному полу. Витые стрелки показывают три часа утра на настенных часах. Дешевый радиоприемник, который передает тихим звуком бессмысленное бормотание отставного забытого политика. Можно легко впасть в депрессию от всего этого. Два усталых человека, с дымящимися сигаретами в руках и кружками остывшего кофе, рассеянно взглянули на Шуру. Посмотрели на него без особого интереса, «мол, кто ты такой, парень, не до тебя, да, что надо тебе, вообще?».
— Я — Ави Симхович, — хрипло и взволнованно произнес друг и поручитель за Виктора Бера.
— Хорошо, иди сюда, Симхович, садись к столу и давай паспорт, — сказал тот, что постарше и видимо главный здесь. Такой уверенный в себе наглец и грубиян. — Вот эту даму знаешь? Видел когда-нибудь?
Он положил на стол под свет лампы поверх мятого протокола допроса цветную фотографию рослой девушки в солдатской форме. Девушка была симпатичная, прекрасно сложенная, ворот гимнастерки был расстегнут, взгляд прямой, вызывающий, смелый. Форменные брюки тесны, их предназначение было совершенно необъяснимо здесь и на ней. Ее ног было больше, чем брюк.
Шура вгляделся и помотал головой, «первый раз вижу». Мужчина вздохнул, он не представил никакого документа о том, кто он такой, в каком звании и так далее. Предполагалось, что все и так всем понятно.
— Это Дикла Вершовски, 19-летний младший сержант срочной службы. Виктор Бер, 48 лет, житель Иерусалима, задержан по подозрению в домогательстве к ней в рейсовом автобусе Тель-Авив — Иерусалим, — рассказал мужчина доступным голосом. — Ты намерен внести за него залог для освобождения?
Шура намеревался спросить, «а улики у вас есть», но от волнения забыл о своем намерении, судорожно кивнул и ответил, «да, это так, хочу заплатить залог за Витю Бера». Он извлек из кармана куртки чековую книжку и застыл с авторучкой в руке над нею, ожидая от следователя сумму. «2 тысячи шекелей», — небрежно бросил мужчина, копаясь в бумагах на столе. Шура, у которого были сложные многолетние отношения с Рабочим банком, сглотнул слюну и сказал, «можно я выпишу на первое число, сейчас денег не хватит на все это». Второй мужчина явственно и восторженно засмеялся, услышанным от Шуры словам. Старший терпеливо пояснил: «Не надо ничего выписывать, убери чеки Ави, просто подпиши документ. Это все».
Второй мужчина веско сказал в телефон: «Вакнин, слышишь меня, приведи к нам Бера с вещами. Немедленно, давай, докуривай и веди, я жду».
Симхович сидел у стола с авторучкой старшего, глядя в окно, по которому текли потоки дождя. Через несколько минут без стука в дверь зашел Бер с портфелем в сопровождении раздраженного полицейского, вероятно, все того же Вакнина. Испуганный, униженный, оплеванный, почти сорокавосьмилетний Виктор Ноевич Бер стоял посередине кабинета, кажется, не понимая происходящего.
От Бера очень сильно несло водкой и тюрьмой. Он выглядел маленьким и тщедушным, хотя в жизни казался Шуре совсем иным. Старший следователь коротко разъяснил Вите, стоявшему по стойке смирно, правила и условия освобождения, добавил, что «стоит попробовать поговорить с младшим сержантом Вершовски, решить вопрос полюбовно, а теперь иди домой, Виктор Бер». Шура заметил, что старший поглядывал на Витю с удивлением и почтением, будто не верил, как так может быть. Возможно, конечно, это показалось впечатлительному Шуре из-за плохого освещения. «А вот если…», начал робко говорить Бер, но Шура потянул его за собой, что тут спрашивать, уходим быстро. Второй следователь, настроенный весело в эту дождливую ночь, зычно сказал им вслед, «можешь, конечно, жениться на ней, Бер, завидная партия, а!? Но, помни, что 30 лет разницы в возрасте неблагоприятны для брака». Бер еще больше сжался, не ответил, чего отвечать, насмешнику, и слов-то нет. Шура закрыл дверь за собой, пропустив Витю вперед, и они благополучно вышли наружу, унеся все вопросы с собой.
Дождь шумно хлестал, как и прежде. Они добрались до машины Симховича, ступая на каблуках, но ноги промочили до щиколоток мгновенно. На удивление машина, безотказная не слишком дорогая королева японской промышленности, завелась мгновенно и Шура выехал с площади по прямой, по черным кипящим лужам на Навиим без помех. А там уже все, луж почти нет, свобода и черного цвета пространство.
Бер с трудом закурил свой крепчайший «Ноблесс» из зеленой пачки, выпустил струю дыма и прохрипел, «сейчас бы я выпил стакан или два, не больше». Шура не отреагировал, да, у него и не было. Бер начал свою речь, сокрушаясь и не веря себе: «Так глупо получилось… Поверишь, я нажрался, конечно, сел в автобус домой ехать, рядом с кем-то, сразу заснул. Проснулся, девка эта возле меня дико визжит, шум, гам… Я ничего не понимаю, она-то у окна сидит, гимнастерка на ней, а ниже талии она голая… Она орет, что я ее раздел во сне… Но ты скажи, разве это возможно? Но она в руке у меня вся… шелковая… Я ничего не понимаю, ничего. Оговаривает девка, Витю Бера, или нет… ты веришь мне, Ави?».
Ави-Шура молчал, только кивал Беру, что, конечно, верю тебе, Витя, переключая скорость, управление все еще было ручное тогда в машинах. Не смеялся, Шура, и не улыбался, был серьезен и собран, вот такой молодец. Он включил радио и под щемящую и томительную песню «Отель Калифорния» и бурный шум безумного ночного иерусалимского дождя они, повернув направо на проспект Эшколя под красный свет, домчали до четырехэтажного дома Бера в начале улицы Ям Суф. «Кто исполняет, не знаешь, Шур? Никак не запомню», сказал Бер. «Группа Иглс», сразу сказал ему Шура, это и другие подобные названия из музыкального ряда ему подсказывала жена, чтобы она была здорова. «Поверишь, все время забываю», признался Виктор. Согнувшись, он вылез из тесной коричневой «субару» Шуры, со словами «спасибо, друг, не забуду никогда» и пошел наискосок через двор, по черному от воды асфальту, к освещенному подъезду своего дома частой неровной походкой стареющего мужчины в силе.
Потом Шура долго не встречал Бера, да и, если честно, не искал его общества. До него дошли смутные слухи, что все в порядке у Бера, что он договорился с младшим сержантом Диклой Вершовски и все уладил, молодец какой. Но подробностей Шура не знал и знать не хотел, как и всегда. Не мое дело, не хочу знать, нет сил на это, таков был его нерушимый жизненный девиз, который он нес уже много лет в себе и на себе. И нечего сплетничать, как бы не зудел язык и злословить. Уладил и уладил, и молодец, Витек.
В половине седьмого пришли девушки за ними в магазин, идти в кино. Маша пришла с подругой по работе. Подругу звали Ора, у нее были ярко зеленые глаза, веснушки на лице и какая-то умопомрачительная гибкость в движениях тела. Ей было 20 лет от роду. Отец ее был фермером, управлял трактором. Улыбка у нее была загадочная для всех вокруг. Просто с ума сойти, какая она была, эта Ора. Мальчик, бело-розовый, озорной и кудрявый, выпустил стрелу из своего лука, и она без усилий попала точно в цель, в грудь этого быстро и сразу поглупевшего Авиеля-Шуры. В этот вечер купидон был удачлив, второй его выстрел был также точен, он тоже попал в цель. Известно, что такие точные попадания этого озорного мальчика остаются очень надолго, возможно, навсегда. Ора неожиданно оступилась на ровном месте и закашлялась, Маша вовремя поддержала ее и не дала упасть. Ави-Шура, облокачиваясь правой рукой о стену, достал левой рукой с полки зарубежной литературы блекло-фиолетовый букет лизиантусов, купленный им за час до этого в цветочной лавке на улице Шлом Цион Амалка возле колониального магазина Эзры Коена у русской небольшой чудной красотки, растерянной после приезда из Москвы специалистки по икебане, и хрустя оберткой не очень ловко вручил его девушке. Та смутилась, сильно покраснела, опустила лицо долу и чуть ли не заплакала, или это показалось Шуре. Впрочем, не важно. Они встретились, их познакомили. Дальше получится, как получится. И это все.
«Русская» цветочница сказала Шуре на прощание, чтобы заходил еще, «сделаю вам скидку как земляку» и покраснела как маковый цветок. Еще женщины умели тогда краснеть (несправедливое и неверное утверждение недалекого старичка), хотя и тогда, надо сказать, в дождливом феврале 1978 года, они эти женщины знали, выучили наизусть, много и твердо истин о любви и дружбе.
Решили пойти на «Таксиста», Йоав настоял. Там был также только что вышедший в прокат фильм про израильских подростков «Эскимо-Лимон», под названием. Бешеный успех, километровые очереди. «Почему нет, Йоав? — спросила Маша, — не понимаю тебя». Эрлих был терпелив с нею и с ее желаниями, но тверд. «Давайте потом, не для меня, невозможно, этот новый вульгаризм, вольница, все можно делать и показать, терпеть всего этого не могу, «Таксист» не хуже, опять же Де Ниро, и очереди нет, а ребятам все равно».
Этот Де Ниро занимал мысли и воображение Йоава, что бывало нечасто. Шура рассеянно закивал, что, да, все равно что смотреть, главное с кем. Ора, кажется, не все понимала из происходящего и тоже согласилась. Она была растеряна. Ко всему, она выглядела как несовершеннолетняя. Это занимало Шуру, хотя и не слишком, ему было по большому счету все равно. Пошли на «Таксиста» большинством голосов благо все было на одном пятачке, только дорогу между кинотеатрами перейти, 12 шагов и все. Йоав принес всем шоколадного мороженого, обсыпанного орешками. Он платил не оглядываясь, вечер был его и Шуры.
Мороженое пришлось, кстати. Купить его была очень верным решением и, главное, своевременным. Сахар и охлаждение были необходимы. Шура обожал в Питере подобные батончики за 22 копейки, и это шоколадное в целлофане было ничуть не хуже. Со вкусом еды из прошлого борьба бесполезна, она не нужна, потому что она остается с людьми до последнего вздоха. «У Светы много достоинств, но главное достоинство ее в том, что она не говорит по-русски», сделал комплимент девушке Йоав обычно тактичный и ненавязчивый человек. Комплимент получился так себе. «Все она понимает, просто стесняется разговаривать», поправила мужа Маша. Ора, как казалось, никак не отреагировала на эти фразы. Имя Света ей тоже нравилось. Если Маша сказала правду о ее понимании русского, а Маша сказала правду, то здесь с этой барышней возникала некая тайна. У каждой женщины имеется тайна, если верить известным и многоопытным ловеласам.
Весь фильм, достаточно сложный и путаный, Шура просидел, не поняв ничего из того, что происходило на экране. Мотивы поступков героев были ему непонятны. Он мало чего запомнил, разве что гребень из волос посредине головы главного героя и медленно и неумолимо надвигающееся на него безумие. Он с малых лет боялся сумасшедших. Мать ему говорила, что все болезни заразны, а безумие больше всего заразно. Потом она ему эту великую местечковую мудрость сказала, научила ребенка народ свой уважать.
У матери Шуры была родственница, специалист по языкам Северного Кавказа, красивая, милая женщина, которая сошла с ума во время блокады Ленинграда. Она обезумела на почве голода. Ее звали Рива. Выжила она благодаря ухажеру, начальнику отделения милиции, который много лет был безнадежно влюблен в нее. Рива эта простояла всю войну с жезлом регулировщика в полушубке и ушанке, получала паек, но этому хорошему человеку так и не уступила. Она была упряма, верила в любовь, так и говорила. Потом после войны ее звали обратно в университет. Она устроилась в столовую подавальщицей, поближе к еде. Она приходила в гости к Симховичам, мать ее всегда кормила, ела она очень медленно, взвешенно, думала о еде. Смотреть на все это было невозможно. Мать смотрела. Она сидела рядом с нею, нарезала хлеб, подливала суп, гладила ей руки, успокаивала.
Рива обожала маленького Шуру, обещала научить его говорить по-лезгински. «Лезгины, о, лезгины, они гордецы», говорила она Шуре и восторженно смеялась, можно сказать, как умалишенная. Мать не была властной, жадной, но зато была очень упрямой, как и эта Рива. Они были с нею земляки, а Шура подозревал, что и родственницы. Но мать не признавала родства. Мать выразительно показывала рукой, чтобы ребенка увели из комнаты сейчас же. Шура уходить никуда не хотел, плакал, ему было 4 года, он хотел разговаривать и играть с тетей Ривой. Мать была непреклонна. Потом Рива пропала, перестала к ним приходить. Мать ходила, выясняла, добивалась в милиции поисков пропавшей, но все было безрезультатно. Как в воду канула женщина. Ухажер ее, тот самый милицейский офицер, тоже Риву искал, горевал, но никаких следов эта Рива не оставила. Ничего.
Уже в Иерусалиме Шура спрашивал мать, «а почему ты всегда так настойчиво убирала меня от Ривы?». Мать, Мирра Соломоновна Симхович, сидела за столом и читала какой-то измятый журнальчик, завалявшийся в багаже. Шура с удивлением прочел название журнала «Спортивные игры», мама его всегда могла сказать или сделать что-либо неожиданное. Например, она не ела грибы ни в каком виде и в доме их не бывало, разве что изредка она жарила лисички. «У нас в Окунявах не ели грибов», она жила по правилам своих Окуняв и в Ленинграде, и в Иерусалиме. Мать отвернулась от окна с зеленым пейзажем в нем и сказала: «Разве ты не знаешь, что все, абсолютно все болезни, заразные, а безумие особенно заразно, удивляюсь тебе, мальчик». Мать называла его мальчиком. «Что ты говоришь, мама, кто тебя этому научил?». Мать покачала головой и раздельно назидательно сказала: «У нас в местечке Окунява, ах, все это знали, там, знаешь, тоже умные люди были, один даже стал профессором в Минске, так что уважай мнение народа, все болезни заразны, мальчик».
Перед камерой проехал в инвалидном кресле дядя невесты. Он был весел и оптимистичен, как и полагается быть гостям на свадьбе. Он был генералом резерва, человеком с суровым собственным мнением, большим темпераментом, большим израненным телом и невероятной судьбой. Он был родным братом мамы Оры, красивой, тихой, даже кроткой женщины, которая выглядела сестрой своей дочери, а не матерью. Дядя был ее полной противоположностью, во всех смыслах, хотя в юности они производили на окружающих впечатление полных близнецов. Дядю звали Амрам. Он командовал округами, штурмовыми бригадами и схожими подразделениями, чем он только не командовал. Всегда шел в наступление первым и говорил подчиненным, «все идут за мной» и добавлял любимое «мало и быстро думаем, а лучше так, несемся налегке, только атака, парни. За мной!». Он не объяснял ничего, сами должны понять, чего тут понимать, когда только атака. Это была его военная концепция, единственная, хотя он и был коварен и опасен как боевой слон. Или лев. По слухам, достоверным, когда он заходил, привычно топая, на заседание штаба округа, как распряженный огромный конь, офицеры бледнели и вставали по стойке смирно. Офицеры его были опытные, битые в боях, других он не знал и в упор не видел, повидавшие все на свете бойцы. Но вот вытягивались и бледнели.
Во второй половине жизни, то есть после 50-ти существенных лет, Амрам начал мощно набирать вес, несмотря на подвижность, нагрузки и бешеный расход энергии. Ел он как прежде очень много, организм был у него уже другой. Он пытался, как это было здесь издавна принято, заняться политикой после ухода из армии, считая, что невероятная популярность, у солдат всех возрастов, существенно поможет ему в карьере. Ошибки свои он совершал быстро и не жалел о них. Не гордился ими, но и не жалел ни о чем. Суета и борьба в политической жизни была, тем не менее, нешуточная, невообразимая, даже в плен никого никто не брал, каждая ошибка наказывалась кровью буквально, и, Амрам, кажется, впервые в своей жизни потерял интерес, увял и всю эту, как он называл, «крысиную возню мышей», оставил, обиделся на весь мир, ушел, разозлился и немедленно во время субботнего обеда с детьми получил тяжелый инсульт.
Амрам, если это еще не было сказано выше, вообще, был хорош на все времена. Молодой с коком светлых волос по тогдашней моде, был просто неотразим. Сестра его, мать Оры, тоже была красавицей, вся семья Озер, все без исключения были хороши собой, включая Ору-Свету. Она была краше всех, конечно. Красота важна в этом мире, другие люди это заметили и подчеркнули, что, да, спасет. А вот поди ж ты, Амрама, красота не уберегла.
Он, который был трижды ранен, который носился за федаюнами по пустыне в 40-градусную жару и ледяной ночной холод в Негеве, выносил на плечах раненого солдата, изнемогая от упадка сил и полного обезвоживания, потерял способность ходить, говорить и просто жить. Амрам был в полном сознании. Все-таки он был настоящим героем, командовал фронтами во время всех кампаний, удачливо не смотрел по сторонам, имея перед собой одну цель — победу. Лучшие врачи не только Израиля, но и Европы боролись за его здоровье. Святые раввины истово молились за него по всему миру. Но есть такие болезни, с которыми не может справиться никто, даже святые. Есть то, что сильнее жизни или того, что от нее остается, даже если это жизни супергероев. Амрам теперь мог передвигаться в кресле-каталке, сознание его было с ним, и, что важно, он мог говорить, его понимали. «Теперь они все могут быть довольны», — так он сказал, начав говорить. Он имел ввиду не только врагов Израиля и своих недругов в стране, которых было очень много.
Перед свадебной камерой, он предстал бритый, неблагополучный, коротко стриженый, похудевший килограмм на 30, улыбающийся, в рубахе без галстука. Коляску его толкала жена, рядом с которой шел внимательный, аккуратно одетый помощник, тот самый раненый, которого Амрам сам с пулей в легких, когда-то вынес на плечах из боя. Все все помнят, как известно. «Благословение, любовь и согласие, — сказал Амрам искренне в камеру, — и счастья любимой Оре и ее мужу». Подарок на свадьбу он сделал очень щедрый, был состоятельным и не жадным человеком. Улыбка у него осталась та же, что и прежде. Некоторым людям при виде его улыбки даже сейчас даже в инвалидном кресле становилось буквально не по себе, и не только врагам, кстати. Он сделал прощальный жест рукой и выехал из кадра вместе со всей свитой. Больше Шура его не видел, он вскоре умер несмотря на усилия врачей. Помолимся за него. В генеральном штабе, несмотря ни на что, несмотря на противоречия, скандалы, обиды, уход Амрама почтили минутой молчания. «А ведь мог бы еще жить да жить», — фальшиво вздохнул его главный противник по генштабу, которому Амрам некогда в молодости сломал челюсть. За дело. «Все самомнение его, эго непомерное, эх», добавил он. Если бы Амрам был при этом, то этот человек дышал бы через раз и с искаженным лицом смотрел бы в пол. Но Амрам не был при этом. Он, вообще, не был. Он ушел.
Был такой легендарный снимок, 20-летний с коком легких светлых волос, улыбающийся комроты Амрам Озер, в шотландском крупной вязки свитере с высоким воротом, выходит после ранения из ворот иерусалимской больницы Хадасса, что на горе Скопус. Его встречают мама, сестра, командующий фронтом и какие-то люди с радостными лицами. Шуре этот человек очень нравился, казался ему неким эталоном чести и мужества. Он запомнил Амрама именно таким.
В пятницу Йоав встретил Шуру на распахнутом входе своим самым сильным взглядом. На фоне вялого дождя и слабого утреннего света, Симхович, в своей невероятной куртке без воротника, веселый и расслабленный с утра, Шура выглядел юношей с картины малоизвестного художника флорентийской школы. Все художники этой школы того давнего времени были хорошими, плохих просто не было Он желал легко поговорить с Йавом, но просто не успел ничего сказать. В магазине появился Равив. Просто некуда деться, подумал Шура неприязненно. «Зачастили вы к нам, чем обязаны?» спросил Йоав. Его внешний вид не выражал никаких чувств.
На этот раз Равив показался Шуре осанистым и солидным взрослым дядькой. Он был оживлен и весел. Актер он был никудышный, но забавный. «Мне понравилась моя публикация, совсем неплохо, и разумно изложено, а вы что скажете, господа?» — почему-то чужое мнение было важно этому самодовольному, уверенному парню. Большинству людей важно чужое мнение, но Равив, казался, Шуре совсем другим, не из большинства. «Достойно, сэр, вполне соответствует», — Эрлих очень редко хвалил кого-нибудь так, да еще в глаза, Шура очень удивился. Йоав был бесспорно честным и искренним человеком, таким он виделся Шуре. Изредка он позволял себе поступать по ситуации, против течения он бы любой ценой не пошел. Равив не сумел сдержаться и заулыбался от похвалы, как дворовый сытый кот с мордой шире плеч. Он перевел свои на выкате желудевой окраски глаза на Шуру, а ты, мол, что скажешь, парень? «Мое мнение не имеет значения, зачем вам?! Но так, как рядовой читатель, скажу, что мне понравилось, Равив», Шура не сказал, что также «как и Йоаву мне понравилось», его научил Лен когда-то ни на кого в таких делах не ссылаться. «У всех разные причины для мнения». «Ссылки двусмысленны, имей ввиду, Шура, убеждай без чьей-либо помощи, все сам», Лен был, конечно, прав, как выяснил Шура позже. Да и не нравился ему этот Равив сильно, категорически не нравился, что его нахваливать? «Драматургия по-моему несколько хромает», добавил он вслед похвале. Шура не мог с собой бороться и справляться.
Равив, казалось, все и всех видел насквозь. Может быть, так было и на самом деле, точнее не сказать.
Ни к кому не обращаясь, он сказал, «а вы слышали, Мухамед Али летит в Москву летом, с Леонидом Ильичем поговорить, страну посмотреть, он ведь по взглядам социалист, их человек…» Проследить за ходом мысли этого необычного парня было невозможно. Хотя ничего просто так он не произносил.
Эрлих, продолжая проверять какие-то цифры в квитанциях, не поднимая головы, нейтральным голосом сказал, «давно Леонид Ильич не обменивался мнениями с боксерами тяжеловесами по вопросам международной политики и не обсуждал вопросы мира и социализма с ними. Ну, вот, поговорили, обменялись мнениями, а теперь, дорогой Мухамад, пожалуйте, к столу, поедим чем Б-г послал, выпьем стопку-другую, немного вам можно, конечно? Конечно, можно! И товарищ Павлов с нами, наш спортивный руководитель, Сережа, присоединяйся».
Эрлих был очень убедителен, похож. Артистичен мужчина. А так и не скажешь, не узнать, на лбу не написано. Он попал в точку, потому что Равив скривил лицо, как бы в улыбке, почти соединив свои весомые щеки у носа, но подозрительный косой взгляд выдал его немедленно. Он сам любил подшучивать над людьми, но очень не любил, когда это проделывали с ним.
— В Москве готовятся к Олимпиаде, да и Али этот прогрессивный борец за социальную справедливость, против войны во Вьетнаме шумел, был наказан, вот вам и весь секрет, ко всему великий боксер, чемпион мира, очень любят в Союзе таких деятелей, — объяснял Равив, как бы оправдываясь. Он почти защищался, что так не совпадало с его образом. Перед кем ты оправдываешься, парень? Перед разнорабочим, перед торговцем книгами, ты что! Этот вопрос ему было некому задать, но вопрос тем не менее оставался.
— Вообще, тут есть некое несоответствие, Равив. Али ваш расист, антисемит, ненавистник великой Америки, есть вопросы к его приглашению в страну победившего социализма. Или их нет? — Эрлиху был очень интересен ответ. Равиву вся эта ситуация не нравилась. Он собрался с силами, приосанился.
— Ответ прост. Все уходит в сторону, если приглашенный гость официально за идеи мира и социализма, Али — гениальный боец, очень популярный в мире, почему нет? У каждого могут быть недостатки. Потом поглядите на Фишера, несмотря что полу еврей сам, антисемит невероятный, говорит, что никто 6 миллионов иудеев не убивал и прочее, а они его ценят и играют с ним, потому что гений, им нужный, проблемный, но им не по силам. В Союзе это мелочи, подумаешь расизм, эка невидаль, антисемитизм в мире доллара очень популярен, никому это не мешает, партия, империя и идеи марксизма, главное, а если гость за них, то все что может помешать просто зачеркивается или забывается, это же ясно, — Равив объяснял, торопился говорить, он, что называется в шахматах, проигрывал темп, уступил «книжникам», ход, иначе говоря. Кого-то этот Равив очень Шуре напоминал своими разговорами, внешним видом и одеждой, которая относилась к разряду того, что называется «полюбите меня таким как есть». Шура даже боялся продолжать думать про него.
Появилась из мелкого дождя покупательница, средних лет дама в дождевике, «у вас есть «Хижина дяди Тома», товарищи?». Звук ее голоса побеспокоил разговор о визите шумного, крикливого и действительно великого бойца в Москву. Равив с досадой остановил свой разумный монолог, запоминая ход мысли и ее направление, чтобы потом продолжить. «Вы же знаете, что Али при рождении имел имя Кассиус Клей, потом он резко на раз сменил религию и стал мусульманином по имени Мохаммед Али. Думаю, что ему можно все, ему многое можно, потому что он талант, однако. С Шатковым нашим ленинградским дрался на Олимпиаде в Риме, в возрасте 17 лет…
— Победил, как я понимаю? — Эрлих действительно не знал, этот спорт был вне его интересов.
— О чем вы говорите, в одни ворота. Геннадий Иванович наш, тоже великий боец, кстати, не был полутяжем, отстоял три раунда, не падал, но шансов у него не было.
(продолжение следует)
