ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Еще более красноречивый пример связан с Пушкиным. Будучи одним из самых известных пушкинистов Украины, Л.Г. внимательно анализирует подход Франко к русскому поэту. Его трактовку стихотворений «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» Фризман ставит в контекст их критики со стороны Герцена, Писарева и Добролюбова и признает справедливость позиции Франко в отношении поэтической полемики Пушкина с Мицкевичем.

Константин Бондарь

ЛЕОНИД ФРИЗМАН: ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ

(продолжение. Начало в № 11-12/2025 и сл.)

Фризман-украинист

Русская литература двух последних столетий, в единстве с явлениями общественной жизни и художественной культуры, в ее высших достижениях, но также и второстепенных, малоизвестных и забытых именах была центром научных интересов профессора Фризмана на протяжении всей жизни. Но живя в Украине и будучи человеком с активной жизненной позицией, остро реагирующим на происходящее, он не мог оставить без внимания ни проблемы Украины, ни вопросы украинской литературы. Особенно много он сделал для изучения двух украинских литераторов.

Первый — выдающийся ученый-ботаник, этнограф и публицист Михаил Александрович Максимович. Вместе со своей ученицей Л.Г. Фризман напечатал о нем более десятка статей, осуществил переиздание альманаха «Денница», бывшего заметным явлением литературной жизни пушкинской эпохи. Итогом кропотливых библиографических и архивных разысканий стала монография «М.А. Максимович — литератор»^[1]. Помимо основного текста в книгу вошли «Приложения» с малодоступными, порой забытыми литературно-критическими и художественными произведениями.

Второй — Борис Алексеевич Чичибабин. Л.Г. написал первую книгу о великом поэте, да и по количеству статей о нем превосходил любого другого автора. Так что участие Фризмана в амбициозном проекте издания предсмертного сборника «Борис Чичибабин в стихах и прозе» в академической серии «Литературные памятники» было само собой разумеющимся. В сотрудничестве с вдовой поэта Л.С. Карась-Чичибабиной Л.Г. составил комментарий требуемого уровня и полноты и написал сопроводительную статью. Это обеспечило быстрый выпуск книги в свет ^[2].

Редакция, в которой он пользовался неоспоримым авторитетом, тут же предложила ему подготовить следующий памятник. Тогда он откликнулся предложением издать в серии том прозы Г.Ф. Квитки-Основьяненко. Л.Г. стремился этим внести свой вклад в укрепление престижа украинской литературы. К тому времени в серии вышло около тысячи книг; русская, английская, французская литературы были представлены десятками изданий, а украинские писатели удостоились этой чести лишь дважды: в 1983 г. были выпущены повести Василя Стефаника и через тридцать лет — том Чичибабина.

Его идея получила поддержку, и им был подготовлен памятник, включающий «Малороссийские повести» и роман «Пан Халявский». В процессе работы над книгой выпала большая удача: дело в том, что Квитка выпустил при жизни две книжки «Малороссийских повестей», которыми первоначально и предполагалось ограничиться. Л.Г. Фризману удалось установить, что писатель подготовил к печати и третью книжку, которая сохранилась в его архиве и была включена в корпус издания. Но цель, которую ставил перед собой исследователь, — воскресить внимание к наследию замечательного украинского писателя — достигалась этим лишь отчасти. И тогда Л.Г. написал монографию «Остроумный Основьяненко»^[3] (увидевшую свет, увы, посмертно), которая показывает Квитку как гордость и певца Харькова. Разумеется, в возникновении этого замысла не последнюю роль сыграл харьковский патриотизм автора: необычный, но величественный камень, установленный на могиле писателя, врезался в детскую память будущего литературоведа задолго до того, как он прочел первую повесть Квитки.

Таким образом, внимание к критическому наследию И.Я. Франко не было для Фризмана случайным и имело давнюю предысторию. Книга «Иван Франко: взгляд на литературу» была написана в 2016–2017 гг. Ее публикация стала последней прижизненной книгой Л.Г. Фризмана, и уже одно это обстоятельство ставит ее на особое место в списке его работ. Сам он в предисловии, доверительно названном «Беседа автора с читателем», отметил масштаб поставленной им перед собой задачи. Интересуясь тем, что в литературоведении называется «писательской критикой», Фризман многие десятилетия изучал этот феномен. Уже в 1980-е гг. он находился на пике обострившегося интереса к нему, вместе с другими крупными учеными — М.Л. Гаспаровым, М.М. Гиршманом, В.М. Марковичем. Задумав книгу о Франко, «преследуя цель изучить его литературную критику в аспекте не только содержания, но и формы и показать особенность писательской критики»^[4], Л.Г. признавал свою заслугу в том, что нашел материал, на котором проблема писательской критики может быть решена полнее и убедительнее, чем на любом другом. Однако дело было еще и в том, что восьмидесятилетний ученый осознал эту свою работу как выполнение завета Юрия Буртина. В одном из писем, полученном вскоре после защиты докторской, московский друг и коллега призывал Л.Г. «не остаться в плену у старого, сделанного, не побояться открыть чистую страницу, замахнуться на что-то большое, даже непосильное»^[5]. Харьковский профессор последовал совету Буртина спустя сорок лет.

С первых же страниц Фризман вовлекает читателя в процесс активного размышления над эволюцией литературно-критического творчества писателя, подчеркивая свое присутствие: «Я выскажу мысль» (с. 4; здесь и далее в скобках указание на страницы из книги Л.Г. Фризмана — К.Б.), «мы располагаем…» (с. 56), «Я не знаю, довелось ли Франко…» (с. 498). Содержание книги раскрывается на пересечении взглядов — взгляда самого Франко на литературу и взгляда Фризмана как на литературу, так и на Франко-критика. Так создается атмосфера диалога — одна из главных удач автора в этой книге. Рассматривая у Франко трактовки украинских писателей — предшественников и современников, западноевропейских и польских классиков, Фризман уделяет особое внимание его оценкам русских писателей. И поскольку материал этой главы сегодня представляется особенно злободневным, остановимся на двух эпизодах — вопросе языка творчества у Гоголя и проблеме восприятия стихотворений Пушкина о польском восстании.

Думая о Шевченко, отдавая дань его знаменитой формуле «і чужому научайтесь, й свого не цурайтесь (и чужому учитесь, и от своего не отказывайтесь)», Франко бросает упрек Гоголю, который «на долгие десятки лет исказил само лицо украинской интеллигенции, отстаивая фикцию, будто высокая литература возможна лишь на русском языке» (с. 274). Размышляя о «нашем гениальном земляке-поэте», Франко никогда не забывал, что творчество Гоголя — это вклад Украины в мировую культуру (с. 329), но расхождение по вопросу о языке оставалось для Франко острым. Он знал из первоисточника — воспоминаний Г.П. Данилевского — о позиции Гоголя, откровенно высказанной им в разговоре с О.М. Бодянским. Позиции тем более важной, что она была выстрадана Гоголем и бережно передана современником.

«Нам, Осип Максимович», — говорил Гоголь, — «надо писать по-русски, надо стремиться к поддержке и упрочению одного владычного языка для всех родных нам племен… Нам, малороссам и русским, нужна одна поэзия, спокойная и сильная… нетленная поэзия правды, добра и красоты… Русский и малоросс — это души близнецов, пополняющие одна другую. Отдавать предпочтение одной из них в ущерб другой невозможно… Всякий, пишущий теперь, должен думать не о розни, он должен прежде всего поставить себя перед лицо Того, кто дал нам вечное человеческое слово»^[6].

В этом же разговоре собеседники затронули и поэзию Шевченко.

«Как вы его находите? — повторил Бодянский.

— Хорошо, что и говорить, — ответил Гоголь, — только не обидьтесь, друг мой… вы — его поклонник, а его личная судьба достойна всяческого участия и сожаления.

— Но зачем вы примешиваете сюда личную судьбу? <…> Скажите о таланте, о его поэзии.

— Дегтю много, — негромко, но прямо проговорил Гоголь, — и даже прибавлю, дегтю больше, чем самой поэзии. Нам-то с вами это, пожалуй, приятно, но не у всех носы, как наши. Да и язык…»^[7]

Несмотря на недвусмысленное отношение к украинскому языку, Гоголь оставался для Франко не только великим писателем, но и великим украинцем. Несколько лет он посвятил переводу на украинский язык «Мертвых душ»; настойчиво просил М. Драгоманова взяться за биографию Гоголя, возражая И. Нечую-Левицкому и П. Кулишу, которые утверждали, что «Гоголь Украине навредил»^[8]. Его заочный спор с писателем продолжался больше четверти века, пока, наконец, в статье 1905 г. «Двуязычие и двуличие» не завершился окончательным аккордом.

«Ты не можешь расстаться с языком, в котором родился и был воспитан, как не можешь поменяться с кем-то другим своей кожей. Возьмем для примера двух гениальных украинцев Гоголя и Шевченко. Как безмерно отличались в лучшую сторону обстоятельства, в которых писал Гоголь, в сравнении с теми, в которых прошли бурлацкие и невольничьи годы Шевченко! А что мы видим в их духовной деятельности? У Гоголя — быстрое восхождение на недосягаемые вершины артистизма, а на этих вершинах — крах мышления, черные сомнения и упадок в дебри мистицизма, у Шевченко — ровная, ясная дорога все вверх и вверх, на все более высокие и светлые вершины. Причины такого конца карьеры Гоголя объясняют по-разному, но важное место среди этих причин занимает отчуждение гениального украинца от родного языка, его болезненная внутренняя трагедия»^[9].

Относясь с сочувствием ко взглядам Гоголя, харьковский филолог признает и самой историей подтвержденную правоту Франко.

Еще более красноречивый пример связан с Пушкиным. Будучи одним из самых известных пушкинистов Украины, Л.Г. внимательно анализирует подход Франко к русскому поэту. Его трактовку стихотворений «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» Фризман ставит в контекст их критики со стороны Герцена, Писарева и Добролюбова (с. 375-376, 379) и признает справедливость позиции Франко в отношении поэтической полемики Пушкина («Он между нами жил…») с Мицкевичем («Do przyjaciół Moskali»):

«Франко стал на сторону польского поэта: Пушкин увидел в стихах Мицкевича лишь озлобление, в то время как они были вызваны “страшной кровавой действительностью” — расправой с поляками, восставшими против своих угнетателей» (с. 378).

И вот что важно: сам Фризман, готовя свою книгу о Франко на русском языке, вызывал удивленные вопросы далеких от науки людей и порой даже профессионалов. Л.Г. терпеливо отвечал на них, но сейчас вместо него ответить мог бы и я: берясь за ту или иную тему, он хотел углубить ее академическую разработку, укрупнить ее масштаб. И обращение к русскоязычной интеллигентной среде, к филологам и просто читателям он полагал непременным условием распространения просвещения, дальнейшего развития диалога русской и украинской культур.

Эти и другие достоинства книги Л.Г. не остались незамеченными со стороны рецензентов, в частности, украинского литературоведа Е. Нахлика. Он отдавал должное «русскоязычному харьковскому еврею», написавшему о Франко сочувственную книгу, и призвал всячески поддержать начинание профессора^[10].

«Особенно сейчас, когда в России украинскую литературу почти не исследуют <…> — писал Нахлик, — а о Гоголе и галицийском москвофильстве пишут крайне тенденциозно, такая русскоязычная монография особенно важна»^[11].

Добавим, что сам Л.Г. подчеркивал:

Франко «категорически отвергает любые попытки распространить ответственность за угнетение Россией Украины на русскую литературу, понимая под ней ее самую передовую, самую честную часть» (c. 89-90)^[12].

Так украинский классик неожиданно становится нашим современником.

Еврейская тема у Фризмана

Еврей по происхождению и человек русской культуры по воспитанию — так можно описать вместе с миллионами его соотечественников и Леонида Фризмана. На первый взгляд, типичная ситуация для нескольких поколений советской интеллигенции. Еврейство не скрывалось, но и не было существенным фактором идентичности. После войны и в зрелые годы, тем не менее, оно серьезно отразилось в профессиональной биографии ученого: та не была ни гладкой, ни безоблачной.

Будучи автором около пятидесяти книг и более пятисот статей, он интересовался многими вещами; руководил диссертациями по литературе и XVIII, и XXI вв. Что же до иудаики, ею он не занимался и еврейской темы избегал. И только в 2013 г., в конце своего научного пути, Л.Г. обратился к проблеме «русская литература и евреи», в которой ему было суждено сказать свое слово.

Предыстория этого обращения такова: заручившись поддержкой редколлегии серии «Литературные памятники», в которой он подготовил пять книг, Леонид Генрихович загорелся идеей издать какой-нибудь «русско-еврейский» текст. Из внушительного списка, подготовленного автором этих строк по просьбе учителя, он выбрал повесть Ф.В. Булгарина «Эстерка». Фризман давно мечтал «реабилитировать» этого писателя в глазах литературоведов и читателей, и вот представился подходящий случай.

«Дорогой Леонид Генрихович, — писал я в начале октября 2012 г., — сообщаю о своих результатах за неделю:

1. На мой запрос в РГБ о первом издании «Эстерки» мне сообщили, что отдельного издания нет, а вышла она в томе из собрания сочинений Булгарина 1828 г., изданного Гречем. Это и будем, видимо, класть в основу публикации.

2. Для Приложения я планировал «Поход вольницы Палеевой». Узнал, что это отрывок из «Мазепы», изданный в Альманахе «Комета Белы» за 1833 г.

3. Книгу Вайскопфа «Покрывало Моисея» должны передать мне из Москвы — жду!»

Л.Г. отвечал: «радуюсь продвижению замысла. «Медный всадник» тоже не выходил отдельным изданием. И подобных прецедентов, думаю, было много». И вскоре в редколлегию была отправлена наша заявка:

Ф. Булгарин. Эстерка

«В русской литературе XIX в. еврейская тема занимает важное, но до сих пор недооцененное место. Явившись следствием романтической тяги к экзотике, подражания западноевропейским образцам, усвоения и переосмысления антисемитских стереотипов, эстетики изображения чужого, она реализуется во многих произведениях русских писателей на уровне идеологических установок, сюжета, мотивов и образов. До сих пор еврейская тема не получила достаточного освещения (существует только одно специальное исследование: Вайскопф М.Я. Покрывало Моисея. Еврейская тема в эпоху романтизма. М., 2008).

Выбор повести «Эстерка» обусловлен давно назревшей потребностью ввести Ф. Булгарина в круг авторов, изданных в серии «Литературные памятники», а также тем, что именно эта повесть играет значительную роль в развитии еврейской темы в русской литературе первой половины XIX в.

Структура издания

Текст

Текст повести воспроизводится по изданию: Эстерка. Историческая повесть // Сочинения Ф. Булгарина. СПб.: тип. Н.И. Греча, 1828. Т. 3. Ч. 6. С. 1-65.

Дополнения

Фрагмент Хроники Яна Длугоша, рассказывающий о Казимире Великом и Эстерке.

Гайдамаки // Северная пчела. 1828. № 1.

Фрагменты романа «Иван Выжигин», связанные с еврейской темой, по изд. 1829 г.

Фрагменты романа «Димитрий Самозванец» по изд. 1830 г.

«Поход вольницы Палеевой» (отрывок из романа «Мазепа») // Альманах «Комета Белы» за 1833 г.

Вопиющая типографская буква // Северная пчела. 1833. № 141 (упоминание о стремлении евреев в Иерусалим).

Каббалистик // Северная пчела. 1834. № 109; Соч. в 3-х т., 1836 Т. 1. С. 290-303.

Воспоминания. СПб.: М.Д. Ольхин, 1846-1849 (отрывки).

Путевые записки в поездку из Дерпта в Белоруссию весною 1835 г. // Северная пчела. 1835. № 212.

Комары. Всякая Всячина. Рой первый. 1842. С. 217 (анекдот о Потемкине и евреях).

Приложения

Статья Л.Г. Фризмана «Ф.В. Булгарин и еврейская тема в русской литературе первой половины XIX в.».

По иронии судьбы в редколлегию одновременно поступила заявка на издание булгаринских «Воспоминаний», которая, конечно, получила предпочтение.

Вот как об этом писал Б.Ф. Егоров:

«Дорогой Леонид Генрихович, я, похоже, не очень четко описал свои даты. Прибыл в Питер после Москвы и Уфы вчера вечером, поэтому только сегодня сел за 65 полученных писем. Заявка Ваша жидковата — не в еврейском смысле, а в солидности. Еврейскую-то тему, конечно, надо развивать. А в смысле крупноты выиграет поданная заявка одной питерской дамы — предлагает «Воспоминания» Ф. Булгарина. Думаю, такая заявка пройдет. И после этого заявка на одну повесть будет выглядеть бледно. Можно попробовать, я бы защищал, акцентируя весь национальный антураж, но уверенности у меня нет. Я бы подумал над более весомой заявкой. Теперь уж — до скорой встречи! Успеха Вам в спонсорских делах!»

В письме от 26 декабря 2012 г., после редколлегии, Л.Г. подвел итог:

«Дорогой Костя! Эстерка, увы, не прошла. «Не нужно нам двух Булгариных одновременно». Егоров пишет, что В.Е. Багно чувствовал себя очень смущенным и сказал ему: передайте Фризману, что мы высоко ценим его участие в серии, пусть поскорее подаст любую другую заявку, и мы ее обязательно примем. Такой вот новогодний подарочек».

Профессор, впрочем, был не из тех, кто, по его словам, «проигрывает войну, проиграв в первом сражении». Нашей заявкой, впоследствии удачно воплотившейся, стала драма «Марфа, посадница Новгородская» М.П. Погодина, а Булгарина Леонид Генрихович решил подготовить и издать отдельно. Вскоре, углубившись в материал, Фризман понял, что еврейская тема выходит далеко за рамки наследия Булгарина и вообще литературы первой половины XIX в., и взялся рассмотреть ее всю — от зарождения до наших дней. Так за год была написана книга, стоящая особняком в научном наследии Фризмана, — «Такая судьба. Еврейская тема в русской литературе». Автору этих строк посчастливилось помогать Л.Г. и в библиографических разысканиях, и справками по специфическим вопросам иудаики. Автор представил свой труд так:

«Дорогой читатель! Со страниц этой книги на тебя смотрят евреи, какими их изобразили русские писатели в произведениях, созданных на протяжении более чем полутора столетий — с начала ХIХ века до последних лет существования советской власти. Чтобы она появилась на свет, мне довелось проделать работу, обычную для любого историка литературы: произвести необходимые библиографические разыскания, отобрать круг необходимых текстов, осмыслить их по отдельности и в совокупности, сделать зримой движение и эволюцию темы. Так создавался фундамент, без которого не стоит никакой дом…

Если у тебя возникнет желание самому прочесть те произведения, которые здесь разобраны, проверить справедливость моих суждений, составить собственное мнение — очень хорошо. Если тебе будет довольно того, что ты узнал о них от меня — тоже неплохо.

Думаю, что судьбы персонажей тех произведений, о которых пойдет речь — в чем-то разные, в чем-то сходные, — натолкнут тебя на размышления о более общих вещах, вплоть до исторических судеб русского еврейства. Ведь литература — это отражение жизни и не просто отражение, но и постижение, а жизнь — это более важная штука, чем литература. Подлинный художественный образ выражает действительность, ее глубинную суть лучше, чем реальный факт. Тем он нам и дорог. Потому писатели и пишут книги. А наше дело — помочь тебе, читателю, побольше из этих книг почерпнуть. К этому стремился и я. Как удалось — увидим».

Книга, выпущенная издательством «Фолио», стала попыткой представить эволюцию еврейской темы на протяжении более чем полутора столетий: от отечественной войны 1812 г. до крушения советской власти. Ее первая и главная черта — эта книга не только о литературе. Из привлекаемых к анализу исторических и мемуарных материалов, портретов писателей и анализа произведений складывается картина судеб русского еврейства, какой она виделась харьковскому филологу. И так как остановиться на всех его наблюдениях невозможно, выберем те, что относятся к сфере его непосредственных интересов, произведениям эпохи романтизма и поэтическим исканиям середины — второй половины ХХ в.

Надо сказать, что масштабность замысла, необходимость работать «широкими мазками» не всегда давала литературоведу возможность углубиться в детали. Красноречивый пример связан с уже упоминавшимся Булгариным. Анализируя его творчество, Фризман останавливается на повести «Эстерка», справедливо называя ее центральной в интересующем его аспекте. Используя популярный мотив польской историографии и художественной литературы, Булгарин делает основой сюжета любовь короля Казимира Великого к еврейской девушке и описывает ее глазами гайдамаков, посланцев папы и местных евреев. И вот здесь читатель встречается с булгаринским приемом, характеризующим его не как банального юдофоба, а как зрелого мастера интриги: сама Эстерка красива и добродетельна, но ее единоверцы, собирающиеся на «ужасное еврейское судилище — санхедрин», обрисованы самыми мрачными красками в своем стремлении покарать Эстерку за нарушение ею еврейских законов:

«— Закон велит, — сказал раввин, — преступнице объявить проклятие, и если она не исправится, казнить ее смертию, но как Эстерка не признает суда и не может возвратить сыновей на лоно Израиля, то я предлагаю без отлагательств казнить ее смертию.

— Казнить! Казнить! Десять, сто, тысячу раз казнить! — закричали со всех сторон»^[13].

Как показал М. Вайскопф, в этом эпизоде мы имеем дело с первыми ростками мотива «тайного еврейского правительства», который в ту пору встречался только в беллетристике, в сочетании с «курьезными ошибками», допущенными Булгариным при описании еврейских обычаев^[14]. Правда, этот пласт оставлен автором «Такой судьбы…» без внимания. То обстоятельство, что «коварство» соплеменников Эстерки терпит крах, благородный молодой рыцарь Решко спасает ее и возвращает королю, а «санхедрин» запрещается, трактуется лишь как торжество справедливости^[15]. Первоклассный беллетрист, Булгарин ведет с читателем двойную игру: создавая образ прекрасной еврейки (знакомый читателю, скажем, по романам В. Скотта), он поддерживает один романтический миф, но одновременно актуализирует и другой, живописуя опасное тайное «судилище». Булгарину нужен этот контраст; он даже усиливает к концу повести идеализацию Казимира, которого «простило потомство». В этой неоднозначной позиции писателя рецензент книги Фризмана С. Кормилов усматривает тактику, которая должна была, по замыслу Булгарина, отвести от него подозрения в юдофобии, а заодно и в польском национализме^[16].

Разрабатывая стереотипный набор романтических мотивов в изображении евреев, Фризман привлекает творчество Р. Зотова, в романе которого «Леонид, или некоторые черты из жизни Наполеона» действует посредник Мозес. Его речевая характеристика шаржирована в духе эпохи («Мы зе люди торговые: цто потребуют, то и продаем»), он думает только о своей выгоде, но оказывается полезным, а в итоге даже спасает главного героя. То, что еврейский образ в романе единственный, объясняется тем, что Мозес — не индивидуализированный персонаж, но обобщенный тип; изображая его таким, Зотов выражал не собственные пристрастия, а стереотипы своего времени^[17]. К этому же выводу приводит автора разбор произведений И. Лажечникова, Н. Кукольника и других, а затем их эпигонов, таких как Вс. Крестовский. Фризмана радуют положительные персонажи-евреи, появившиеся у русских писателей довольно рано — в романах В. Нарежного «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» и Н. Коншина «Граф Обоянский, или Смоленск в 1812 году».

Здесь можно разглядеть еще одну характерную черту фризмановского подхода: стремление расценивать писателя с лучшей стороны. Не скрывая негативных или пренебрежительных высказываний писателей (в том числе и классиков — Достоевского, Некрасова, Чехова) о евреях, Фризман склонен относить их к устойчивым речевым штампам; он ищет в художественных произведениях то, что «реабилитирует» их создателей. Так, о Некрасове, нарисовавшем в поэме «Современники» широкую панораму еврейского участия в развитии капитализма, автор замечает: «Евреи вызывали у Некрасова страх перед <…> капиталом, приобретающим все большее влияние и власть»^[18]. Иными словами, «характерная русская ненависть к толстосумам была лихо перенесена на всех евреев зачастую почти вне связи с вероисповеданием»^[19].

Или другой пример. Завершая разговор о Чехове, Фризман прибегает к сравнению:

«Для Жаботинского было само собой разумеющимся подходить к оценке людей и ситуаций, исходя из ходячей формулы «А как это для евреев?» Чехов так не поступал. Как последовательный гуманист он сопереживал всем людям, и евреям не больше и не меньше, чем другим. Но сказать, что он писал о них «с безразличием», пусть даже правдивым, — это, как говорится, взять грех на душу»^[20].

Скрытый упрек Жаботинскому и похвала Чехову — чем не рефлекс прошлых эпох? И в других местах книги публицистичность, характерная для 80-х гг. прошлого века, дает о себе знать. Скажем, в образе Соломона из «Степи»:

«Чехов <…> угадал одного из пионеров еврейской «полуинтеллигенции», которой предстояло сыграть огромную роль в истории России и русской революции. Это из них вырастали Богровы, Зиновьевы, Урицкие, Ягоды, это они найдут себя в ЧК, ОГПУ, НКВД, это они станут во главе стройки Беломорканала, а потом и всего ГУЛАГа»^[21].

Тут впору согласиться с рецензентом, что

«стремящийся быть объективным исследователь словно забыл, что карательные органы возглавляли и поляк Дзержинский, и русский Ежов, и грузин Берия»^[22].

Всю жизнь изучавший забытые, неопубликованные, обойденные критикой тексты, Фризман продолжает это делать и здесь. Несколько страниц посвящены поэтической драме И. Сельвинского «Тушинский лагерь» (1939 г.), которая не была опубликована после написания, и лишь в 2000 г. фрагменты из нее и предисловия самого поэта увидели свет. В пьесе проводится мысль о еврейском происхождении Лжедмитрия II. Эта гипотеза, не являющаяся общепринятой ни в историографии, ни в источниковедении, стала предметом нашего внимания^[23]. Тем более интересно, что советский поэт воплотил ее художественно, а литературовед счел эту попытку достойной включения в свой обширный обзор:

«был ли самозванец, подобно Гришке Отрепьеву, авантюристом, жаждавшим власти, богатства, разгульной жизни, и, следовательно, то, что он был евреем, так же несущественно, как и то, что он носил бороду, или, быть может, национальная особенность Лжедмитрия в связи с условиями жизни евреев XVII века определила его психику таким образом, что в действиях тушинца следует искать нечто большее, чем авантюру?» — писал И. Сельвинский^[24].

Положительное отношение автора к своему герою, выраженное в предисловии, подхватывает и филолог, напоминая, что еврейская тема занимает значительное место в содержании пьесы. Сельвинский не просто делает своего героя евреем, — еврейство становится причиной его гибели: один из героев, Абрагам, вслед за обвинением, что самозванец в погоне за московским троном забыл свой народ, в пылу спора закалывает Лжедмитрия кинжалом. Такое художественное решение, по Фризману, — отважный поступок поэта.

Многолетние занятия русской поэзией ХХ в. позволили Фризману свободно ориентироваться и в таком непростом материале, как эволюция еврейской темы у Б. Слуцкого, от стихов о преследовании евреев в Германии до горьких строк о набиравшем силу советском официальном антисемитизме. Вместе с переменой в понимании поэтом своего места в русской культуре (от «Я говорю от имени России, / Ее уполномочен правотой» до «на русскую землю права мои невелики») происходит и переосмысление самого еврейства («Созреваю или старею — / Прозреваю в себе еврея»). В стихи входят приметы времени: судьбы полукровок, изучение иврита, поветрие перехода в христианство. Последнее, оцененное поэтом презрительно, приводит атеиста Фризмана к недоумению перед такой позицией. Зато с полным согласием он цитирует пожелания еврейской молодежи, которые выглядят как итог поэтических исканий Слуцкого в еврейской теме:

«…Почаще лезьте в драки,
Читайте книг немного,
Зимуйте, словно раки,
Идите с веком в ногу…»^[25]

Немало сил отдавший изучению бардов, известный своими трактовками строк Окуджавы и Высоцкого, выпустивший монографию о Киме, Фризман проявил себя тонким пониманием лиризма Галича, например, там, где тот касается судьбы Януша Корчака и обитателей варшавского «Дома сирот». И здесь дело не только в том, что у Галича с детской надеждой сливается поэтическое пророчество («Но когда забулькают ручейки весенние, / В облаках приветственно протрубит журавль, / К солнечному берегу, к острову спасения / Чей-то обязательно доплывет корабль!..»), но и в том, что поэт не разделяет чаяний своих героев — «Мы вернемся в Варшаву!»:

«Рвется к нечистой власти
Орава речистой швали…
Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу Вас, пан Корчак!
Вы будете чужеземцем
В Вашей родной Варшаве!»^[26]

Речь идет о принципиальном для барда (и для исследователя) сближении фашизма и сталинизма, поздние отголоски которого Галич видел в Польше 1970-х гг. Антиеврейская (и античеловеческая) сущность обоих режимов подчеркнута в последней главе книги Фризмана как вывод из историософии В. Гроссмана и в определенном смысле — как итог всей его работы. Автору книги «Такая судьба…» нужен был «ударный» финал.

И здесь самое время сформулировать некоторые итоги. Занявшийся иудаикой в какой-то мере случайно, профессор успел почувствовать ее вкус и полюбил эту область. Уже этот первый труд, книга «Такая судьба…», получил поддержу Мемориального фонда еврейской культуры в Нью-Йорке, благодаря чему книга вышла в свет, и эта поддержка отнюдь не была авансом. В этой книге вызревал план его труда о Коржавине, ставшего научным завещанием; он планировал назвать книгу «Настоящее имя поэта Коржавина — Мандель» и уделить в ней значительное место еврейской теме. Здесь же продолжалось осмысление творчества Чичибабина, и неслучайно исследователь приводит в главе о нем строки харьковского поэта:

«Кем бы мы были, когда б не евреи, —
Страшно подумать»

И. Айвазовский писал одному из корреспондентов за несколько месяцев до смерти: «Восемьдесят три года заставляют меня спешить». Когда знакомишься с последними работами Л.Г., писавшимися после восьмидесяти, вспоминаешь об этом. Он знал, что остается немного, и потому спешил. Этим можно объяснить отсутствие в его книге строгого аппарата, но это не делает ее менее серьезной. В конце концов, герой Е. Водолазкина, профессор Никольский (Соловьев и Ларионов), говорил своему аспиранту, что в финале пути ученый как правило обходится без ссылок.

В еврейской теме, пусть с опозданием, Л.Г. видел свою роль в том, чтобы расширить ее изучение, снять с нее налет сенсационности и перевести из журналистской плоскости в академическую. Автор настраивает читателя на нужный лад в предисловии:

«Литература — это отражение жизни, и не просто отражение, но и постижение, а жизнь — более важная штука, чем литература. Подлинный художественный образ выражает действительность, ее глубинную суть лучше, чем реальный факт»^[27].

Иудаика для многих, приходивших из смежных специальностей, превращалась во вторую профессию; зачастую она приводила своих адептов к вере или перемене образа жизни, к переезду, но гораздо реже она становилась для них тем, чем стала для Леонида Фризмана: манифестом и завещанием.

(продолжение)

Примечания

[1] Фризман Л.Г., Лахно С.Н. М.А. Максимович-литератор. Харьков, 2003.

[2] Чичибабин Б.А. В стихах и прозе / Изд. подгот. Л. С. Карась-Чичибабина, Л.Г. Фризман. Отв. ред. Б.Ф. Егоров. Москва: Наука, 2013.

[3] Фризман Л.Г. Остроумный Основьяненко. Харьков: Фолио, 2019.

[4] Фризман Л.Г. Иван Франко: взгляд на литературу. Киев: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2017. С. 22.

[5] Там же.

[6] Данилевский Г.П. Знакомство с Гоголем // Данилевский Г.П. Сочинения. Т. 14. СПб., 1901. С. 99.

[7] Там же. С. 98-99.

[8] Фризман Л.Г. Иван Франко: взгляд на литературу… С. 331.

[9] Цит. по: Фризман Л.Г. Иван Франко: взгляд на литературу… С. 333.

[10] Нахлік Є. Леонід Фрізман: погляд на Івана Франка // Інтернет-часопис «Збруч». 19.05.2018. https://zbruc.eu/node/79826.

[11] Там же.

[12] Оляндер Л.К. Рец. на кн.: Фризман Л.Г. Иван Франко: взгляд на литературу. Киев, 2017 // Вестник Моск. ун-та. Серия 9. Филология. 2019. № 5. С. 169-173.

[13] Фризман Л.Г. Такая судьба… С. 60.

[14] Вайскопф М. Покрывало Моисея. Еврейская тема в эпоху романтизма. Москва; Иерусалим: Гешарим, 2008. С. 172, 179.

[15] Фризман Л.Г. Такая судьба… С. 61.

[16] Кормилов С.И. Двести лет — вместе? Леонид Фризман. Такая судьба. Еврейская тема в русской литературе. Харьков: Фолио, 2015 // Знамя. 2016. № 1. (https://znamlit.ru/publication.php?id=6170).

[17] Фризман Л.Г. Такая судьба… С. 67.

[18] Там же. С. 90.

[19] Кормилов С.И. Двести лет — вместе?..

[20] Фризман Л.Г. Такая судьба… С. 163.

[21] Там же. С. 153.

[22] Кормилов С.И. Двести лет — вместе?..

[23] Бондарь К., Торпусман А. Тушинский вор Богданко (по сведениям источников и антропонимическим данным) // Заметки по еврейской истории. № 2-3 (206), февраль-март 2018. (http://z.berkovich-zametki.com/2018-znomer2-3-atorpusman/).

[24] Фризман Л.Г. Такая судьба… С. 302-303.

[25] Там же. С. 384.

[26] Там же. С. 398.

[27] Там же. С. 4.