Сама же я стала обдумывать, как я её убью. Надо запастись кухонным острым ножом и при встрече насмерть всадить в сердце, а по дороге на работу, проходя через мост, выбросить оружие в речку Лопань. Никакой следак не сможет найти убийцу. Мы никогда не были знакомы, и никому даже в голову не придет мотив преступления.
МОЯ ПЯТАЯ ГРАФА
(2015–2025 гг.)
Мои родители не погибли в Холокосте только потому, что вместе с заводом, на котором папа работал в Бердянске, они эвакуировались в Киргизию. Там же, после войны, появилась на свет и я. Исполнилось мне совсем немного лет. Пребывая ещё в том возрасте, когда говорят: «Устами младенца глаголет истина», совсем ничего-ничего не зная, уже тогда я чувствовала, во мне есть что-то такое, чего надо стыдиться и скрывать. Возможно, память работала на генном уровне, передав страх поколений перед унижениями и погромами.
Еще никто меня не обижал, никто не оскорблял, но когда мне задавали нейтральный вопрос, кто я по национальности, то уклончиво отвечала: «Киргизка» — ведь я родилась в Киргизии. Почему-то мне не хотелось признаваться, что еврейка.
Г. Фрунзе. Киргизия. Мне 3 года, а брату Алику 11 лет.
— Конечно, ты не похожа на еврейку, это все евреи похожи на тебя, — смеялся брат.
Фрунзе (Бишкек), где обосновалась наша семья, хотя считался столицей, выглядел захолустьем, где вдоль пыльных дорог протянулись арыки с водой, и даже жарким летом киргизы рядились в ватные халаты. Родители оставили дом с персиковым садом и перебрались в Харьков, где прошла почти вся моя жизнь.
Пока я училась в школе, развитой советский антисемитизм абсолютно не ощущался, то ли потому, что в Богом забытой Москалёвке, где находилась школа №59, в одном классе со мной училось полно евреев, да и много учителей тоже оказались не без этого недостатка: математичка Беатриса Николаевна, по прозвищу «Биссектриса», историчка Зоя Исааковна, немка Тамара Марковна, не говоря уже о завуче, Марке Израилевиче Бормашенко, по прозванию «Маркиз», которого все обожали. Прозвище удивительно подходило к его элегантному и благородному облику.
Мне вспоминается наш классный руководитель, учитель физики Михаил Арсентьевич Редько, прозванный «Мишкой», которого мы до смерти боялись и тряслись от страха, когда он наклонял голову над классным журналом и водил пальцем по списку, выбирая жертву: «К доске пойдёт …» Класс в ужасе замирал. Он нас убеждал, что антисемитизм уже изжит и бояться нечего. Я по наивности ему верила. К сожалению, Мишка оказался не прав. Выбрав авиационный вуз, отвечавший моим амбициозным и романтическим взглядам, с треском провалилась при поступлении на дневное отделение, схлопотав четверку по математике и двойку по физике, а на вечернее наоборот: пять по физике и два по математике. Существовала мизерная процентная норма, поэтому евреев срезали. Это стало уже таким клише, что даже вспоминать неинтересно. Хотя мои иллюзии пошатнулись, я сдаваться не собиралась, решив попытаться на следующий год. Чтобы, как следует подготовиться, я стала брать частные уроки математики у «Маркиза» (Марка Израилевича Бормашенко), который жил с семьей в небольшом флигеле во дворе 59 школы, которую я закончила. Я с удовольствием штудировала математику под его руководством, так как преподаватель он был отменный. Марк Израилевич советовал мне поступать в университет на мехмат, потому что народ особо туда не рвался и евреев там не очень срезали. Сдав успешно в июне экзамены, я стала учиться в универе на вечернем отделении. Но это будет после, через год, а пока начиналась взрослая жизнь.
Настала пора работать. Евреев на приборостроительный завод не брали ни за что и никогда, разве что по большому блату или по знакомству. Папа оказался более реалистичен. У него случилась довольно редкая профессия. Ещё до войны в 1932 он закончил Еврейский деревообрабатывающий техникум в Житомире с преподаванием на идише. У нас дома сохранились учебники, с пожелтевшими страницами и странными буквами. Папа работал на режимном предприятии начальником деревянного цеха и всю жизнь благоговейно относился к дереву.
Кроме основной работы, цех обслуживал личные нужды всей верхушки завода, кому что требовалось: кому полы, кому мебель, а кому гроб. Начальника отдела кадров, Стегния, считали настоящим фильтром, он не брал на работу евреев никогда и ни при каких условиях. Папа, зная об этом, умудрился пойти другим путем, написав заявление директору завода, где просил об устройстве дочери. Директор поставил свою подпись, и начальнику отдела кадров некуда было деваться.
Вот так-то с должности ученицы намотчицы начался мой трудовой путь.
Наступил сентябрь, стояла обворожительная осень. Тепло и сухо, под ногами шуршали опадающие листья.
Мне, восемнадцатилетней, казалось замечательным любить себя, людей и все вокруг. Вот в таком радужном настроении, я бодро шагала на работу, благо завод располагался недалеко от дома. Утром переулки и улицы казались пустыми и ничто не нарушало моего благодушного состояния. Вдруг, почувствовав сильный удар в грудь, я отлетела в сторону:
«Катись с дороги, жидовка! Пройти мешаешь!» — заорала нападающая. Я увидела бабу средних лет, которая исходила какой‑то необъяснимой, почти болезненной ненавистью и яростной злобой ко мне. От неожиданного нападения, я оторопела. Бабища, не задумываясь и с удовольствием уничтожила бы меня. Такие громили и убивали евреев.
Через несколько дней я опять наткнулась на эту мразь. Она снова обозвала меня «жидовкой» и со злостью и негодованием толкнула меня с такой силой, что я едва удержалась на ногах. Привыкшая уважать старших, я вскипела: «Если ТЫ, сволочь, не угомонишься, я заявлю на тебя в милицию!»
Сама же я стала обдумывать, как я её убью. Надо запастись кухонным острым ножом и при встрече насмерть всадить в сердце, а по дороге на работу, проходя через мост, выбросить оружие в речку Лопань. Никакой следак не сможет найти убийцу. Мы никогда не были знакомы, и никому даже в голову не придет мотив преступления. По-видимому, сия жалкая угроза подействовала, и баба больше не появлялась на моем пути.
Прошла пара лет. Я уже работала лаборантом в физической лаборатории и училась в универе на вечернем мехмате.
В физической лаборатории. 70-е годы.
Тогда-то это и произошло. Случилось это весной, а может, ранним летом. К нам на практику прислали студента физфака универа. Виталик воплощал в себе много всяких достоинств: харизматичный, стильный, а главное, далеко не глуп. Мы обсуждали много всякого часами. Просто невозможно не влюбиться. Конечно же, я увлеклась, совершенно не рассчитывая, что божество ответит взаимностью. Не знаю, догадывался ли Виталик, что я к нему неравнодушна, но общались мы просто классно.
Однажды он все-таки обратил на меня внимание. Стояло время отпусков. На работе находилось только трое: Леонид Алексеевич — секретарь партбюро и начальник лаборатории, Виталик и я. Настроение у всех оказалось приподнятым. Неожиданно Виталик с ухмылкой запел, исполняя песню исключительно для моей особы:
— Солнышко светит ясное, здгаствуй стгана пгеграсная» и так далее…
Затянул громко, с издевкой, перекривляя еврейский акцент.
— Виталик, пожалуйста, замолчи, — робко попросила я.
— А почему? — невинно поинтересовался юноша.
— Мне это не нравится, — возразила.
Виталик опять с насмешкой загорланил:
— Солнышко светит ясное, здгаствуй стгана пгеггасная …
Держа в руке полный стакан воды, отрезала:
— Если не заткнешься, я оболью тебя водой!
Виталик, почувствовав угрозу в голосе, умолк. И внезапно руководитель лаборатории Леонид Алексеевич Гринько подхватил:
— Солнышко светит ясное, здгаствуй стгана пгеггасная…
Не помня себя, в ярости, я подбежала к нему, облив его лицо водой из стакана. Вода, струясь по щекам, стекала за шиворот рубашки. Развернувшись, он в гневе выскочил. Мне стало не по себе: он — начальник лаборатории, коммунист и секретарь парторганизации отдела, а кто я — мелочь, лаборантка четвертого разряда. Мгновенно одумавшись, я стала со страхом предполагать, что меня ожидает:
«Объявят выговор с занесением в личное дело? Уволят с работы? Исключат из комсомола за нападение на коммуниста?»
Но через некоторое время Леонид Алексеевич, остыв, вернулся:
— Конечно, ты можешь обвинить меня в антисемитизме, — процедил сквозь зубы.
Мы проработали вместе с Леонидом Алексеевичем в одной лаборатории ещё несколько лет, но ни разу даже словом не обмолвились. Моя влюбленность в Виталика куда-то делась. Он закончил практику и исчез из моей жизни навсегда.
Все. Конец рассказа.
— Никто никого не убивал, не лишал жизни и даже не покалечил.
Но могу ли я когда-нибудь забыть о своём еврействе?
Упомянутый в тексте Марк Израилевич Бормашенко — мой дедушка. Это был человек замечательный. В Харькове до войны была школа с преподаванием на идиш. Марк Израилевич преподавал в ней математику. Прошел всю войну. После войны был завучем в той самой школе, о которой и рассказано. Разумеется, в ней уже не было обучения на идиш.
Это был поразительно благородный и красивый человек. Великолепный методист. У меня до сих пор сохранились книги из его математической библиотеки. Умер совсем молодым от диабета. Спасибо.
Э.Г.: Читаю и вспоминаю… наверное, у всех у нас были в биографии подобные моменты, но вспомнив сейчас свои — задумалась. Может быть, мы могли бы пережить их иначе, если бы о своем еврействе впервые услышали от своих родителей, близких, если бы заранее знали, что есть на свете МЫ и ОНИ, и наша жизнь устроена так, что всегда можно ожидать удара в спину. Может, не очень это радостно, но так было и так будет. Предупрежден — значит, вооружен.
============================
Согласен с Эллой. В моем случае, описанное автором и сказанное Эллой усугублялось тем, что имя мое «Борис», фамилия нейтральная и похож я был на всех «нормальных» людей, в силу чего мне часто приходилось выслушивать «доверительные» излияния о евреях. Поскольку они не относились ко мне лично, я не вставал обычно на дыбы, но отвечал просто «я еврей», и наступало тягостное молчание, даже без «Ну, ты не похож на еврея!». Но это также означало, что общение с «нормальными» людьми обычно проходило нормально, как среди людей одной судьбы (ну кроме как в отделах кадров, я об этом писал Мастерской). Так что картина становится сложнее. А в ответ на мысль: «Есть на свете МЫ и ОНИ, и наша жизнь устроена так, что всегда можно ожидать удара в спину», я бы ответил: «Другого мира нет! Сохранение или преодоление манихейского дуализма, если он истинен, зависит и Силы не подвластной нам. Признание вечности этого дуализма скорее оправдает антисемитизм, нежели может быть действенным ответом на него, утверждением смысла быть евреем! Нам не дано сделать мир совершенным, но и отказаться от этой задачи мы не можем. Такова судьба евреев.
Читаю и вспоминаю… наверное, у всех у нас были в биографии подобные моменты, но вспомнив сейчас свои — задумалась. Может быть, мы могли бы пережить их иначе, если бы о своем еврействе впервые услышали от своих родителей, близких, если бы заранее знали, что есть на свете МЫ и ОНИ, и наша жизнь устроена так, что всегда можно ожидать удара в спину. Может, не очень это радостно, но так было и так будет. Предупрежден — значит, вооружен.
Господин Беренсон! Большое спасибо за прочтение и комментарий. Несмотря на то, что события в рассказе происходили давно, они оставлили шрамы в моей жизни. Самое страшное в том. что он до сих пор злободневный. Антисемитизм во всём мире не изжит, а расцветает.
Госпоже Нелли Эпельман-Стеркис благодарность от старого харьковчанина за честные и современные воспоминания.
Моя дочь закончила тот самый мехмат. Работал я в 50-60-е годы недалеко от Москалёвки (Моська и Лёвка) на Рыбной, она же им. Берия и позже Кооперативная. ВСех Вам благ. Л.Б.