— Сионист, — с чувством произнесла Машенька. – Все они воры, но пока докажешь… Наворуются, потом мотают в свой Израиль. К тому же он такой Данил, как я Сара. По документам Давид, но представляется Данилом. Все они прячутся за нашими именами. Думают, любить их больше станут.
ПРИЗМА ВАЙНБЕРГА
— Машенька, извините, понимаю, бухгалтерия — дело святое, но не смог сразу откликнуться на ваш, так сказать, зов. У меня в цехе станок простаивает. Что случилось?
— Данил Иса-а-кович, — с мягким укором пропела Машенька, — из-за вас не могу закончить баланс. Главбух рвет и мечет. Посмотрите. По накладной ваш цех получил 500 дефицитнейших двояковыпуклых линз, так? Вы же отчитались только за 475 линз. Куда девались остальные?
— Ух! — Данил Исаакович шумно вздохнул.— Дело в том, Машенька, что 25 линз мы еще не использовали, держим для особого случая.. Если читаешь заводскую многотиражку, то должна знать, что мы сейчас конструируем принципиально новый оптический аппарат, призму с трехмерным видеообзором. Окулисты давно заказали нам, но мы не знали, как подступиться. И тут родилась идея … На то мы и зовемся экспериментальным цехом. Так что со дня на день мы их пустим в работу и отчитаемся.
— А-а, припоминаю… Ваш Гриша что-то придумал. Как говорится, из молодых да раних.
— Не говори… Вчерашний студент, но башковитый, как черт. По его проекту мы изготовим из этих линз двадцать пять образцов новой конструкции. Пока в порядке эксперимента. Если все получится — запустим в серийное производство. Начальство в курсе. Ладно, пойду я. Пока, девочки.
— До свидания, Данил Исаакович, — нестройными женскими голосами ответила бухгалтерия.
— Данил Исаакович, как Дора себя чувствует? — крикнула вдогонку Машенька
— Спасибо, вчера выписалась из больницы.
Хлопнула дверь.
— Сионист, — с чувством произнесла Машенька. – Все они воры, но пока докажешь… Наворуются, потом мотают в свой Израиль. К тому же он такой Данил, как я Сара. По документам Давид, но представляется Данилом. Все они прячутся за нашими именами. Думают, любить их больше станут.
— Ты в самом деле решила, что здесь нечисто?— спросила предпенсионного возраста Дарья Федоровна.
— Сама не знаю. Приказа по поводу этих двадцати пяти линз у меня все еще нет, но главное, пусть чувствует, что за ним следят. Призмы дорогие, дефицитные, спустить их «налево», каким-то артельщикам — дело плевое. И потом, заврался этот зав. цеха. Появилась вакансия, так взял не кого-нибудь, а Вайнберга, своего, стало быть. И как наш кадровик Тимофей Иваныч допустил, непонятно. Он их на дух не переносит.
Катька, сидевшая сбоку, несмело произнесла.
— Но ведь и среди них бывают порядочные люди.
— Знаешь, что я тебе скажу, — взорвалась Машенька, — наглые они. Вот тебе пример. У Данила-Давида этого, мы с ними живем в одном доме, жена легла на операцию. И что? Сразу образовалась жидовская бригада — ее дочь, сестра, двоюродная сестра, еще кто-то. Так они не вылазили из палаты, ухаживали, выхаживали, достали где-то лимоны, апельсины. Донимали врачей, никому от них житья не было.
Дарья Федорона вздохнула
— Да, это у них есть, — не то осудила, не то позавидовала.
— Ну хорошо, — вступила в разговор Оля, — я их тоже не очень… но, говорят, мужики у них хорошие семьянины, не пьют, не дерутся. Даже если и погуливают, семья на первом месте.
— Перестань! Я никогда бы не вышла за жида. Возьми Андрюшу моего. Придет иногда выпивши, мужик все-таки, побуянить может, но зато свой, понимаешь, запах родной.
Света, сидевшая напротив, за все время разговора не проронила ни слова, утонула в бумагах.
— Видите, как надо работать,— хихикнула Машенька, — кивнув в сторону Светы. Зам. комсомольского секретаря подает нам пример. Ой, Светка, высечь тебя надо. Знаешь за что.
Света смахнула со лба густую прядь светлых волос. «Можешь повеситься, — подумала, — все равно буду с ним». Дождавшись конца рабочего дня, быстро уложила бумаги и пулей — на улицу. К кинотеатру прибежала за пять минут до начала сеанса. У дверей крутился и нервничал ее Гриша.
— Светик, милая, я боялся, что уже не придешь.
Они торопливо вошли в зал, когда на экране появились титры. Действие фильма развивалось стремительно. Борьба за выполнение плана шла по всему фронту. Конечно, не обходилось без трудностей. Зам. директора, бюрократ, душил инициативу молодых новаторов. В одной из бригад с горя запил передовой рабочий — от него ушла жена. Все, однако, шло к счастливой развязке. Зам. директора осудили на партсобрании, а несчастному передовому рабочему объяснилась в любви ударница производства, которая, давно была в него влюблена. Пока суд да дело, рука Светиного кавалера нежно скользила по ее бедру.
— Гришка, перестань, кругом люди сидят.
Через некоторое время все экранные проблемы были благополучно решены. План был даже перевыполнен, передовой рабочий и ударница образовали новую семью, и, считай, до светлого будущего всего человечества осталось всего-то рукой подать.
Света жила довольно далеко, но было еще не поздно, и они решили прогуляться.
Она взяла его под руку.
— Как твои дела?
— Продолжаем работу над призмой.
— Долго возитесь. Такая это сложная штука?
— Понимешь, — увлеченно зажестикулировал Гриша, — подобные призмы существуют давно. Человек смотрит сквозь нее на фиксированный предмет и находящиеся в ней линзы создают лечебную нагрузку на глазную мышцу. Примерно, как бег или физические упражнения на мышцы тела. Все дело в том, что в призмах старого образца линзы статичны, поэтому малоэффективны. И мне пришла мысль… Но сначала, естественно, советовался с профессором. По моему проекту линзы должны стать подвижными, плавающими. Тогда появится третье, глубинное измерение, и это активизирует все функции глаза. Должен получиться принципиально новый аппарат. С помощью такой призмы множество больных смогут обойтись без очков. Если мои рассчеты подтвердятся, и клинические испытания пройдут успешно…
Он замолчал на полуслове.
— Хвастунишка ты, Вайнберг. То что будет?
Что будет… Света будет гордиться им, а это для него главное. Она и не подозревает, что присутствует во всех его замыслах. Другое дело, что ему легче говорить о всякой там технике, чем о своих чувствах.
— Говори. Может станешь еще и врачом-окулистом?
— Неплохо было бы, но случится другое — получу авторское свидетельство. Это много значит. О премии уже не говорю. Махнем куда-нибудь на недельку. Потом….
— Что потом?
— Потом поженимся! — хотелось крикнуть ему, но сдержался. Пусть сначала выгорит с призмой.
— Потом сюрпиз, — сказал он.
— Еще один оптический аппарат?
— Уви-дишь!
— И откуда у тебя всякие идеи берутся?
Незаметно подошли к Светиному высокому многоквартирному дому. Она посмотрела на окна.
— Не легли еще. Посидим в скверике.
Вскоре три окна на седьмом этаже погасли.
— Посидим еще полчаса.
Едва открыв дверь квартиры, они бесшумно, как ангелы, пробрались в Светину комнату.
— Ну подожди… подожди секунду… тише, умоляю, мама спит очень чутко.
Гриша ушел, едва стало светать. Гришка… Она не обделена вниманием ребят, но хочется с ним. Полюбила и все тут. Самой удивительно. Со стороны посмотреть, что в нем такого? Худой, остролицый. Глаза, вот, живые и добрые. И такой толковый! Все знает. Вообще с ним необычно получилось. Впервые увидела его в заводской столовой, и он ей совсем не понравился, но когда вдруг пригласил в соседнюю кафешку поеть мороженого, очень даже обрадовалась. А потом… В один из выходных, когда родители, как обычно, ушли куда-то, позвала его к себе в гости. Просто так, посидеть, поговорить. И закрутилось… Она хочет познакомить его с родителями, но все не решается. Неуверена в папиной реакции, кадровый офицер, все время ругает израильских агрессоров…
Ладно, надо собираться на работу. Тяжело вздохнула. Давно уже не взлюбила она эту свою бухгалтерию. Машку особенно.
* * *
Рабочий день давно начался, как Оля, запыхавшись вбежала в бухгалтерию, уселась за свой стол и стала быстро доставать бумаги из ящиков.
— Чего это ты, красавица, на работу опаздываешь? Случилось что? — спросила Машенька
— Ничего особенного, — лукаво улыбнулась, — Катька, стань у двери, чтоб никто не вошел. Посмотрите.
Она размотала платок. На шее красовались три багровых пятна. Тут же быстро обмоталась.
— Ничего себе,— ахнула Катька, — кто это тебя так?
— Что, подружка, завидки берут? — засмеялась Машенька. –Это, небось, Серега, шоферюга наш новый, да? Крупный кобеляра. Я видела вчера, ты прыгнула в его автобус. Умчались куда-то. Использовали государственную собственность в личных целях.
— Ой, все у него крупное. Как его только бабы выдерживают. Я совсем измучилась.
— Так это, смотря, кому что нравится. Некоторые и вовсе предпочитают обрезанных.
Наступило молчание.
— Заткнулась бы ты, Машка,— бросила Света, — противно слушать.
— Не обижайся, Светка. Посмотри на себя. Лицо, фигура — мужики оборачиваются. И кому удовольствие доставляешь? Жиду. Думаешь он на тебе женится? Так это не так просто. Его мамочка станет падать в обморок, папочка побежит вешаться, тетя Сара и дядя Абраша станут промывать ему мозги… Самое главное — об отце своем, подумай. Как-никак, майор ракетных войск.
— Я, Маша, в твои дела не лезу, поняла? Думай о себе. Кстати, Тимофей Иваныч показал мне вчера бумагу из милиции. Твой Андрюша на прошлой неделе попал в вытрезвитель, и все, озабочены, как его, сердечного, перевоспитать. А у тебя одна забота— жиды, жиды, жиды…
— Девочки, может начнем работать, а то скоро обеденный перерыв, — подала голос Дарья Федоровна.
* * *
Из-за шума в цехе Гриша не сразу расслышал звонок. Поднял трубку и просиял — Светин голос!
— Куда ты подевался. У меня для тебя новости. Конечно, приятные. Пойдем сегодня в кино — расскажу. Знаешь, что идет? «Знакомтесь, Балуев». Фильм был представлен на Международный фестиваль. Встретимся в семь у кинотеатра.
Едва вывалившись из переполненного троллейбуса, Гриша прокричал
— Говори, какие новости?
— Мне Верка, секретарша, по секрету рассказала. Так что и ты пока помалкивай. Через пол-года в Москве состоится Всесоюзное совещание изобретателей и рационализаторов.
— Ну и что. Я знаю об этом. Совсем не секрет.
— Это не секрет, а то, что на это совещание от нашего предприятия собираются послать тебя, пока секрет. Понял?
Гриша судорожно глотнул.
— Светка! — он подался к ней.
— Вайнберг, успокойся, мы здесь не одни. Главное ты узнал, а сейчас пошли в фойе, посмотрим фотокадры. Противные эти капиталисты. На идеологическом семинаре у нас выступал какой-то киновед, и он сказал, что жюри фестиваля состояло сплошь из антисоветских элементов, потому и присудило главный приз какому-то буржуазному режиссеру за фильм, с дурацким названием «Восемь с половиной». А наше искусство там постоянно затирается.
Лицо ее нахмурилось. Она казалась кровно обиженной.
— Империалисты, — усмехнулся Гриша, — что с них возьмешь?
— Да ну тебя! Обидно. Сволочи они.
Гриша не стал возражать.
После сеанса Света спросила
— Тебе понравилось?
— Как агитка сгодится.
— Ну, ты уж слишком. Тебе бы все западные фильмы смотреть.
— Угу. Особенно про американских индейцев. Обожаю.
Три окна ее квартиры на седьмом этаже ярко светились. Все бы ничего, можно подождать, не впервой, да вдруг ни с того, ни с сего полил сильный дождь. Света с Гришей забежали в подъезд.
— Слушай, Светка, я заметил, что дверь в подвал не заперта. Нырнем туда?
— Ты что? Там грязно.
— Так разбить мне здесь лампочку?
— Скажи честно, я тебе только для этого нужна?
Если честно, то Света не думала о замужестве. В принципе да, конечно, хотела иметь семью, детей, но не сейчас. Молодая еще, погулять хочется, институт заочный нужно закончить, да и с мамой-папой хорошо, живешь на всем готовом. Почему же вдруг спросила?
— Почему ты молчишь, Гриша?
Неужели Маша, да и не только она, правы, когда говорят, что они женятся только на своих, а с нами — для собственного удовольствия.
Он привлек ее к себе. В самом деле, зачем тянуть. Быть с ней каждый день, каждую ночь — какое счастье. Умница Светик, что заговорила об этом.
— Я не могу без тебя. Если хочешь, давай решать вопрос. Для начала познакомлю с родителями.
— Думаешь согласятся? Ведь я …
— Вначале, может, станут артачиться. В любом случае решаю только я. В нашей семье, кстати, есть прецедент. Мой двоюродный брат женат на русской. Так что, думаю, обойдется без особых потрясений. Что делать? — он театрально поднял глаза — надо выкорчевывать пережитки капитализма из сознания советских людей.
Свете стало радоcтно и легко. Нет, она не торопится, но то, что Гришка такой — это замечательно!
— Пойду, взгляну еще раз на окна.
— Так льет, ведь.
— Ерунда.
* * *
Прибор — автор идеи Григорий Вайнберг— долго и нудно проходил всевозможные испытания пока, наконец, в один прекрасный день было получено авторитетное заключение экспертов-офтальмологов о принципиальной новизне и о ценности нового лечебного оптического аппарата. Технолог Дима Макаров ликовал — был правой рукой Гриши. Со следующего квартала призму можно запустить в серийное производство. Позвонила по внутреннему Света.
— Вайнберг, я тебя поздравляю. Ты –гений.
Что значили заключения специалистов по сравнению с ее словами!
Сам Гриша побежал в соседний гастроном к директору, бывшему школьному приятелю, выложил почти всю зарплату и получил в подсобке коньяк, сухую колбасу, сыр. В конструкторском бюро накрыли стол. Данил Исаакович сказал проникновенные слова.
В эти же минуты в кабинете директора предприятия зав. кадрами и секретарь партбюро, в прошлом кадровый военный Тимофей Иванович, говорил свои слова.
— Петр Михайлович, послушайте меня, старика. Я уже пенсионер, не сегодня завтра уйду, а вам еще долго здесь быть. И перспектива у вас — будь здоров! Так вот, в этом вопросе следует быть предельно осторожным. В Горкоме мне прямо сказали… Посудите сами. Из семи зав. цехов — два еврея. Заметно. Евреев на нашем предприятии пятнадцать процентов. Намекнули, что многовато. От них не знаешь, чего ждать. Возьмите Брегмана. Коммунист, фронтовик, ударник, а какую свинью подсунул. Квартиру ему дали, а он возьми, да уехал в Израиль. Отблагодарил называется.
Петр Михайлович вздохнул.
— Поэтому я вам советую — не посылайте Вайнберга на совещание в Москву. Нет смысла его продвигать. Он еще так может подвести, только держись! Нас не поймут. И потом, разве один Вайнберг работал над созданием нового прибора? Проект курировал Виктор Степанович, главный инженер. Да и Макаров немало труда вложил. Его и надо послать.
— Все так, но идея-то и основные разработки Вайнберга.
— Это, с какой стороны посмотреть. Может подслушал где, может вычитал. Он получил знания на основе русской, советской науки. Не на Луне живет, наш хлеб ест. Они, знаете, ушлые. Любят высовываться, лезть вперед. Есть еще одна серьезная причина. Мне Гаврилов…
Директор живо вскинул глаза — Гаврилов был негласно приставлен к заводу Областным КГБ.
— …мне Гаврилов сказал, что у Вайнберга дядя в Израиле. Представляете ситуацию, если он вдруг подаст заявление на выезд. Надо будет отовсюду изымать его имя, менять документацию. Целая возня. Поэтому заявку на изобретение следует оформить на Макарова, Синцову, Леженко, ну и того же Вайнберга, никуда не денешься, но не на него одного. В случае чего — он просто примазался к настоящим творцам. Да они и вправду все вместе работали.
Директор снова вздохнул.
— Михалыч, — кадровик всегда заканчивал свои беседы в доверительном тоне,— мы должны находиться в русле партии. А политика партии на данном этапе, сам знаешь какая.
— Я все знаю, Тимофей Иваныч. Повесьте Вайнберга на Доску почета. Надо подсластить…
— Но их там три из семнадцати!
Петр Михайлович отвел взгляд.
* * *
В пятницу вечером — Гриша все организовал заранее — они со Светой сидели за уютным двухместным столиком недавно открывшегося ресторана, название которого как нельзя лучше вписывалось в лексикон «самого передового в мире общества». Ресторан «Дружба народов»! Как ни удивительно, название ресторана, как бы соответствовало его гастрономической сущности. Дело в том, что здесь изредка проводились «Дни национальных кухонь» — украинской, молдавской, грузинской, узбекской… Гениальный ход устроителей этих мероприятий, шустрых одаренных молодых людей, — под идеологическим соусом создать нечто такое, что выпирало бы из затхлых устоявшихся стандартов. Своего рода вызов дремучему «Общепиту». Конечно, ни Грише, ни Свете, никому из гостей ресторана, да и мало кому не могло прийти в голову, что пройдут каких-нибудь два десятилетия, и эти пронырливые ребята, сделаются успешными бизнесменнами, миллионерами, мультимиллионерами. Но тогда… Надо ли говорить, что попасть в этот дорогой ресторан можно было только, записавшись в длинную очередь. Гришу выручил его знакомый, зав. книжной базой. «Королева Марго» вкупе с «Тремя мушкетерами» решили проблему.
В тот вечер была молдавская кухня. Меню пестрело диковинными названиями –«Мититей», «Кэрнэцей», «Мамалыга».
— Отведаем все подряд?— пошутил Гриша.
— Лучше посоветуемся с официантом.
Официант был краток.
— Ткните пальцем в любую строчку — это и будет ваш заказ. Не пожалеете.
Так и сделали. Явства были острыми, аппетитными. Сухое молдавское вино приятно пьянило.
— Потанцуем?
Они протиснулись к площадке, где гости импровизировали, кто во что горазд, под звуки игривой молдавской музыки. Света была счастлива. Ее Гришка в самом деле необыкновенный. Она вся вжалась в него.
— Светик, — Гриша шептал ей в самое ухо,— у меня для тебя большой секрет. Ты моя един-ствен-ная…
О, если бы этот танец длился вечно! Снова усаживаясь за столик Гриша сказал.
— Чего не будет в этом баре, так «Дней еврейской кухни». Но ты не переживай. Мы это восполним. Думаю, через недельку пригласить тебя к нам, познакомишься и с кухней, и с моими родителями.
— А что такое «еврейская кухня»? Это… — хотела сказать «маца», но во— время сдержалась, слышала очень уж нехорошее, об этих худосочных, черт знает чего…
— Имею смутное представление. Знаю только одно блюдо — фаршированная рыба. В исполнении моей мамы — объедение.
Фаршированная рыба… Слышала. Ну и что? Поженятся, она будет готовить свои блюда. Главное, чтоб в Израиль не тянул. Национальную тему они почти не затрагивали, но жило в ней неуловимое напоминание о том, что он все-таки еврей. Талантливый, добрый, все так, но… еврей. Конечно, в нашей стране все нации равны, но их почему-то никто не любит. Вот и по телевизору постоянно долбят — «агрессоры», «сионисты». Насмотришься, наслушаешься всякое на работе, на улице, и какое-то нехорошее чувство возникает.
— Почему погрустнела, Светка?
— Да нет, что ты. Гриша, хочу спросить?
— Зачем спрашивать? Я же сказал един-ствен-ная. Неужели не поняла?
Они продолжали танцевать.
— Гриша, не обижайся. Скажи, ты не планируешь уехать в Израиль?
Он резко остановился.
— Ты что? Да ни в жизнь!
Он был искренен. Конечно, быть евреем в Стране Советов становится все сложней. Пятая графа как позорное клеймо. Гриша был наслышан, что на каких-то квартирах возникали тайные кружки, где изучались иврит, еврейская история, традиции. Еврейские активисты бросали вызов властям, требовали свободного выезда в Израиль. Он, однако, был далек от всего этого. Родители его прилично зарабатывали. Большая трехкомнатная квартира. Правда, Тимофей Иванович с большой неохотой оформлял его на работу, но что было делать «железному» кадровику, если на этой непростой должности никто больше нескольких месяцев не задерживался. Так что все у Гриши складывыалось удачно. Уехать, оставить работу, город, который любит? Да что город! Оставить Свету, по которой начинает тосковать, как только расстаются? Чушь! Конечно, вокруг много всякой мерзости творится, одна лишь «свободная» пресса чего стоит, но должно же, черт возьми, все поменяться к лучшему. Нынешнее престарелое руководство — сплошной паноптикум. Еще немного времни и придут молодые нормальные люди, наведут порядок, и никакого антисемитизма не станет. А то, что его родственник, которого он даже не знает, из-за своей жены, польской еврейки, сто лет назад через ту же Польшу уехал в Израиль, то что с того.
— У, агрессор…
— Конечно, агрессор. Иначе разве такую красивую завоюешь?
— С чего ты взял, что я красивая?— Света притворно удивилась.
— Ладно, не скромничай. А то я не вижу, как на тебя мужики пялятся, независимо от возраста, семейного положения, партийности.
— Да ну тебя! Ой, не забыть бы. Тимофей Иваныч наш назначил мне на завтра встречу. Сказал, по очень серьезному делу.
— Может присмотрел для тебя высокую должность?
— Вряд ли. У меня же нет высшего образования. Еще год учиться.
— Значит, по комсомольским делам. Ты же в чинах — зам. секретаря комсомольской организации.
— Да ну тебя…
Ресторан закрывался заполночь. Улицы обезлюдели. Пахло осенней сыростью. Гриша остановил такси. Они мчались по уснувшему, слабо освещенному городу. Огибая одну из центральных площадей, увидели огромное здание, в котором ярко светились все окна. В кабинетах нервно сновали люди. Это было самое известное в городе здание — Горком партии. Гриша со Светой, да что они — сам таксист, сотни раз в любое время суток проезжавший этой дорогой — никогда не замечал здесь ночью признаков жизни. Было в этих горящих окнах нечто тревожащее.
— Я не думаю, что завтра война,— глубокомысленно произнес таксист. –Государственный переворот? Завтра узнаем.
Остаток пути ехали молча.
* * *
Намеченный разговор с Тимофеем Иванычем у Светы не состоялся. С утра по радио передали о смерти Генсека. Парторг метался между заводом и Горкомом, следил, чтобы траурные флаги висели надлежащим образом, чтобы в заводской многотиражке не появилось ничего такого двусмысленного, объясняйся потом с Отделом пропаганды, ну и, само собой, настроение коммунистов прощупать…
Работа, между тем, вроде бы, продолжалась. Во всех цехах, отделах шел оживленный обмен мнениями. Света едва подошла к дверям своей бухгалтерии, как услышала голоса.
— Теперь отдохнет, наконец, а то жалко было смотреть, как его бедного за фалды тащили к наградам. Ничего уже не соображал, страдал, а его все мурыжили, мурыжили. Может, при новом все изменится к лучшему.
— Держи карман шире. Ни хрена не изменится. Кто ворует, тот живет. Было, есть и будет.
— Вчера в нашем магазине колбасу выбросили по два двадцать. Так наш песик от нее отварачивается. А я час в очереди проторчала.
— Девчонки, я где-то слышала, что покойничек в молодости был мужик, что надо.
— Может и был, зато на старости не различал, где мужик, где баба. Целовался со всеми подряд.
Прошло несколько дней, и жизнь вошла в обычную колею. Магазинные полки по-прежнему оставались наполовину пустые, очереди не уменьшились, газеты вновь, после вынужденного перерыва связанного с объявленным трауром, принялись клеймить американских империалистов и израильских агрессоров. Заодно доставалось и лицам «определенной национальности», которые, подавшись сионистской агитации, предавали свою драгоценную родину и уезжали в исчадие ада, именуемый Израиль. Когда портреты покойного были убраны и вместо них появилась физиономия новоиспеченного светоча мудрости, Тимофей Иванович пригласил комсомольского вожака на давно запланированную беседу.
Поздоровавшись и усадив посетительницу за стол, Тимофей Иванович подошел к двери, проверил, хорошо ли она закрыта, и сел в свое кресло напротив.
— Прежде всего я хотел бы, чтобы наш разговор оставался в тайне. Можешь мне это обещать?
Света вся напряглась. К чему бы это?
— Обещаю, Тимофей Иванович.
— Я, Света, давно и внимательно присматриваюсь к тебе. Ты хороший работник, заочница, через год закончишь институт. Комсомольская работа идет неплохо, есть правда, шероховатости, но это не страшно. Полагаю, тебе надо думать о серьезном продвижении по службе. Начальник Планового отдела через год-полтора уходит на пенсию, и лучшей кандидатуры, чем ты, я не вижу.
— Ой, что вы, Тимофей Иванович, куда уж мне…
— Ничего, ничего, будешь расти. Но сама понимаешь, на этой должности нужен коммунист. Хочешь ли ты вступить в партию?
— Мне никто не предлагал…
— А сама хочешь?
— Хочу, но нужны рекомендации.
— Об этом потом. Сейчас о другом. Я не спрашиваю о твоих отношениях с Вайнбергом. Пронесся слушок, что собираетесь жениться, что ли. Прыткий он, губа не дура. Выскочка. Поверь, я почти в деды тебе гожусь и говорю как родной, не нужен он тебе.
Света густо покраснела и опустила голову.
— Понимаешь, Света, партия выражает недоверие этой нации. Об этом, конечно, нигде не пишут, но это так. Хотя среди них есть и ученые, и писатели, несколько генералов даже, партия им не верит. Они в своем большинстве на стороне американских империалистов, на стороне Израиля. Я уже не говорю , что у нас они засорили собой торговлю, воруют.
— Гриша не такой.
— Ой ли? Как ты думаешь, есть у него родственники в Израиле?
— Не знаю. Он никогда об этом не говорил.
— А нам говорил и соврал.
Тимофей Иваныч подошел к тяжелому сейфу и вытащил папку.
— Его личное дело. Вот его анкета. Пункт «Есть ли родственники за границей?» Отвечает— «Нет». На самом деле у него дядя по материнской линии еще в начале шестидесятых уехал в Израиль. Абсолютно точные данные. Мне наш куратор из органов сказал. Поняла? И не забудь, что твой отец — офицер, служит в стратегических войсках. Еврейский зять не украсит его биографию. Может, наоборот, навредить. Если поженитесь и Вайнберг станет тянуть тебя в Израиль, представляешь, как это отразится на отце.
«Об отце своем подумай» — ударили в голову слова Машеньки. Ее бросило в жар. Господи, какой ужас! Неужели Гришка соврал? Как можно? Раз Тимофей Иванович говорит, наверное, так и есть. А в ресторане клялся — «Ни в жизнь!». Обманул. Сионист! Жид!
— Теперь вот что. В пятницу в доме отдыха «Лесные тропы» трехдневный семинар актива нашего района. Выступят лекторы-международники, экономисты, еще кое-кто. Вечерами танцы, кино, развлечения. Питание, естественно, бесплатное. От нашего предприятия мы предложили тебя. А насчет рекомендаций не беспокойся. Если все будет у тебя в порядке, то моя,— Тимофей Иванович улыбнулся, — тебе обеспечена. Мы еще будем говорить, а пока хорошо все обдумай.
Едва Света вернулась к себе, Катька воскликнула
— Долго, однако, он тебя… держал, скажем так.
Света не ответила, придвинула к себе калькулятор.
— Что с вами сегодня, девочки,— сказала Дарья Федоровна,— и Маша какая-то прибитая.
— Чему радоваться? В четыре часа иду в суд на беседу с судьей. Развожусь с Андреем. Сил никаких нет. Позавчера попал в психиатричку. Допился до белой горячки. Всю ночь каких-то тараканов давил. Сама чуть с ума не сошла.
Зазвонил внутренний телефон. Света быстро подняла трубку. Она всегда торопилась поспеть к аппарату — вдруг звонит он. На этот раз разозлилась на себя. Дура несдержанная!
Это был действительно он.
— Светик, в субботу придем к нам на ужин. Вся подготовительная работа проведена на высоком уровне.
— Не получится. Уезжаю на актив до воскресенья.
— Какой еще, к черту актив? Ладно, ладно не нервничай. Тогда в следующую субботу.
— Не смогу. Контрольную делать надо. Все сроки прошли. Не получится. Пока.
Бросила трубку.
А ведь хочется к нему. Хочется… Но нет! Ты советский человек, а он… он совсем не патриот. Плохо отзывался о советском кино, про дядю скрыл. Наверное врал мне, что не хочет в Израиль. И как это я о папе не подумала. А ведь рисковала им, дура такая. Рвать! Рвать!
Гриша не мог дождаться ее приезда. Считал дни.
Звонок в Светиной квартире раздался в воскресенье поздно вечером.
— Светик, милая, ты в порядке? — ее обдало теплом от мягких заботливых интонаций этого голоса.
— В порядке…
— Было интересно?
Что ему сказать? Слушателей, в основном, призывали уберечь молодежь от тлетворного влияния Запада. Скукотище! Однако, вечерами… Вот, где было по настоящему интересно. Роскошный буфет — в магазинах такого не достанешь — кино, танцы до упаду. Моментами, совершенно для себя неожиданно, в разгар веселья, Света вдруг ощущала, как ей не хватает Гришки, его рук, голоса, всего его. Ощущала и ожесточала себя. «Как хорошо, что во-время одумалась. Еврей, жид. Как я могла таким увлечься? Околдовал, наверное. Недаром говорят, что они на все способны.
В последний вечер, после шумного застолья, опять танцы. От Светы не отходил Второй секретарь райкома комсомола Сережа, приземистый, плечистый. Танцевали долго. Разгорячились. Он предложил выйти проветриться. Шли по коридору, и на одном из поворотов оказалась дверь с табличкой «Красный уголок». Сережа толкнул дверь, она оказалась незапертой, и он бысто потянул Свету за собой. Щелкнул замок.
— Сережа, ты что?
Он не ответил, потянулся к ее губам. От него тянуло жаром и потом. Что ж, может, к лучшему. Быстрее Гришку забудет. Силен… Но с Гришкой приятней…
— Алло, Светик, ты меня слышишь, почему молчишь? Было интересно?
— Было…
— Встретимся завтра?
Да, ей хочется очиститься от всего этого, хочется увидеть и, как раньше, вжаться в него. И снова вспылила на себя. Дура слабовольная! Порвать с этим жидом, порвать, порвать!
— Нет. У меня совершенно нет времени. И не предвидится. Ты забыл, что в этом году у меня госэкзамены, что мне надо делать дипломную работу. Спокойной ночи.
Только для самой ночь оказалась беспокойной. Не шел сон…
Каждый день после работы Гриша поджидал ее у проходной.
— Света, что случилось? Я хочу знать правду.
— Мне надо заниматься.
— Это единственная причина?
— Думай, как хочешь.
А однажды к проходной подкатил «Москвич», за рулем которого сидел плечистый молодой человек. Света подбежала, исчезла за открывшейся дверцей, и машина сорвалась с места.
Гриша ошалело смотрел вслед. Вот оно что! Тысяча осиных жал впились ему в душу.
Когда машина завернула за угол, Света мельком увидела Гришино лицо. «Гадко поступаю», — молнией ударило в голову. Ей дико захотелось остановить машину, выскочить, подбежать к Гришке, сказать, что дура, что любит только его и что никакой он не враг… А «Москвич» уже катил по скоростной дороге. Сережа правой рукой нежно обнял ее.
— А что, Света, если сыграем свадьбу, а? Пора.
Что правда, то правда — ему действительно пора. Он уже года три, как перескочил комсомольский возраст, и не сегодня — завтра должен оставить комсомольскую работу. Чтобы заиметь приличную номенклатурную должность надо, по неписаннным законам, среди прочего, быть еще и женатым. Выглядит солидней. Считается, что морально устойчив. Света ему подходит. Из семьи военнослужащих, без пяти минут с высшим образованием. Скоро будет вступать в партию. Ее тоже ждет приличная карьера. Да и бедра у нее — не оторваться!
— Так что, Света?
Она судорожно глотнула. Замуж за Сергея? Придраться к нему, вроде не за что, но…не хочется. Но если откажет, то не отделается от своего чувства к Гришке. Ничего, стерпится — слюбится. Только, вот, настроение какое-то тусклое…
* * *
Приказ о том, что на Всесоюзное совещание изобретателей и рационализаторов командируется Макаров появился одновременно с портретом Вайнберга на Доске Почета. По заводу пошел слух, что согласно Заявке, которая должна быть отправлена в Москву, новый оптический прибор «ОЗ (острота зрения)-2» непонятно почему оброс множеством изобретателей — главным инженером Виктором Степановичем, а так же Макаровым, Синцовой, Леженко, Вайнбергом ( в таком порядке). В Москву командировался Макаров. На Грише лица не было, но упорно молчал.
— Не –е, ребята, здесь что-то не то — среагировал Дима.— Надо поговорить с директором.
Возмутилась и Синцова
— Очередная тупость. Господи, когда кончится этот маразм?
Леженко помалкивал. Лишь в глазах, нет-нет, да вспыхивали злорадные огоньки. Дима отозвал Гришу в сторону.
— Не переживай. Я запишусь на прием к Петру Михайловичу сам, а пойдем вместе. Я хочу, чтобы ты присутствовал при разговоре.
Когда директор увидел эту пару, то нервно заерзал. Нажал кнопки селектора.
— Виктор Степанович, зайдите ко мне.
— Тимофей Иванович, зайдите ко мне.
Через три минуты все были на месте.
— Я считаю, здесь какое-то недоразумение, — начал Дима. — Автор идеи –Вайнберг. Мы только его помощники. Стало быть, заявка на изобретение должна быть подана на него одного. И в Москву должен поехать он. Он изобретатель. Все должно быть по — справедливости.
— Значит, товарищ Макаров, мнение дирекции и партийного бюро о том, что наше предприятие должен представлять коммунист, для вас пустой звук? — в голосе Тимофея Иваныча послышались угрожающие нотки.
Директор легким жестом остановил праведный гнев парторга и повернулся к Главному инженеру.
— Успокойтесь, Дмитрий…, простите, забыл ваше отчество, — начал Главный.
— Можно по имени.
— Прекрасно. Так вот, никто не отрицает того, что сделал Вайнберг. Он, кстати, заслуженно висит на Доске Почета. Он молод, и я уверен, еще не раз проявит свои способности и придумает нечто такое, что принесет ему, так сказать, большие лавры. Что касается меня, то эта работа не могла пройти мимо моего внимания и, прямо скажем, участия. Вы же, Вайнберг, раза два или три консультировались со мной, не так ли. Иначе и быть не могло, хотя бы в силу занимаемой мною должности. Я, однако, не гоняюсь ни за славой, ни за деньгами и если угодно, могу снять свою подпись. И все-таки мы считаем, что призма «ОЗ-2» в значительной степени плод коллективного творчества. Так что… Право, не следует заваривать кашу вокруг всего этого.
Директор повернулся к Грише.
— Надеюсь, вы согласны? Тем более, что все вы получите хорошие премиальные.
— Заявку я не подпишу. Можете меня из нее вычеркнуть. И ваши премиальные мне не нужны.
— Я тоже не подпишу и в Москву не поеду, — Дима встал и направился к двери. Гриша вышел за ним.
— Не думал, что Макаров из жидовствующих,— произнес Тимофей Иванович.
Вскоре появился новый приказ. Вместо Макарова в Москву командировался Леженко. Последний ходил с обреченым видом. Мол, что поделаешь, разве против них попрешь? Выглядело так, будто не было накануне его доверительного разговора на конспиративной квартире с тем же Гавриловым.…
Через день на заводе случилось ЧП. Гриша подошел к Доске Почета и перочиным ножичком прилюдно выскреб свой портрет. На полу валялись обрывки фотографии, а он все скреб, скреб, протыкал ножичком доску и яростно шептал — «Давитесь этой призмой, и ты, стерва, с ними. Не остыла еще от меня, а валяешься с другим, с другим вытворяешь свои штучки». Данил Исаакович и Дима еле оторвали его от этой злосчастной доски. Затем Гриша отправился в Отдел кадров и бросил заявление об увольнении с работы «в связи с выездом в Государство Израиль». Конечно, никакого вызова от родственников в Израиле у него не было, но теперь… Землю грызть будет, но уедет.
Тимофей Иваныч торжественно положил заявление Вайнберга на стол директора.
— Я же говорил — они все враги!
* * *
Согласно заводской многотиражке хулиганский, как выразилась газета, поступок Вайнберга вызвал «гневное осуждение в коллективе.» На самом деле реакция была довольно вялой. Люди давно уже не придавали значения всяким там Доскам Почета, Почетным грамотам, благодарностям. Мишура! Узнать бы лучше, где что можно достать, а то жрать нечего.
Грише каким-то образом повезло. Процедура его отъезда в Израиль оказалась на удивление недолгой. Что до Призмы «ОЗ-2», то она вскоре была пущена в серийное производство. Имя, автора идеи и главного разработчика Григория Вайнберга было изъято из технической документации. Уехал в сионистское государство — стало быть, растворился в небытие.
Вот только Свету сверлило внутри. Черт возьми, пора уже забыть о Гришке. Тем более, что дел у нее невпроворот. Через месяц свадьба. Затем будут принимать в партию. Потом госэкзамены. Все равно сверлит. Странное дело, все время с Сережей, а забыть Гришку не может. И почему она, дура такая, не позвонила ему, чтобы попрощаться. Ведь рука ее сама тянулась к телефону. Да не дотянулась… Когда узнала, что Гриша уехал, реветь захотелось.
Между тем, события шли своим чередом, и вскоре ее сослуживицы с восторгом прочитали на пригласительных билетах, что свадьба состоится в столовой Горкома. Деликатесов отведаем!
— Скажи, Света, икра будет?
— А буженина?
Год после замужества складывался для Светы удачно. В партию приняли. Диплом получила. Перевели на работу в Плановый, пока только зам.зава. Муж к ней хорошо относится. А то, что он иногда беспричино раздражает ее, то это пройдет. Сама с собой борется. Прошел еще год, и однажды вечером она испугано глянула на мужа:
— Сережа, вызывай «Скорую». Кажется, воды отходят. И обязательно позвони маме.
«Скорая» мчалась по ночным улицам, обогнула ресторан «Дружба народов» и проехала мимо Горкома. Окна ярко светились. В кабинетах сновали люди.
— Что и следовало ожидать, — сказал врач, сопровождавший роженицу, — прогноз у нашего очередного Генсека с самого начала был неблагоприятный, и ежу понятно. Третий по счету. Неужели все Политбюро стало в очередь к Кремлевской стене? Когда, наконец, мы увидим элементарно здоровую личность?
Света вспомнила тот вечер, когда она вместе с Гришей возвращались на такси из бара. Вспомнила — и взгрустнулось. В который раз окрысилась на себя. «Нашла о чем вспоминать, да еще в таком состоянии».
Через несколько дней Света вернулась домой с прелестным Максимкой и взяла декретный отпуск. Еще в Роддоме она услышала имя нового Генсека, на этот раз, вроде, здорового энергичного. Обещал заняться какой-то перестройкой. Люди жили надеждой — может станет легче с продуктами… С продуктами пока легче не стало, но что-то явно менялось в атмосфере.
Сергей, придя однажды с работы, сказал Свете.
— Мне предложили перейти в Горком партии зав отделом.
— Прекрасно!
— Понимаешь, в партийных комитетах становится много вакантных мест. К чему бы это? А сегодня на углу Новокузнечной рядом с Шахматным клубом столкнулся лоб в лоб с сионистской звездой. Глазам не поверил. Смотрю — вывеска «Общество еврейской культуры». Куда катимся?
В самом деле, куда? Света звонила девочкам на работу, разговаривала с Тимофеем Иванычем и ничего не понимала. Завод разваливался. Поставщики комплектующих деталей прогорали, расторгали договоры. Шло повальное сокращение инженеров, рабочих. Экспериментальный цех закрылся. Пошли разговоры, что завод вообще растащат какие-то кооперативы.
Позвонила Машенька вся в слезах. Сократили. Куда деваться? Все ужасно. Какие еще новости? Вчера вернулась с похорон. Умерла Дора, жена Данила Исааковича. Не могла не пойти — живем в одном доме. Никаких поминок, одни лишь слезы и причитания, какой-то старик непрерывно читал молитвы. Их книги читаются, подумать только, справа налево. Все не как у людей. Сам Данил плох, ноги отказывают. Немолодой…
Не без опаски ждала Света окончания своего отпуска. К счастью, обошлось, ее должность пока не сократили. Машенька же устроилась мыть подъезды в двух высотных зданиях. Платят ерунду, но она и этому рада. Сегодня выходной. Чем заняться? Новые знакомства –сплошная ерунда. Попался один, с виду привлекательный. После второй неудачи обреченно развел руками — простата… Не тот мужик нынче пошел. Не тот… Господи, в каком дерьме живем.
Вернувшись как-то со своей новой работы, встретилась у своего дома с Данилом Исааковичем. Тот плелся из магазина с авоськой в руках.
— Данил Исаакович, я помогу, дайте авоську.
— Спасибо, Машенька, все в порядке. Посижу немножко на скамейке, подышу.
Машенька тоже присела. Куда торопиться, никто дома не ждет. Ее Андрей после развода сгинул неизвестно куда.
— Как вы себя чувствуете, Данил Исаакович?
— Ноги замучили. А ведь мне еще предстоит такое…
— Что именно, Данил Исаакович?
— Понимаешь, Машенька, особого секрета здесь нет, но пусть пока останется между нами. Дети мои задумали уехать в Америку. У невестки, жены младшего моего, там какие-то родственники. Прислали вызов на всех. Мне никуда не хочется ехать. В моем ли возрасте начинать жизнь сначала? С другой стороны, могу ли оставаться один? И похоронить некому будет.
— Данил Исаакович, рано вам думать о смерти. А ехать, конечно, надо. Все устроится.
— Да устроится. Но дети есть дети. У них своя жизнь. А я все равно буду один. Дору никто не заменит.
Посидели еще немного. Данил Исаакович вздохнул, хотел поднять авоську, но Машенька быстро схватила ее.
— Я помогу. Вам аж на четвертый подниматься.
Попрощались на площадке. Данил Исаакович открыл дверь, Машенька мельком заглянула в коридор.
— Ой, Данил Исаакович, видно, что здесь мужчина живет. Ладно, будет время, забегу, приберу.
— Что ты, Машенька, мне теперь все равно.
Так уж получалось, Машенька все чаще встречала Данила Исааковича, посидят, потолкуют за жизнь. Бывало проводит его до самой квартиры. Однажды, у дверей, вдруг заявила
— Вы как хотите, Данил Исаакович, но сейчас я к вам зайду и быстренько приберу. И не возражайте. Через неделю ваш Новый год, значит, должно быть чисто.
У нее горело под руками. Сходу соориентировалась, нашла тряпки, порошок. Квартира, в самом деле, преобразилась.
— Ну все, отдыхайте. Пока!
Еще было, когда Машенька накупила всяких овощей и кусок мяса, и после недолгих мягких препирательств сварила Данилу Исааковичу борщ. Как иначе, мы же не чужие, столько лет живем в одном доме, работали на одном предприятии. А дети… Придут раз в неделю, покрутятся и убегают. У них свои дети, всякие заботы, особенно теперь, когда нужно готовиться к отъезду. Вместе пообедали. Впервые за много месяцев на Данила Исааковича пахнуло домашним уютом.
Незаметно Данил Исаакович привязался к Машеньке, и если несколько дней не видел ее, начинал скучать. А тут еще давление стало пошаливать, ходить трудно, пришлось попросить ее сходить в аптеку. Она стала захаживать к нему все чаще, уберет, приготовит и убежит на свою работу. Данил Исаакович чуть ли не силой пытался давать ей деньги на расходы, но она брала неохотно. Ничего страшного, она не обеднеет, делает исключительно из уважения к такому прекрасному человеку. А деньги скорее ему понадобятся — собираться, паковаться, покупать необходимые в дорогу вещи…
Еще было, когда Машенька приготовила вкусный ужин, поели, и Данил Исаакович разморился.
— Пойдите лягте, отдохните, а я здесь быстренько приберу.
Данил Исаакович так и сделал. Пошел в комнату, прилег на диван.. Через полчаса Машенька, как обычно, открыла дверь, чтобы попрощаться.
— Устала, Машенька?
— Ох, устала, Данил Исаакович,— она сделала несколько шагов к нему, — сегодня почему-то больше, чем всегда. –О-о-х! — и — бац! — плюхнулась рядом с ним.
Давно забытая теплота разлилась по телу. Он прожил нелегкую жизнь — задело войной, голодом, космополитизмом, честно выполнил свой долг перед женой, был с ней до последнего. Ему не в чем себя упрекать. Он имеет право на эти минуты…
* * *
Обещанная народу перестройка вот уже несколько лет шла полным ходом. Как грибы после дождя, появлялись всевозможные кооперативы. Набирали силу мафиози. Деньги катастрофически обесценивались.
У Светы, правда, было более или менее благополучно. Сергею удалось устроиться в кооператив, который специализировался на выпечке армянского лаваша. Одна радость — Максимка. Скоро в школу пойдет. Дружит с соседским Левкой. Вместе играют, в дворовых драках стоят друг за друга. Левкина семья собирается в Израиль и учит тамошний язык. Прибегает как-то Максимка с улицы и говорит
— Мама, знаешь, как по— израильски «стол»? Шулхан. А «стул» — кисей. А знаешь, как тебя зовут по— израильски? Ора.
— Это еще почему?
— Понимаешь, «ор» — это свет. А ты Света, значит, Ора.
Умненький, все на ходу ловит.
Позвонила Тамара. Вместе лежали в роддоме, потом подружились. Тамара расстроена
— Глаза проела за своим кульманом. Изображение плавает, в глазах двоится, троится. Никакие очки не помогают. Одна надежда — призма Вайнберга. Но ты же знаешь, медицина становится платной. Врач прописал мне упражнения с призмой, но за эту процедуру надо платить.
Екнуло сердце.
— Как ты сказала, что за призма?
— Призма Вайнберга. Я говорила с больными. Все очень довольны. Смотришь сквозь нее, и все становится на свои места. Правда, занимает много времени.
Разговор продолжался, но Света слушала рассеянно. Как только Тамара положила трубку, Света схватила телефонный справочник. Нашла, что искала и быстро набрала номер.
— Офтальмология? Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, у вас есть призма Вайнберга?
— Есть, но ею пользуются только по предписанию врача.
— Да, да, знаю. Меня интересует другое. Призма Вайнберга — это ее официальное название?
— Что вы имеете в виду?
— Каково ее официальное название, ну, как она проходит по документам?
— А-а. По документам она «Призма ОЗ-2», что значит острота зрения. Это ее официальное название. Но с первого дня, как мы ее получили, ее стали называть «Призма Вайнберга». Почему — не знаю. Ее во всех клиниках так называют..
Вот и напомнил Гришка о себе. Да и не исчезал он из глубин души. Бывает, вспомнит его без всякого повода — и кольнет. Послушалась когда — то «доброго» совета, накрутила себя и предала его, горячего, умного, талантливого. «Девушка счастье искала»,— вспомнила она название печального спектакля, что когда-то смотрела и горько усмехнулась. Где оно, ее счастье? Время ее течет ровно и бесцветно. Не хватает искорки, той самой, что вспыхивала только между ней и Гришкой, того самого «чуть-чуть», от которого так хотелось жить. И чем старше становится, тем сильнее это чувствует…
Господи! Как она запамятовала? Видела же в городе рекламу, — открывается выставка израильских оптических приборов. Интересно! Обязательно сходит, все-таки работала в этой системе. Нет, не пойдет. Вдруг Гришу встретит. Как она ему в лицо посмотрит? Не пойдет!
Она пошла. Сделала прическу, подкрасилась и пошла. В выставочном зале давал пояснения невысокий кругленький «бывший русский», а ныне израильский специалист по оптической технике. Говорил, естественно, на своем некогда родном языке. Посетителей было много. Улучшив момент, когда израильтянин оказался один, она подошла к нему.
— Простите, хочу спросить, работает ли в вашей системе Григорий Вайнберг?
— Вы хотите сказать Цви Вайнберг? Нет, вы не ошиблись. Просто, Цви — это ивритский эквивалент имени Григорий. Работает. Успешно работает. Можно сказать, преуспевает. Между прочим, сюда собирались послать его, уроженец этого города все-таки, но он отказался.
— Цви… Цви… — тихо повторила она — у меня к вам просьба. Разумеется, если вас не затруднит… Передайте ему — глаза ее наполнились слезами, — передайте ему, что мне всю жизнь больно за то, что тогда так поступила. Передайте ему, что я знаю — никогда не смогу искупить своей вины перед ним…
— Вы не волнуйтесь. Я все в точности передам. Только, как я скажу, от кого?
— Ах, да. Скажите … скажите, приходила Св… нет, приходила Ора. Он поймет.
* * *
Самолет мягко подрулил к одному из терминалов огромного аэропорта. Свершилось! Позади остались волнения, хлопоты, нелегкое интервью в американском посольстве. Каким хитрым оказался сотрудник иммиграционной службы! Донимал ее каверзными вопросиками и все улыбался одной лишь щекой. Но Машеньку на мякине не проведешь! Да, намного моложе, да, недавно поженились, да не еврейка, ну и что? Любви все возрасты покорны. Любовь законов всех сильней, ваших американских тоже. Да, не могла терпеть, когда ее муж подвергался дискриминации, не мог свободно справлять свои религиозные обряды. Никуда не делся гад, дал разрешение.
Первые месяцы в огромном чужом городе пришлось немного помучиться. Необычная обстановка, и язык у них кошмарный, разговаривают, будто горячую картофелину во рту раздавили. Рентованная квартира оказалась холодной и дорогой, зато сейчас — прекрасно. Получили небольшую, но удобную квартирку в дешевом доме, рядом супермаркет, в котором разве что птичьего молока нет. Давидушка, получает приличное денежное пособие, Машеньке тоже кое-что капает. Провели себе русское телевидение, вещает русское радио, выходят русские газеты. А как содержится дом! Об этом на ее старой родине можно было только мечтать. Чуть забило канализацию, или отказало электричество, или заметила таракана — звонишь Семе, и тот быстро устранит тебе любые неполадки. Мастер на все руки. Он здесь на штатной работе. Двадцать лет, как приехал сюда. Высокий крепкий мужик. Машенька несколько раз ловила на себе его кобелиный взгляд. А что? Она совсем не потеряла своей привлекательности.
Одно плохо. Жидов много. Их здесь называют «русскими», но посмотрите на их морды.
Стоял погожий осенний день. Машенька открыла окно. Увидела — во дворе Сема крутится. Очень хорошо. В туалете, кажется, сливной бачок барахлит. Кажется…
— Давидушка, пошли во двор, посидим. Такой воздух хороший.
Неожиданно постучали в дверь. В коридоре стояли двое парней в кипах.
— Sorry, хозяин дома, ребе Кац, просил прибить к дверям каждой квартиры мезузу.
Чего не хватало! Без этого терпеть их не может.
— Sorry, нам не надо. У нас не еврейская, а интернациональная семья. Не так ли, Давидушка?
Защемило в душе старого еврея. Но что делать? Ноги отказывают, давление прыгает. Единственная радость, это если она ночью иногда позволяет прижаться к себе.
— Так, так…
Машенька взяла домино.
— Пошли, Давидушка, не торопись. Дай, я тебе помогу.
Вышли во двор. Машенька усадила мужа.
— Давидушка, поиграй с мужиками, чтоб не скучно было. А я зайду, приберу в туалете, мне бачок наш не нравится, выйдет из строя — беда. Я попрошу Сему — пусть посмотрит.
Подошла к Семе. Игриво улыбнулась.
— Сема, у нас бачок не в порядке. Может посмотришь?
— O’key, зайду через полчаса.
Машенька вернулась в дом, прошла по коридору и с удивлением увидела мезузу на Людиной двери, на Ириной… Странно, у них тоже интернациональные семьи, а поди… Черт с ними! Хоть и свои, Машенька с ними общего языка не находит. Она вошла в квартиру, достала припрятанную бутылку «Горилки». Семе понравится, он бывший киевлянин. Нальет ему чарку. У нас принято благодарить мастера за работу. Там посмотрим. А вдруг!
