ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Гид рассказал историю о двух пламенных феминистках, которые от протеста перешли к активным действиям. Они притащили лестницу, прислонили её к Давиду, и одна из них взобралась наверх, к самому фаллосу, с молотком и зубилом, чтобы навсегда избавить человечество от этой непристойности. Как рассказывал гид, лестница зашаталась, героическая феминистка уронила молоток на ногу своей комрадши, а вслед за ней полетела сама, сломав правую руку, которой намеревалась отколоть гадкое оскорбление.

Александр Матлин

АМЕРИКАНЕЦ МАЙКЛ ГРОСС

(продолжение. Начало в № 1/2026 и сл.)

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ТОГДА

23

Со школьных подростковых лет Мише запомнились картинки из учебника географии. Они изображали Египетские пирамиды, гейзеры в парке Йеллоустон, Мёртвое море, на поверхности которого лежал человек, читающий газету, Римский Колизей с отломанным куском стены, и ещё какие-то чудеса света. Поверить в их реальность нормальный человек не мог. Конечно, они на самом деле не существовали, а в учебник их поместили просто для развлечения школьников. И вот теперь Миша глядел на этот нереальный Колизей и щипал себя за руку, чтобы убедиться, что это не сон. И что он действительно находится в Италии, а главное — за пределами Советского Союза, что было ещё невероятнее.

На третий день пребывания в Риме Миша разыскал Лёвку Зайдмана, который обитал здесь уже больше полугода. Лёвка просился в Америку, но Америка его не принимала, так как Лёвка в прошлом состоял в партии. Америка не пускала к себе коммунистов. Очевидно, ей хватало своих. Лёвка обижался на вопиющую несправедливость страны, в которой ему хотелось жить, писал жалобы и клялся в своей ненависти к Советской власти. Это не производило впечатления, Америка оставалась непреклонной. Миша сочувствовал Лёвке, но втайне злорадствовал. Он гордился тем, что сохранил чистоту совести и не унизился до вступления в партию ради карьеры, как это делали почти все его институтские друзья.

В Риме находилась организация под названием Хиас, решавшая судьбы эмигрантов, таких как Миша Гройсман, покинувших Советский Союз, но ещё не доехавших до места назначения. Никто на знал, что значит её магическое название, но все перед ним трепетали. Всемогущий Хиас выдавал деньги на пропитание и квартиру на время пребывания в Риме. Он же решал, кого в какую страну можно пустить, и если в Америку, то в какой город. В Хиасе эмигранты должны были заполнять какие-то туманные анкеты и отвечать на вопросы, таившие в себе угрозу или провокацию.

Самым коварным был вопрос «Почему вы уехали из Советского Союза?» Cоветские эмигранты относились к нему со священным страхом. Считалось, что от ответа на этот, казалось бы простой вопрос, зависит их дальнейшая судьба. Толпившиеся часами в приёмной Хиаса в ожидании своей очереди, они горячо обсуждали как нужно правильно отвечать на этот вопрос. Это было непросто. Например, ответ «Я бежал от нищеты» натыкался на неожиданный вердикт: «Материальные затруднения не могут быть основанием для того, чтобы впустить вас в Америку (Канаду, Австралию) в качестве политического беженца». Наивный ответ «Бежал от антисемитизма» встречал скептический комментарий: «Вы получили высшее образование, работали по специальности, получали продвижение по службе — о каком антисемитизме может идти речь?» Наконец, если человек заявлял, что он просто «ненавидел советский коммунистический режим», то ему деликатно возражали: «Но вы же состояли в комсомоле, ходили на демонстрации и митинги в поддержку режима, не так ли?»

Говорили, что единственный ответ на вопрос «Почему вы уехали из СССР?», который не вызвал возражений, дал один скромный бухгалтер из Бобруйска. Он написал в анкете;«В связи с представившейся возможностью».

Лёвка в конце концов понял тщетность своей борьбы за Америку и переключился на Австралию. Австралия была более терпимой к идеологическим извращениям прошлого, таким как членство в коммунистической партии. Но оформление документов в эту добрую страну удлиняло Лёвкино пребывание в Италии по крайней мере ещё на полгода. Похоже, его это не беспокоило. За долгие месяцы он освоился с жизнью в Италии, научился чуть-чуть говорить по-итальянски и разбогател, торгуя советским товаром. Он скупал у прибывающих эмигрантов их шкатулки, матрёшки, икру в банках, фотоаппараты и прочий дефицит и продавал это по своим секретным каналам. Он изучил рынок, знал сколько за что можно было выручить и, соответственно, сколько имело смысл за это платить. Из верноподданного коммуниста Лёвка в одночасье обратился в частного предпринимателя, усвоившего основной принцип свободного рынка: покупай дешевле, продавай дороже.

Лёвка купил у Миши весь его дефицит, дав, по старой дружбе, хорошую цену, при которой он ничего не зарабатывал. Во всяком случае, он в этом уверял Мишу. Всё так же отдавая дань старой дружбе, он за двести долларов продал Мише машину. Где он её взял, было загадкой, но Мишу это не интересовало. Иметь свою машину или, хотя бы иметь возможность водить машину было его недосягаемой мечтой. Он научился водить ещё будучи студентом. Это было частью обязательной программы военной подготовки. Но шансы порулить выпадали редко. Готовясь к отъезду из Советского Союза, Миша, по собственной инициативе, пересдал экзамены по вождению и получил новые права, которые, несмотря на своё отечественное происхождение, почему-то хвастливо именовались «международными». И вот теперь неожиданно реализовалась его мечта: он стал владельцем машины.

Это была очень странная машина непонятного происхождения — то ли венгерского, то ли испанского. Номерные знаки были немецкими, значит машина была когда-то зарегистрирована в Германии, хотя понятие регистрации вряд ли было к ней применимо. Какие-то пожелтевшие листки бумаги, которые притаились в «бардачке» и, возможно, могли считаться документами, были по-арабски. Кузов машины был измят и исцарапан. Одометр показывал пробег меньше двадцати тысяч километров — почти как у новой машины. Мише объяснили, что у некоторых машин одометр показывает только пять знаков. Когда пробег достигает ста тысяч километров, он опять начинает с нуля. Поэтому сколько на самом деле прошла эта машина — 120 или 220 тысяч километров — можно было только догадываться. Но самое удивительное в этой машине было то, что она заводилась и довольно бойко двигалась.

Первые дни Миша, упиваясь процессом вождения, ездил по окраинам и близким пригородам Рима. Он периодически останавливался, парковался, разворачивался, в общем — осваивал свою — свою личную! — машину и приобретал опыт вождения. Потом осмелел и стал колесить по всему Риму. И, наконец, решил отправиться в путешествие по Италии. Он предложил Лёвке составить ему компанию, но Лёвка отказался; он был слишком занят делами своего бизнеса. Ехать в одиночестве Миша не хотел. Ему нужен был компаньон, чтобы было с кем делиться дорожными впечатлениями и расходами на бензин.

Компаньоном стал тот самый бухгалтер, который уехал из Бобруйска «в связи с представившейся возможностью». Его звали Сёма Шапиро. Они познакомились во время долгих ожиданий приёма в Хиасе. Сёма понравился Мише. Это был немногословный мужчина-холостяк лет сорока, с насмешливыми глазами и мягкой, улыбкой, который всегда со всем охотно соглашался. Так же, как Миша, он уже прошёл все необходимые процедуры, установленные Хиасом, и теперь они оба были свободны до того момента, когда их отправят по назначению. Это ожидалось не раньше, чем через две недели. В отличие от Миши, Сёма Шапиро направлялся не в Нью-Йорк, а в Чикаго.

24

Несколько дней они готовились к путешествию — изучали карты, выбирали маршрут, запасались бутербродами и водой. Денег на рестораны и гостиницы у них не было. Спать предполагалось в машине, максимально откинув сиденья. Машину в целях безопасности решили ставить на ночь в кемпинге, коих в Италии, как выяснилось, было более чем достаточно.

В первый день путешествия они достигли Пизы и с восторгом воочию убедились в существовании знаменитой, с детства известной по картинкам, «падающей башни.» За небольшую плату они смогли подняться на самый её верх и побродить по плоской, пугающе наклонённой крыше. Их удивляло то, что на башню, которая вот-вот могла рухнуть, пускали публику.

Вечером Миша и Сёма съели свои бутерброды с колбасой и отправились на ночёвку в кемпинг, который находился где-то между Пизой и Флоренцией. На въезде в кемпинг в сторожевой будке за окошком сидел скучающий молодой человек с серьгой в ухе, которому Миша протянул две тысячи лир — положенную плату за один день стоянки. Но тот деньги брать не стал, а сказал только:

— Пасапорте.

Ничего похожего на паспорт ни у Миши, ни у его компаньона на было. Советский паспорт вместе с гражданством у предателей родины, уезжавших в Израиль, отбирали, за что надо было платить приличную сумму размером примерно в три Мишиных месячных зарплаты. Взамен выдавалась так называемая выездная виза, то есть разрешение покинуть свою благословенную родину. Она представляла собой сложенную втрое бумажку бледнорозового цвета с фотографией Миши и текстом по-русски. Это был единственное официальное удостоверение личности, с которым Миша покинул Советский Союз, и он с готовностью предъявил его стражу кемпинга. Повертев визу в руках, страж вернул её Мише со словами:
— Но. Пасапорте пер фаворе.

Дальнейший диалог происходил по-английски, на единственном общем языке, который оба собеседника мучительно из себя выдавливали.

— У меня нет паспорта, — сказал Миша. — Это и есть мой паспорт.

— Я не понимаю, что здесь написано.

— Я могу перевести, — предложил Миша.

— Не надо. Может быть, у вас есть какой-нибудь ещё документ?

— Нет. Это хороший документ.

Миша подумал о своих водительских правах, но решил их не предъявлять, чтобы не затмевать важности выездной визы.

— Ну, хорошо, придётся зарегистрировать вас без паспорта, — сказал молодой человек со вздохом и приготовился записывать. –. Ваше имя?

— Гройсман Михаил Исаакович.

— Национальность?

— Еврей.

— Что?

— Еврей, — повторил Миша. — Джуиш.

Это был простой вопрос, и Миша за свою жизнь привык на него отвечать автоматически.

— Не понимаю, — сказал молодой человек. — Какая у вас национальность?

Очевидно, слово «Джуиш» было белым пятном в его английском словаре. Миша напрягся и, к своему удивлению, вспомнил, как это слово звучит по-итальянски.

— Израелитико, — сказал он.

Услышав это, молодой человек обрадовался чрезвычайно.

— Ага, теперь понятно! — заговорил он. — Так бы сразу и сказали. Вы из Израиля, конечно, как же я сразу не догадался.

Он повернулся к висевшей у него за спиной карте и стал тыкать пальцем в Израиль, приговаривая:

— Вот вы откуда! Из Израиля! Я очень люблю Израиль!

— Нет, — сказал Миша. — Я не из Израиля.

Молодой человек оторопел

— Погодите, — сказал он, уняв приступ радости. — Вы сами только что сказали, что вы Израелитико.

— Да, — с достоинством отвечал Миша. — Я Израелитико. Джуиш. Но я не из Израиля.

— Ничего не понимаю. — Молодой человек начал раздражаться. — В какой стране вы родились?

— В Советском Союзе. В России.

— Ну, так бы и сказали. Значит вы русский!

— Нет, — сказал Миша, которого впервые в жизни назвали русским. — Я не русский. Я еврей. Израелитико, по-вашему.

— Послушайте, — сказал молодой человек, и в голосе его звучала мольба. — Я, например, родился в Милане. Значит, я итальянец, правильно? Мой друг Назри родился в Ливане, значит, он Ливанец. А где вы родились?

— В Москве.

— В какой стране Москва?

— В Советском Союзе.

— Значит вы русский, правильно?

Миша тоже начал раздражаться, не понимая, чего от него хочет этот глупый итальянец. Он сказал, непроизвольно повышая тон:

— Сколько можно объяснять! Я же сказал, что я не русский. Я еврей.

Тут неожиданно вмешался тихий, неразговорчивый Сёма, который до сих пор молчал.

— Эй, начальник, послушай, чего тут не понятного! — закричал он по-русски. — Тебе же человеческим языком объясняют, что мы евреи. Ты что, живого еврея не видел?

Молодой человек на несколько секунд замолчал, остолбенело раскрыв рот. Потом сказал «моменто» и стал куда-то звонить по телефону. Говорил он долго и громко, возбуждённо жестикулируя. Потом положил трубку и сказал:

— Мой босс не велел пускать вас в кемпинг. Он думает, что вы террористы. Гудбай. Аривидерчи.

Он захлопнул окошко.

… Ночевать пришлось на обочине, а точнее — на полянке, примыкавшей к дороге. Выспаться или, хотя бы, просто вздремнуть не удалось. Всю ночь Миша ворочался, пытаясь вписать своё тело в форму откинутого сиденья, и безуспешно отбивался от комаров. Утром оба согласились на этом закончить путешествие.

25

До возвращения в Рим впереди оставался целый день, и они решили заехать во Флоренцию — просто чтобы «отметиться». Не останавливаясь, они проехали по городу, потом стремительно пробежали по галереям Уффици и Питти, потратив на каждую не более получаса. И, конечно, они не могли упустить возможности посмотреть на подлинного Давида, создание бессмертного Микеланджело, выставленного в галерее Академии. У подножия Давида они увидели группу советских туристов и задержались, чтобы послушать их русскоязычного гида. Он рассказывал не столько о творении гениального художника, сколько о той немыслимой буре эмоций, которые вызывал Давид. И даже не столько он сам, сколько его детородный орган, изваянный с предельной реальностью, достойной великого мастера.

Эта часть тела, в которой ни Миша, ни Микеланджело не видели ничего предосудительного, оказывается возмущала определённую категорию женщин. Они считали её (скорее, его) оскорблением всех женщин планеты. Он вызывал негодование и нескончаемый поток письменных протестов, петиций и угроз. На Давида требовали надеть брюки или хотя бы трусы. Или, на крайний случай, заклеить это безобразие традиционным фиговым листком. Все протесты и петиции разбивались о непреклонный мраморный фаллос.

Гид рассказал историю о двух пламенных феминистках, которые от протеста перешли к активным действиям. Они притащили лестницу, прислонили её к Давиду, и одна из них взобралась наверх, к самому фаллосу, с молотком и зубилом, чтобы навсегда избавить человечество от этой непристойности. Как рассказывал гид, лестница зашаталась, героическая феминистка уронила молоток на ногу своей комрадши, а вслед за ней полетела сама, сломав правую руку, которой намеревалась отколоть гадкое оскорбление.

Миша обратил внимание на странную реакцию, которую эта история вызвала у советских туристов. Они не смеялись и даже не улыбались. Их лица оставались серьёзными, с печатью строгой дисциплины. Миша и Сёма, наоборот, расхохотались, и Миша громко сказал;

— Допрыгалась, родимая. Туда ей и дорога.

Услыхав русскую речь, туристы разом обернулись и в их глазах замелькал испуг. Не сговариваясь, вся группа быстро пошла прочь, не обращая внимания на гида, который бросился за ними вдогонку. Миша понял, что это, очевидно, была делегация каких-нибудь депутатов верховного совета или заслуженных учителей, членам которой категорически запрещалось вступать в контакты за пределами Советcкого Союза, а тем более в капиталистической стране, где человек, говорящий по-русски, считался врагом и провокатором.

… Домой в Рим возвращались не спеша и не самым коротким путём, избегая платных дорог. Сёма не водил машину, поэтому его искренне восхищало Мишино шофёрское мастерство. Мише, в свою очередь льстило признание его заслуг.

— Сёма, — говорил он тоном эксперта, когда дорога шла под уклон. — смотри, как надо экономить бензин.

Он переводил рычаг коробки передач в нейтральное положение, выключал двигатель, и машина беззвучно катилась под гору. Когда она разгонялась чрезмерно, Миша притормаживал. У подножия горы он включал зажигание, ставил четвёртую передачу и плавно отпускал сцепление. Машина заводилась, и путь продолжался под аплодисменты Сёмы. Дорога была холмистая, пологие спуски порой тянулись на два — три километра, так что экономия бензина выглядела впечатляюще.

На очередном таком спуске с горы, когда скорость перевалила за сто километров в час, а конца склона ещё не было видно, Миша притормозил. Точнее, он хотел притормозить, но педаль тормоза под его ногой безвольно провалилась. Тормоз более не существовал. Миша почувствовал, как его спина покрылась холодным потом.

— Ты что-то чересчур разогнался, — заметил наблюдательный Сёма.

Миша не ответил. Несколько секунд он лихорадочно пытался сообразить, что делать, затем трясущейся рукой с усилием воткнул четвёртую скорость. Машина дёрнулась, взвыла и пошла немного медленнее. Перейти далее на более низкую передачу при такой скорости оказалось невозможным. При каждой попытке двигатель выл, скрежетал и, казалось, вот-вот развалится. От сцепления пошёл запах дыма. Машина продолжала бесконтрольно катиться под гору. Впереди показался перекрёсток со светофором. Свет был красным, и по главной, поперечной дороге нёсся плотный поток машин, в основном, гигантских грузовиков. Миша понял, что до смерти оставались считанные секунды.

— Что ты делаешь! Остановись! — закричал Сёма!

Машина продолжала катиться, и до перекрёстка оставалось уже не больше двадцати метров.

— Миша, стой! — истерически вопил Сёма.

В последний момент Миша увидел дерево, растущее рядом с дорогой. Это был шанс на выживание, и он, зажмурившись, крутанул руль вправо…

… Скорая помощь в сопровождении полиции прибыла с такой скоростью, словно они специально стояли поблизости в ожидании аварии. Сёма был без сознания, но серьёзных, внешне заметных увечий на нём не усматривалось. Миша ударился грудью о руль, был в сознании, но в состоянии шока, и плохо понимал, что происходит и что за люди хлопочут над ним и над Сёмой. Обоих отвезли в больницу в Риме. Сёма вскоре очнулся, застонал от боли, и его начало рвать. Миша постепенно пришёл в себя. Врач, говоривший по-английски, объяснил Мише, что произошло и что он счастливчик — отделался легкими ушибами, никаких серьёзных травм. Грудь поболит и пройдёт, главное — рёбра целы. Часа через три его отпустят домой. У Сёмы дело обстоит хуже — сильное сотрясение мозга, два перелома, вывих плеча.. Его придётся оставить в больнице на несколько дней.

26

… Утром, едва проснувшись, Миша помчался в больницу. Сёма лежал в кровати неподвижно, как кукла. Его голова и правая рука были забинтованы, и весь он был опутан какими-то трубками и проводами. Он улыбался.

— Привет, Сёма! — сказал Миша. — Как дела?

— Прекрасно, — отвечал Сёма. Голос у него был слабый, и он время от времени морщился от боли. — Я ничего не помню, но мне рассказали, что случилось.

— Что же тебе рассказали?

— Что нашу машину занесло, и мы ударились об дерево.

— Хорошо, давай считать, что так оно и было. А тебе рассказали, что стало с машиной?

— Ничего.

— Как ничего?

— А так. Ничего от неё не осталось. Всмятку.

— А как ты себя чувствуешь?

— Замечательно, — сказал Сёма, застонав. — У меня сотрясение мозга. Это хорошая новость: значит, есть, чему сотрясаться.

— Чудесно, — согласился Миша. — Чем ещё можешь похвастать?

— Тем, что мой итальянский значительно улучшился. Теперь я знаю, как по-итальянски будет «клизма».

— Как?

— Клизма.

Пришла медсестра и что-то долго объясняла. По её извиняющемуся тону можно было догадался, что наступило время делать Сёме какие-то процедуры или тесты, и, значит, Мише пора освободить палату.

— Подожди, — сказал Сёма. — Скажи, как там дерево?

— Не понимаю. Какое дерево?— участливо спросил Миша, решив, что его друг всё ещё не оправился от сильного сотрясения и слегка заговаривается.

— То самое дерево. Мы его не сильно повредили?

— Дерево в порядке, — сказал Миша, наконец, поняв, о чём идёт речь. — Ты лучше беспокойся о своих мозгах.

— Ты что, не понимаешь? Это дерево спасло мне жизнь. Тебе тоже. Мы должны быть благодарны ему. Поливать и удобрять его каждый день.

Через два дня Сёму выписали. Он вернулся в свою комнату в Остии вполне здоровым, сохранившим память и чувство юмора. Его правая рука от плеча до запястья была забинтована.

Новость о Мишиной аварии достигла Хиаса. Вспыхнул скандал. В офис Хиаса зачастили полицейские и какие-то гражданские лица в хорошо сшитых костюмах и при галстуках. Расследование шло сразу по трём направлениям. Во-первых, это была машина, нигде не зарегистрированная, не застрахованная, не имеющая законного владельца и вообще непонятно как попавшая в Италию, то есть, попросту говоря, ворованная. Во-вторых — сам Миша, заявлявший себя хозяином машины, но при этом не имевший ни одного документа, подтверждавшего это заявление.

И, наконец, третье и самое ужасное: выяснилось, что Миша — человек без гражданства, без визы и без права проживания в Италии. Ладно, если бы только Миша, но за ним тянулся шлейф из сотен таких же, как он, нелегальных советских беженцев, поселившихся в Риме, в Остии и в Ладисполе. Всех их незаконно покрывал и содержал Хиас. Итальянские власти требовали немедленной высылки всей этой подковёрной шушеры, создававшей аварии на дорогах и перегружавших больницы. Для Хиаса это было бы катастрофой. Пришлось привлечь к помощи влиятельных общественных деятелей и политиков самого высокого уровня. В конце концов, при содействии двух американских конгрессменов, конфликт был улажен. Итальянские власти закрыли глаза на незаконных жителей.

После этого инцидента Хиас категорически запретил своим бестолковым клиентам покупать машины. На клиентов это не произвело впечатления; они привыкли жить в мире строгих правил и категорических запретов, которые существовали для того, чтобы их игнорировать. Те, кто умел водить, продолжали тайком от Хиаса покупать битые, изъезженные машины. Но Мишу это уже не интересовало.

Он попытался предъявить иск Лёвке Зайдману, всучившему ему негодную машину. Продавец должен отвечать за свой товар, считал Миша. Лёвка не разделял этого постулата. Разговор начался в дружеских тонах.

— Послушай, Лёвка, — говорил Миша, — я заплатил тебе двести долларов, почти всё, что у меня было. За такие деньги я ожидал получить хорошую, исправную машину. — Я тебе продал замечательный автомобиль, — хвастливо парировал Лёвка. — И всего за полцены. Ты должен сказать мне «спасибо».

— За что? За машину без тормозов?

— А ты что, хотел за двести долларов с тормозами?

— Сволочь ты, Лёвка! А ещё друг…

Разговор становился всё громче, потом перешёл в крик, и на этом закончился. Больше они никогда не встречались.

Неделю спустя, в Хиасе Мише объявили, что для него получена виза на въезд в США в качестве политического беженца, по-английски refugee. Так Миша впервые услыхал это магическое слово, которое стало прилагаться к его имени в следующие несколько лет.. Но имя уже было другим..

ЧАСТЬ ПЯТАЯ: ТЕПЕРЬ

27

Когда-то я лично знал Майка, правда не очень близко. По установившейся в России классификации, он не укладывался в понятия «друг» или даже «приятель». Скорее, просто знакомый. Это был среднего роста и средней комплекции шатен с оттенком в рыжину, с крупным носом и припухлыми губами, по которым легко угадывалась его этническая принадлежность. Лицо его обрамляла аккуратно подстриженная бородка с проблесками седины.

Мне он запомнился одной странностью, которая заключалась в отсутствии странностей. Вообще, людей без странностей не бывает. Или, скажем, почти не бывает. Те, которые попадаются, — это самая скучная публика. Я знал таких. Они, как правило, славные и вполне достойные люди. Они не глупы и не умны. Они просто банальны. Их суждения всегда верны, поскольку не выходят за пределы избитых истин. Их привязанности и неприязни наполнены эмоциями, но эти эмоции тоже банальны, словно взяты из книги кулинарных рецептов. Общение с таким человеком, при всём уважении к нему и признании его заслуг, нагнетает скуку.

Рискуя навлечь на себя ваше решительное несогласие, дорогой читатель, я также утверждаю, что людей, попадающих под определение умных и глупых, вообще не бывает. Самый умный, по общепринятым представлениям, человек может иногда поразить вас своей беспросветной глупостью, в зависимости от обстоятельств или от темы дискуссии, или даже от его сиюминутного настроения. В то же время, человек, которого вы всю жизнь снисходительно считали недалёким и глуповатым, может, при ближайшем рассмотрении, оказаться наделённым простой житейской мудростью, которая ставит его выше самых умных людей вашего круга.

Впрочем, все эти измышления не имеют никакого отношения к жизнеописанию героя, в которое погрузился ваш покорный слуга.

Вернувшись в Москву, Майк нашел на столе своего офиса бумажку с номером телефона и короткой припиской рукой секретарши Даши: «Просил позвонить». Имени предполагаемого абонента не было указано. Майк попытался допросить Дашу, показав ей записку:

— Кто это такой?

— Откуда я знаю? — обиделась Даша. — Какой-то мужчина. Хотел вас видеть, но вы были на Сахалине.

— Он себя назвал?

— Нет.

— А вы спросили, кто он такой?

— Чего это я буду спрашивать?

Майк понял, что хотел от Даши слишком многого. В её обязанности не входило идентифицировать посетителей, а только спрашивать «Вы к кому?» и объяснять, как туда пройти.

На звонок ответил мужской голос. Майк представился и спросил, по какому поводу господин хочет с ним говорить.

— Моя фамилия Савельев, — отвечал незнакомец. — Вы когда-то знали мою маму. Её звали Алла, и она…

Майк вздрогнул. Если Алла его не обманывала, он сейчас говорил со своим сыном. С тех пор, как он получил её письмо, его не покидала мысль о том, что где-то, совсем недалеко, живёт человек, в котором течёт его кровь и гнездятся его гены. Ему мучительно хотелось с ним познакомиться или хотя бы взглянуть на него, но Алла просила не вступать с ним в контакт. И вот этот человек сам нашёл его. Зачем? Может быть, на самом деле Алла всё ему рассказала, и он знает секрет своего происхождения?

— Пожалуйста, извините, что я вас беспокою, — продолжал незнакомец. — Мне мамина подруга Наталья Сергеевна сказала, как вас можно найти. Я заходил к вам в офис, но вас не было. Я хотел… извините, не знаю как вас называть… Михаил…а как по отчеству?

— У нас нет отчеств. Называйте меня Майкл.

Про себя он подумал: «Называй меня папа» и мысленно улыбнулся своему неожиданному титулу. Вслух он добавил:

— А вас как — Валерий?

— Правильно. Это вам Наталья Сергеевна сказала?

— Конечно. Чем могу вам служить?

— Понимаете… — Валерий замялся, и Майку показалось, что он придаёт важное значение этому разговору. — Мне мама много о вас рассказывала…

— Подождите, Валерий, — сказал Майк. — Вы явно искали меня с какой-то целью. Что ваша мама рассказывала обо мне?

— Ничего особенного. Что вы работали в одном институте. И что вы уехали из Советского Союза, когда ещё никто не уезжал. И что живёте в Америке.

— И всё?

— Ну да. А что ещё? Как я понял, вы не были очень близкими друзьями. Она говорила о вас, потому что вы были единственным из её знакомых, кто в те годы эмигрировал из Союза. А вы её хорошо помните?

— Не очень, — соврал Майк. — Так что же вас ко мне привело?

Наступила пауза, словно Валерий не знал и пытался решить, как ответить на вопрос. Наконец он сказал:

— Это не телефонный разговор. Мы можем встретиться?

— Ну…хорошо. Если вам удобно, давайте завтра в шесть часов в ресторане «Фантазия». Приглашаю на обед.

28

… Майк пришёл в ресторан точно в назначенное время. Валерий уже ждал его за столиком, нервно оглядываясь по сторонам. На нём была тёмно зелёная велюровая шляпа — условный знак, по которому Майк должен был его узнать. Но шляпа была не нужна. Майк увидел себя самого, помолодевшего лет на тридцать. Это была ожившая фотография его молодости. Те же слегка припухшие губы. Тот же тяжёлый нос и светло-карие глаза с постоянным затаённым выражением печали. Только он был не тёмным шатеном, как молодой Майк, а блондином как Алла. Это был шок. Майк, почувствовал, как его спина покрылась холодным потом. Усилием воли он справился с собой и, подойдя к столику, за которым сидел его сын, сумел выдавить:

— Валерий? Здравствуйте, я Майкл. Приятно познакомиться.

Валерий вскочил, как на пружине. Его рукопожатие было крепким, но рука была влажной, он явно нервничал. Они сели.

— Вы посмотрели меню? — спросил Майк, чтобы ослабить напряжение. — Знаете, это неплохой ресторан, я здесь бывал. Мне нравится их гуляш. Рыбу они тоже неплохо делают. В общем, смотрите сами.

При этом он неотрывно разглядывал своего собеседника, всё больше поражаясь тому, как природа смогла с такой точностью воспроизвести его портрет. Валерий, наоборот, смотрел в меню или просто в стол, изредка мельком вскидывая взгляд на Майка. Их сходства он не замечал, да этого сходства уже давно не было. Оно было безжалостно стёрто временем, а вдобавок скрыто растительностью на лице Майка.

Они заказали еду, причём Валерий, подождав, пока Майк это сделает, заказал в точности то же самое: салат из свежих помидоров с авокадо, венгерский гуляш с лапшой и диетическую кока-колу.

— Ну что ж, — сказал Майк, беря инициативу в свои руки, — расскажите о себе. У вас есть семья? Дети?

— Семьи нет, — отвечал Валерий извиняющимся тоном, словно он был в чём-то повинен. — Детей тоже нет. Я был женат, но мы развелись несколько лет назад.

— Где вы работаете?

— Я нигде не работаю. Полгода назад я потерял работу и с тех пор безуспешно её ищу. Меня никто не берёт.

— Почему?

— Неважно. Я не хочу об этом говорить.

— Ну, хорошо. Тогда расскажите, что вас ко мне привело.

Валерий долго молчал, глядя в какую-то невидимую точку перед собой. Наконец, он поднял голову и заговорил, снизив тон и делая частые продолжительные паузы.

— Майкл, я вам чужой человек, и вы мне тоже. Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя чем-то обязанным. Моя мама всегда говорила о вас с теплотой. Иногда мне даже начинало казаться, что вы были ей больше, чем просто знакомый. Но это моя фантазия. Она очень любила папу, и когда его не стало, это было для неё буквально концом жизни. После его смерти она никогда не заводила романов…

Он замолк, и на этот раз пауза была дольше обычной. Майк терпеливо слушал, всё ещё пытаясь разгадать, кому и для чего была адресована эта исповедь. Словно уловив нетерпение собеседника, Валерий сказал;

— Простите, я отвлёкся. Вам, наверное, уже наскучила моя история. Я скажу, для чего я попросил вас о встрече. Вы американец, правильно?

Майк кивнул.

— У меня нет и никогда не было ни одного знакомого американца, вы единственный. Я надеюсь, что всё, о чём мы сейчас говорим, останется между нами. Я могу на это рассчитывать?

— Конечно.

— Я буду откровенен, — продолжал Валерий. — Я не хочу жить в России. Я готов сбежать из этой страны куда угодно, хоть на Луну, но, по правде говоря, моей мечтой всегда была Америка. И теперь, узнав о вас, я подумал, что вы… может быть… в память о маме, сможете мне чем-то помочь, хотя бы советом. Ведь когда-то вы прошли через процедуру эмиграции, и вам знаком этот путь. А я понятия не имею, как к этому подступиться.

Майк растерялся. Это был совершенно неожиданный поворот дела, и он не знал, как реагировать. Первое, что пришло ему в голову — уж не провокация ли это? Он вспомнил предостережение Джима Гордона: «Здесь очень много подводных камней». Но зачем и кому нужно его провоцировать? Нет, это маловероятно. Хотя… На всякий случай надо быть осторожным.

Валерий продолжал говорить, всё так же вполголоса, без интонаций. О том, как он пытался обратиться в американское посольство, но его туда не пустили, и как он потом думал об Израиле, куда переехали многие его друзья, но чтобы туда иммигрировать, надо быть хоть немного евреем, а у него ни с какой стороны нет ни капли еврейской крови, и как думал о том, чтобы поехать в любую западную страну в качестве туриста и попросить там политическое убежище, но это рисковано, никогда не знаешь — вдруг выдадут обратно в распоряжение российских властей, да, кроме того, не позволяет его финансовое положение, особенно сейчас, когда он уже полгода без работы…

Майк слушал, пытаясь понять, на что рассчитывает этот посторонний человек, который не знает, что он говорит со своим отцом. И чем он может — и хочет ли — помочь этому незнакомцу. Что-то подозрительное крылось в его страстном неприятии страны, где он родился и вырос, и за пределами которой никогда не был.

— Скажите, Валерий, — спросил Майк, заранее зная ответ на вопрос, — сколько вам лет?

— Тридцать шесть.

— Значит, у вас довольно большой инженерный опыт, правильно?

— Десять лет.

— Почему же, всё-таки, вас никто не берёт на работу?

— Я не хотел об этом говорить, — сказал Валерий, помедлив, — но раз уж вы спросили… хорошо, я расскажу. Я попал в чёрный список. Полгода назад я подписал письмо в защиту одного человека, правозащитника. Не хочу называть его имени, да оно вам всё равно ничего не скажет. Я не имел и не имею никакого отношения к его деятельности и вообще к политике. Но этот человек — мой старый друг, ещё со школьных времён. Я не мог не заступиться за него. Моя подпись не помогла, так же, как сотни, если не тысячи других подписей. Ему дали пять лет, хотя, боюсь, он этим не отделается. А меня начали таскать. Иногда «приглашали» на Лубянку, иногда просили зайти в какой-нибудь номер какой-нибудь гостиницы. Всё расспрашивали про моего несчастного друга, выясняли детали его жизни, его интересы, его знакомства. Кстати, я не имею права никому об этом рассказывать. С меня расписку взяли. Так что я вас прошу… пожалуйста…

— Я понимаю, — заверил Майк. — Можете не беспокоиться.

Они замолчали. Подали еду, и они так же молча принялись за трапезу, каждый глядя в свою тарелку. Майк снова и снова мучительно переосмысливал услышанное. Ему хотелось помочь этому человеку, но он понятия не имел, что он может сделать, да и нужно ли ему, иностранцу, впутываться в эту ситуацию. Наконец, он сказал:

— Валерий, я вам искренне сочувствую. Но, честно говоря, не вижу, как я могу помочь. Надо подумать. Пока что, единственное, что я могу предложить, учитывая ваши материальные затруднения, — помочь деньгами. Много, сами понимаете, я дать не могу, но…

— Что вы, что вы, ни в коем случае! — почти закричал Валерий.

Лицо его порозовело, и в глазах вместо прежнего выражения печали появился какой-то блеск — то ли злобы, то ли отчаяния.

— Вы меня не поняли, — продолжал он, и голос его дрожал. — Я пришёл к вам не за деньгами, а просить помочь, просто по-человечески помочь. Неужели это правда, что американцы всё меряют на деньги? Я жалею, что обратился к вам. Извините, что побеспокоил. Единственная к вам просьба — пожалуйста, не говорите никому о нашей встрече.

Майк растерялся. Он снова осознал, что находится за границей, в другой культуре, где многие понятия и поступки трактуются не так, как ему казалось естественным и логичным. Он сказал как можно мягче:

— Валерий, подождите, не горячитесь. Если я сказал что-то обидное, то я прошу прощения. Поймите, что я из другой страны, и у нас деньги не считаются чем-то грязным. У нас это нормально — помогать…э-э… людям, которые нуждаются в материальной помощи.

Он чуть не сказал «помогать бедным», но вовремя осёкся. Иди знай, на что могут обидеться эти люди с врождённым или, скорее социально выработанным комплексом неполноценности. И, видя, что Валерий немного успокоился, добавил:

— Я постараюсь вам помочь с иммиграцией в Америку. Пока что, я не знаю как. Мне надо подумать и узнать, что можно сделать. Я с вами свяжусь.

29

Снова потекли будние дни, заполненные работой и периодическими звонками жене в Нью-Джерси. Эти звонки становились всё реже. Разговаривать было не о чем — обычный обмен ничего не значащей информацией, вроде «Как дела?» — «Всё так же» — «Какие новости?» — «Слава Богу, никаких» и далее в том же духе. Работа шла гладко. Из компании Плотникова периодически, примерно раз в неделю присылали расчёты, чертежи и вопросы, требовавшие разъяснения.

Однажды, к тому времени, когда уровень готовности проекта достиг примерно половины, очередной еженедельный пакет не пришёл. Майк не придал этому значения, задержки бывали и раньше. Но когда, по прошествии ещё одной недели, ожидаемый отчёт опять не появился у него на столе, Майк забеспокоился и позвонил Плотникову. Тот ответил не сразу и как-то неохотно.

— Привет, Миша, я как раз хотел тебе звонить, — сказал он, и в его голосе слышалось что-то похожее на смущение. — Нам надо поговорить.

— Ну что ж, говори, если надо, — отвечал Майк, которому это вступление определённо не понравилось.

— Только не по телефону. С тобой хочет познакомиться мой напарник.

— Твой хозяин, что ли?

— Называй как хочешь. Ты можешь быть у меня в офисе в четверг в четверть второго?

Судя по тому, с какой точностью было назначено время встречи, Майк понял, что ему предстоит познакомиться с человеком, который ценит время, привык к беспрекословному подчинению и, похоже, являлся реальным владельцем фирмы Плотникова.

… Человек этот оказался смуглым, полноватым брюнетом, на вид то ли восточного, то ли кавказского происхождения. Рядом с ним сидел толстый блондин с неподвижным лицом цвета спелого граната.

— Миша, познакомься, — торопливо заговорил Плотников. — Это Бархат Иванович. А это его помощник Марат.

— Очень приятно, — сказал Майк. — Я Майкл Гросс из Нью-Йорка. Мы с господином Плотниковым когда-то…

— Я всё про вас знаю, — перебил Бархат Иванович и, не улыбаясь, протянул Майку руку. По-русски он говорил чисто, без тени акцента. — Спасибо, что вы выбрали нашу компанию для своего проекта. Вы довольны нашей работой?

— Да, вполне.

— У вас есть какие-нибудь претензии к качеству нашей работы или срокам её продвижения?

— Да нет, спасибо, пока никаких,— сказал Майк, всё ещё пытаясь понять, зачем его вызвал Бархат Иванович.

Он посмотрел на Плотникова, но тот безучастно перебирал какие-то бумажки, всем видом показывая что не имеет отношения к разговору.

— Претензий нет, это хорошо, — одобрил Бархат Иванович. — Значит, мы договоримся. К сожалению, Борис Михайлович ошибся, когда назначал вам цену за проект. Цена должна быть в два раза выше.

— Что?

— То, что вы слышали. Ваш проект стоит вдвое больше того, что с вас попросил Борис Михайлович. Вам придётся доплатить разницу.

— Погодите, — сказал Майк, стараясь осмыслить услышанное. — Я заплатил столько, сколько вы попросили. Хотя, честно говоря, это уже слишком высокая цена. В Америке за такой проект…

— Вы не в Америке, — перебил его Бархат Иванович. — У вас свои порядки, у нас свои. Если хотите, чтобы мы продолжали работать над вашим проектом, вы должны заплатить нам ещё столько же, сколько заплатили. Деньги вперёд.

Он грузно поднялся из-за стола, давая понять, что разговор закончен. Майк продолжал сидеть, ошарашенный неожиданным заявлением своего исполнителя.

— Одну минуточку, — сказал он. — У нас с вашей фирмой контракт, подписанный вашим генеральным директором. Там всё оговорено — состав проекта, сроки его выполнения, цена…

Он посмотрел на Плотникова, который по-прежнему молчал, безучастно уставившись в стол. Вид его был жалок, он как будто уменьшился в размере.

— А-а, контракт, — сказал Бархат Иванович с иронией, больше похожей на брезгливость. — Ну, если для вас это так важно, мы можем написать другой контракт. Бумаги у нас достаточно. Правильно, Марат?

Красномордый Марат молча кивнул, не проявляя эмоций.

— Послушайте, — взмолился Майк, — я не распоряжаюсь бюджетом. Это не мои деньги. Все расходы утверждает заказчик, и я не могу менять стоимость проекта после того, как он её утвердил.

— Это ваша проблема, вы её и решайте. Подумайте, поговорите с вашим заказчиком. Я вам не советую отказываться от моего предложения, можете навлечь на себя неприятности. Позвоните Борису Михалычу, когда будете готовы принести бабло.

— Что такое бабло?

— Борис Михалыч вам объяснит. — Бархат Иванович засмеялся. — Всего хорошего. Приятно было познакомиться.

Майк вышел на улицу, плохо соображая и мучительно пытаясь осмыслить происходящее. Для него понятия «контракт» или «договор» были если не священными, то, по крайней мере, носили характер закона, чего-то почётного и неприкасаемого. Он слышал, что в старые времена в Америке, а может быть и в других странах деловые люди не писали никаких контрактов. Словесное соглашение и рукопожатие были достаточной гарантией соблюдения договора. Времена менялись, моральные скрепы подгнивали, и появилась необходимость в бумажных гарантиях с подписями и печатями. Это стало нормой, обеспечивающей выполнения взаимных обязательств. Но, оказывается, не в той стране, где вырос и где теперь волею судеб оказался Майк.

Его первым позывом было позвонить Джеймсу, объяснить ситуацию и… и что дальше? У него язык не повернётся попросить заказчика заплатить двойную цену после того, как контракт был подписан. А что ещё он может предложить? И даже если Джеймс заплатит, где гарантия, что замечательный Бархат Иванович на этом остановится? Положение выглядело катастрофическим.

(окончание)