Я сумасшедший, безумный старик:
имя сменил, здесь — другой материк.
Дверь запираю на десять замков —
вдруг с того света примчится Ежов!
ЕВРЕЙСКИЕ ЛИЦА — ЕВРЕЙСКИЕ СУДЬБЫ
Еврейские лица
Шепните на ушко,
Еврейские лица,
Как мне породниться,
Вот с этой старушкой
И этой девчушкой,
И тем стариком —
Я тоже носатый,
Я тоже горбатый,
Ищу я свой дом.
Верблюд я и лошадь —
Библейская ноша
Не тянет мне спину —
Подарок мой сыну,
Подарок мой дочке,
Как эти вот строчки,
И внукам подарок
Отдам свой задаром.
Мой самый бесценный
Мой самый дражащий
Отдам им мгновенно:
Моя вы Столица —
Библейские лица…
Еврейское слово,
Всегда это Ново!
И губы, и голос,
И вьющийся волос…
Еврейская песня
Споем её вместе!
Еврейская Мудрость
Не русская скудость…
Клей поколений
Клей поколений —
в моих коленях.
С виду казаться хочу молодцом —
всосан Гулаг был с грудным молоком.
Вечером слышу над озером гром —
дед пережил Кишиневский погром.
41-й, 37-й
ночью приходят в Чикаго за мной.
Я сумасшедший, безумный старик:
имя сменил, здесь — другой материк.
Дверь запираю на десять замков —
вдруг с того света примчится Ежов!
Сын или внук мои будут смелей —
Меж-поколенный весь высохнет клей.
…
Бабьего Яра, Освенцима тени —
Страх поколений
в моих коленях.
Стон сотен тысяч я слышу оттуда —
Кровь убиенных в моих сосудах,
Газом задушенных…
крик их в гортани.
Им никогда не скажу: до свиданья,
Молча добавив: прощайте, простите…
Вас никогда-никогда не забыть мне.
Кто и Откуда
Я — Ейсеф бен Эфраим из Совка,
с той Шубинки, с той Малой Пироговки.
Не хлюпал в детстве слаще молока, —
где Сонька-Лия — мамочка моя,
что часто называли вы жидовкой?
Где дед мой — Гирш бен Мордухай,
где моя бабка Эстер-Хая?
…там за окном гремел еще трамвай
и воробьев моих вздымалась стая.
На Востряково старики мои лежат,
а мамочка — в Нью-Йорке, на Лонг-Айленде.
Разорван мир — на Шубинке был сжат…
В полосочку цветочек страшный аленький.
Другой мой дед из Орши: Янкив-Ейсеф —
я с братом так и не узнал,
в каких погиб он под бомбежкой весях.
…Отец нас в честь него назвал.
А бабка Риша умерла от рака
в 38-м — никто ей не помог.
Племянница Ириша, —
вытащим из мрака
и вспомним всех,
как помнит их наш Б-г!
24 Августа
Был мамин День рождения,
счастливый самый день, —
мой день Благодарения:
спать уложи, раздень.
Свет предосенний августа,
прощальный летний свет:
цветы, грибы — все радости,
которых больше нет.
Шар золотой, мой дальний,
где мамочка моя?
На Пироговской спальня:
мне грудь сосать — нельзя!
Смеется: «Ты — не маленький.» —
На идиш мне поёт…
Цветочек страшный аленький
на кладбище цветёт:
безмолвный город мёртвых
в Америке пустой,
«Большевиков когорты»
шагают подо мной, —
шеренги прахом сомкнуты, —
штурмуют Новый Свет
с баулами, котомками…
Там мамы моей нет!
Безликий серый камень,
бумажные цветы,
гроб пластиковый в яме…
Там, мамочка, — не ты!
Я знаю ты — живая,
по Августу идёшь,
все страхи разгоняя,
на Идиш мне поёшь.
Зажигая Ханукию
Я в Орше не был никогда,
на родине отца
и не узнаю до конца,
какая там вода,
какой там воздух и трава,
деревья как растут —
«еврейская ведь голова» —
Сегодня. Здесь и тут!
А что же было там, вчера,
где вся наша родня?
Лишь фотография одна:
отец, его сестра,
еще сестра, ее семья…
— Убили немцы их… —
И голос стал его так тих,
молчим с ним, он и я.
— Там не осталось никого,
их не найти могил…
Стволом в меня пустое «О» —
— Их Гитлер всех убил…
Как хлеб пекли они, мацу,
и кто был их раввин, —
я не узнаю (всё к лицу?) —
оставшийся один.
Недели первые войны —
сирены слышишь вой?
И в эшелоне том одни —
еще нас нет с тобой…
На старом фото — кто они —
из довоенной дали?
Оборваны их были дни.
…их, — скажешь, —
мы не знали?!
Миноры фитилькам сродни —
Из пепла к нам воззвали…
Трамвай гремел по Краснобогатырской
Трамвай гремел по Краснобогатырской,
по старой, по булыжной мостовой:
Московский-
перестроечный-
«заирский»
уродец дикий плыл над головой,
к отцу и тётке Фане,
в ту клетушку,
в хламиду на 9-м этаже,
влетал гремя,
пуляя как из пушки
на Краснобогатырском рубеже,
в тот лифт записанный,
весь «надписью скоромной»,
на полпути застрявший,
как дурной,
как с обещаньями из речи
своей тронной
царёк-генсек
гремел
давно пустой.
…вот кухонька, — да в ней не повернуться,
…вот ванночка, — в неё ведь не залезть,
Весь отгремел?.. —
нам больше не вернуться,
за стол всем вместе
никогда не сесть.
Мало-Пироговская
Школа 45-я —
женская тюрьма!
Форма моя мятая:
— Выглади мне, Ма!
Голая — двуполая,
смешанная:
Жизнь моя веселая —
бешеная!
Коридоры длинные:
ходим мы гуськом,
как по полю минному,
со своим дружком,
Мишкой Цвайгенбаумом, —
два еврея мы! —
прозванным шлагбаумом, —
посреди Страны!..
Две тетрадки в клеточку
ровненькую,
мы влюбились в Леночку
то-нень-ку-ю,
на носу у нее конопушечки,
как семь солнышек
в речке морщатся,
а под формою — две подушечки,
так потрогать нам
с Мишкой хочется!..
Перышко железное,
кляксу не поставь,
пьяное ли, трезвое,
не скрипи, болезное,
Интернационал не правь!
Мало-Пироговская,
дребезжит трамвай
за окном московский:
— Кушай, не зевай.
Дедушка мой молится:
Шабес — выходной!
Яшка — комсомолец,
братик мой родной.
День январский солнечный,
купол золотой, —
весь под снегом всклоченный,
монастырь пустой,
за стеною каменной, —
Новодевичий!..
Я сыночек маменькин,
весь застенчивый.
Детство мое нежное,
где оно?..
Как явь!
Перышко железное,
Память мне оставь.
Свет от еврейской свечи
Mr. Pepiskin с Madam Sisyulevich
счастливо прожили жизнь,
манная каша
на ужин из миски,
свет потушили —
держись!
— Милый Арон,
ты храпишь, как из пушки!..
— Сарочка, ты не права!
Попа холодная,
как у лягушки, —
дай я согрею тебя!..
Пятницы вечер:
Зажжённые свечи,
Хала, бутылка вина,
ах, до чего
эта жизнь скоротечна:
выпита рюмка до дна…
Жизнь замирает,
Звезда догорает:
Смерть подбирает ключи…
Бьётся
горит
и
не умирает
Свет от
Еврейской свечи.
Детский психолог
Памяти Ани П-н
Профессорша, старая дева,
сиротство еврейской Москвы,
мы с ней не ходили налево,
сидели, молчали на «Вы».
Нет, нет… мы не целовались,
не говоря о другом…
Ни строчкою не срифмовались
той осенью с синим чулком.
Тревожности детской темница,
решетка трехсот статей,
за нею заложница-птица —
ни птенчиков, ни детей.
…кривой пирожок не поднялся,
на разных диванах сидим.
Чай теплый… Никто не прижался
до смерти, до самых седин.
На улице Просторной[1]
В Черкизово,
на улице Просторной,
тот дом под снос,
еврейская семья:
сестра и брат, —
забытая история
опять мне лезет в голову
сама.
Нам было с ней тогда по 19,
Весна смеялась из-за всех углов
и до смерти
хотелось целоваться, —
скрипит калитка:
Первая Любовь!
…дом деревянный,
да диван скрипучий, —
ее тогда я так и не узнал:
— За стенкой мама,
ты меня не мучай!..
А я не помню, что в ответ сказал…
Нет,
ничего
у нас не получилось, —
её братишка стал
Авторитет,
после журфака, —
вот опять приснилась
(…хотя воров
среди евреев нет!)
…Она была худой и некрасивой,
но
Свет Небесный
плыл в её глазах…
(моим не нравилась —
«семьи еврейской Сила!..»)
Молчала в трубку…
год потом звонила,
и 10 лет:
являлась
ко мне
в снах!..
Перовская ведьма
Она была, скажу я вам,
как ведьма,
Осатаневшая в Перово
без Любви.
Ее девчонкой
обманул какой-то Эдька, —
беги за ним,
ищи его, лови!..
…Упала,
подбородок весь разбила.
Зачем девчонку
водкою поить?
Он был женат —
она его любила!..
швы наложили,
чтобы кровь остановить.
… в той коммуналке
за стеной молодожены,
как рыбки две,
плескались по любви…
Лежать одной, курить,
как прокаженной,
с обидой,
горько булькавшей в крови.
Ну, как ее,
такую вот,
растопишь?
Всю злющую, —
совсем не загуби!..
Обманешь —
ничего тогда
не стоишь:
Со всем, что есть, —
со шрамиком
Люби!
Примечание
[1] Вариант этого стихотворения был и моих воспоминаниях: Бен-Эф: Жизнь моя, — ты не приснилась мне | ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ
