ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Сенсация! И пошло-поехало, по законам сплетни. В споры-разговоры об истинном авторе великого стихотворения вовлекалось всё более народу, к сожалению, остепенённого. Даже составитель сборника стихотворений о войне, вышедшего в престижной серии «Библиотека поэта», посчитал необходимым представить «Валенки» в разделе … безымянных. И это после статей в серьёзнейшем журнале «Вопросы литературы», после выступления Евгения Евтушенко в перестроечном «Огоньке»…

Яков Махлин

ЕСТЕСТВЕННЫЕ СПУТНИКИ ЗЕМЛИ

Глава I

ВЫСОЦКИЙ ВЛАДИМИР СЕМЁНОВИЧ — ПОЭТ И АКТЁР

В июле 1980 года я привёз в отпуск жену и сына. Не просто туда, где Днепр и солнце, а в квартиру со всеми удобствами. С водой, канализацией, газом и даже телефоном. Аппарат поставили отцу, ветерану войны, защитнику Киева и Сталинграда.

Телик хоть не включай — сплошные репортажи с арен Московской олимпиады. Вдруг меня к телефону. Валентин Николаевич Сахаров звонит, едет в гости.

Разница в возрасте — само собой. И в положении. Он главный инженер орденоносного завода «Арсенал», насчитывающего 50 тыс. работников. На заводе я выше литературного сотрудника многотиражки не поднялся. Да и выперли меня с этой должности лет десять тому назад.

Давно минули хрущёвские времена, когда расцветали «Окна сатиры». Когда под водительством Валентина Николаевича мы втроём заполняли сатирическими обозрениями многотиражку завода. Его, рядового технолога тогда величали, в глаза и за глаза, Командором.

Разошлась по стране, выпорхнула из «Арсенальца», первая часть сатирической поэмы Телегина (Сахарова) «Телега». Поэму знали назубок на большинстве «почтовых ящиков» (военных заводов) страны. Особенно тех, что так или иначе контачили с Байконуром (почтовый адрес: станция Тюра-Там). Дома культуры заводов посчитали за честь поставить «Телегу» на сцене. Аналогична судьба у второй части поэмы — «Серия». Хотя бдительные столпы брежневской эпохи сделали всё от них зависящее, чтобы «Серия» не появилась даже на страницах родной многотиражки. Всё равно просочилась.

Командор писал не только сатиру. Стихи его знали наизусть все, кто, красиво говоря, ковал щит страны:

Ещё ракета не в квадрате
Ещё в ней тысяча проблем,
Ещё нам с ней возиться хватит
И год, и два. Но вместе с тем
Пошла, живёт, гудит, друзья,
Эх, жаль, похвастаться нельзя.

Первую часть «Телеги» — «Образец» — многотиражка опубликовала в 1958 году. Зафиксируйте дату. Первый советский спутник забибикал с орбиты только в 1967-ом. А в поэме представители приёмки настояли:

И сказал заказчик (военпред):

— Для
Полного парада
Абсолютного нуля
Нам достичь бы надо!

У творцов всегда «лица необщее выражение». С судьбой — не так однозначно. Много позднее прочёл, что творчество Высоцкого высоко оценил Нобелевский лауреат Иосиф Бродский. Перед ним с почтением снимали шляпу Андрей Вознесенский и Евгений Евтушенко.

 

Мнения специалистов не открыли дорогу Высоцкому в Союз писателей. Наплевать и забыть! Что наш герой и делал. Если бы не нюанс. Приобщение к избранным в те времена сопровождалось весьма ощутимыми материальными привилегиями. В знаменитом сериале «Место встречи изменить нельзя» рядом с Жегловым-Высоцким служил младший коллега по МУРу. Но уже удостоенный звания Заслуженного артиста УССР. Благодаря этому отличию ставка за съёмочный день была у него чуть ли ни вдвое выше, чем у Жеглова, на коем держалась вся интрига.

В силу разных обстоятельств, В.Н. Сахаров не спешил слыть среди коллег «несерьёзным музыкантом». Не устраивал он творческих вечеров. Читал свои стихи, если читал — в узком кругу единомышленников. За все годы только весьма второстепенный в ряду толстых журналов — «Советская Украина» — опубликовал несколько стихотворений Сахарова. Из тех, что он писал по заказу многотиражки к заводским праздникам.

Стену несправедливости много раз мы пытались прорвать. Я посылал в московские (центральные!) издания сатирические и серьёзные поэмы Сахарова. Ответы, как под копирку, а подписи разные. Со временем эти консультанты проникли в члены Союза писателей. А пока, как студенты литинститута, подрабатывали к тощей стипендии.

Поэзия — воистину живая вода. Товарищи по увлечению видят в конкуренте собрата. Уж никак не претендента на гонорар. Достижение коллеги — для них не укор, а радость.

Почему Валентин Николаевич напросился в тот июльский день в гости? Возможно, в память о наших многотиражных бдениях, когда мы понимали друг друга с полуслова и без слов.

Высоцким Сахаров проникся задолго до моего вынужденного отъезда на Север. До того, как сын первого лица в Украинском ЦК возглавил местный институт физики и проявил широкий жест — пригласил на гастроли в Киев опальный театр на Таганке. Профком «Арсенала» раскрыл перед Высоцким двери ДК. Убедил профком раскошелиться Сахаров. Его положение на заводе заставляло к его мнению прислушиваться…

Полный зал, толпа перед входом в ДК. А я больше предпочитал песни Галича. Тоже магнитофонные монологи из окон, но рассчитанные на интеллектуальную публику, на интеллигенцию.

Перед тем, как сейчас сесть за машинку, пролистал книги Высоцкого и Галича. Оба начинали почти одновременно, чуть ли не год в год. Драматург Галич создавал как бы мини спектакли — с завязкой, развязкой и моралью. Актёр Высоцкий выхватывал ярким лучом людей, далёких от интегралов и многозначительных формул.

Феномен творчества В. С. Высоцкого заслуживает отдельного комментария профессиональных литературоведов. Понимаю, дилетантам лучше помолчать. Да не получается.

 

Из-под пера Высоцкого выходили стихотворения и песни в одном флаконе. Напоминая школьные сведения о тех певцах, что диктовали ритм пешему строю дружины. Помогали древним воинам преодолевать в полной амуниции большие расстояния. Ритм не монотонный. То убыстряющийся, то замедляющийся. Подкован звонкими рифмами. Они врезаются в память и остаются там навсегда.

Не знаю, чем руководствовалась приёмная комиссия Союза писателей, но уж рифмы Высоцкого, которыми, как праздничная булка нашпигованы его стихи, выдают талантливого стихотворца. Его составные рифмы достойны стоять в одном ряду с классическими каламбурами, которыми в девятнадцатом веке прославился Дмитрий Дмитриевич Минаев:

Область рифм — моя стихия,
И легко пишу стихи я.
Без раздумья, без отсрочки
Я бегу к строфе от строчки.
Даже к финским скалам бурым,
Обращаюсь с каламбуром.

В двадцатом — Владимир Владимирович Маяковский:

«Вы так долго возражаете,
Как будто воз рожаете».

Раскроем том Высоцкого, повыписываем. Готовы?

«Цацки я — штатские», «рязанья я — наказание», «пока тропа — питекантропа», «ласковая — скалолазка моя», «В Осле — будет после», «зло потом — опытом», «с йогой тет-а-тет — иммунитет», «неразумным хазарам — разя перегаром», «уймись тоска — только присказка», «Собрались у Капитолия выпить малость алкоголия», «прыгали из спален — необычайно музыкален», «спас в порту — по паспорту».

Власти пытались заткнуть рот Высоцкому. Или перетянуть его на свою сторону. Нет, выпуском бобин с его голосом не занимались. Этим в лихие девяностые озаботились частные предприниматели. Для портативных диктофонов. Судя по всему, прогорели. В горбачёвскую перестройку вмешалась фирма «Мелодия». Пятнадцать (15!) больших дисков с песнями опального поэта выпустила. На десять больше, чем всемирно известного Шаляпина.

И что же? Пластинки раскупили сразу. По крайней мере в том северном посёлке, где я жил. Но бдительные цензоры так расположили песни на дисках, что их ставить на радиолу не хотелось. Всю дорогу останавливать музыку и двигать звукосниматель — какой же это кайф? Сплошная морока.

 

Подобных примеров предостаточно. Но хочется продолжить понаслаждаться рифмами Высоцкого:

«Бога ради — вместо радио», «пасти раззявив — у хозяев», «в месте я — бестия», «поступью — по сто пью», «в перерыв — покурив», «грипп ли — охрипли», «всяко разно — безнаказанно», «тыщи те — отыщете», «назначим — собачьим», «лихо коли — выхухоли», «то плачу я, то ржу — поруковожу» …

Хорошо, скажет читатель-дока, рифмы всего лишь ингредиент, соус, подлива к главному блюду. Поэт — это новые смыслы, крылатые фразы и выражения. И тут Высоцкий вне конкуренции среди современников. Не ошибусь, все десять тысяч писателей СССР того периода не произвели вместе на свет столько поговорок, сколько, не принятый в Союз, Владимир Семёнович. К его крылатым словам мы ещё вернёмся, они заслуживают отдельного разговора. Пока приведём строки о невзгодах и радостях советского человека. О которых в газетах да по радио с телеком и в книжках невозможно было прочесть. Лит, то бишь, цензура, бдила и отсекала.

Поэт снабжал фразы крыльями для полёта, судите сами:

«Мой друг уедет в Магадан
— Снимите шляпу, снимите шляпу!
Уедет сам, уедет сам — не по этапу».
«Чтобы я привёз снохе с ейным мужем по дохе,
Чтобы брату с бабой — кофе растворимый,
Двум невесткам — по ковру,
Зятю — чёрную икру,
Тестю что-нибудь армянского разливу».
«Какая валюта у вас? — говорят.
Не бойсь, говорю, не доллары!»
«И наколка времён культа личности
Засинеет на левой груди».
«Как-будто бы двадцатый с чем-то съезд
Другой — двадцатый — объявляет мифом».
«Давно уже в Раю не рай, а ад —
Но рай чертей в аду давно построен!»
«В тридесятом государстве
Всё держалось на коварстве —
Без проблем и без систем».
«В кармане фиги нет — не суетитесь,
А что имел в виду — то написал».

Песни Высоцкого, Галича, Окуджавы сопровождали по улицам родного киевского Подола, звучали из окон, с балконов. Беззвучно повторял про себя. По простой причине. Долго не мог обзавестись магнитофоном. На повестке дня всегда более важные для семьи, для дома покупки. Магнитофонная приставка появилась, когда сын стал старшим школьником и такая техника ему стала необходима для занятий.

Сижу, перебираю в памяти стихи и события. Подумалось: а ведь бардовская песня почти целиком звучит на русском языке, на «языке межреспубликанского общения». Не порывал с Украиной. Бывал в Литве, Латвии и Белоруссии. Везде магнитофоны настроены на русских поэтов с гитарой, на бардов. Даже кобза не звучала. Почему? Стоит задуматься.

Сочинять-то, по всей видимости, пробовали и не раз. Но хотелось ли кому-то тратить магнитную ленту и подпевать? Вопрос без ответа.

О чём Высоцкий писал, о чём умалчивал… Листаем дальше:

«Нас всегда заменяют другими,
Чтобы мы не мешали вранью».
«Видно люди не могут без яда,
Ну, а значит, не могут без змей».
«Я в порядке, тьфу, тьфу, тьфу  —
Мишка пьёт проклятую  —
Говорит, что за графу
Не пустили пятую».
«А гадость пьют из экономии:
Хоть по утру, да на свои!».
«Ох, я в Венгрии на рынок похожу,
На немецких на румынок погляжу!»
«Мне чья-то жёлтая спина ответила бесстрастно:
Нам ваша подпись не нужна, нам без неё всё ясно».
«Что говорить, на надёжной цепи,
Пёс несравненно безвредней».

Может быть замахиваюсь на не сравнимое, может быть. Но, когда вспоминаю тот солнечный день в Киеве, на Оболони, перед глазами возникают строки Лермонтова: «Погиб поэт, невольник чести…». Пушкин не передавал в наследство лиру 22-летнему поэту. Надо было быть Лермонтовым, чтобы взвалить на свои плечи боль потери. И эта боль пошла в народ, вопреки цензуре, без помощи печатного станка.

Не встречал в рукописях Сахарова упоминаний о Высоцком, о его судьбе. Но что смерть опального барда он воспринял не просто, как личную трагедию, а как потерю для страны — убеждён. Нерв настоящего поэта всегда настроен на волну читателей-слушателей. Просто не повезло нам жить в эпоху, когда роль первых скрипок выполняли разнообразные глушилки:

«Духу, чтобы не было — на километр сто первый
Выселить, выслать за двадцать четыре часа!»

Про сто первый километр, как и о многом другом, читателям, что родились в конце двадцатого, тем более — в двадцать первом веке, рассказать — не поверят. Но что было — то было. Слова из песни выкинуть можно, из жизни не получается:

«На Вишневского надеюсь, уповаю на Бурденко —
Подтвердят, что не душевно, а духовно я больной».
«Приговорённый обладает, как никто
Свободой слова — то есть, подлинной свободой».
«Я свой Санкт-Петербург не променяю
На в купе всё, хоть он и Ленинград».
«Чёрного кота продают в мешке
Слишком много кот разговаривал».

 

В песни Высоцкого врываются наблюдения, за которые, мягко говоря, в те годы по головке не гладили. Власти не находили возможностей заглушить магнитофонный поток. Надеялись, публика не обратит внимания. Без того достаточно компромата:

«Нет, ребята, всё не так, всё не так, ребята…».
«Пускай живёшь ты дворником, родишься вновь прорабом,
А после из прораба до министра дорастёшь».
«Словно мухи тут и там, ходят слухи по домам…».
«Закалённые во многих передрягах,
«Слухи ширятся, не ведая преград…».
«… в море не поваренная соль
— в море человеческие слёзы».
«Что вы всё вокруг да около
— Спрашивайте напрямик!»
«Тысячи сот в иностранной валюте,
Тысячи тысяч в наших деньгах».
«Всё это вместе зовут заповедник, –
Заповедь только одна: не убий!».
«Он мне не друг и не родственник,
Он мне — заклятый враг, –
Очкастый частный собственник…».
«В общественном парижском туалете
Есть надписи на русском языке…».
«Типичный люмпен, если по науке,
А по уму — обычный обормот».
«Закладывать — обычнейшее слово.
А в то же время значит — «предавать».

Крылатые выражения, выпущенные в мир Владимиром Семёновичем, стали частью словарного багажа каждого из нас. Независимо, ссылаемся мы на автора или нет. Это же, как воздух, без глотка которого не прожить.

У нас у всех свой круг общения, своя компания, свои пристрастия. Простите, что поступаю по принципу: «Вали кулём — потом разберём». Открытия Владимира Семёновича нас поддерживают. И в горе, и в радости:

«У них денег — куры не клюют,
А у нас — на водку не хватает!»
«Куда мне до неё — она была в Париже,
И я вчера узнал, не только в ём одном».
«Но нам сказал спокойно капитан:
«Ещё не вечер, ещё не вечер».
«Жираф большой — ему видней!».
«Хорошую религию придумали индусы…».
«Я не люблю, когда стреляют в спину,
Я так же против выстрелов в упор».
«Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более, когда в неё плюют».
«Скажи ещё спасибо, что живой!».
«Лишь дайте срок! Но не давайте срок».
«Я теперь свои семечки сею
На чужих Елисейских полях».
«… Не вернусь, вероятно,
Потому, что я не уезжал!».
«Не волнуйтесь, я не уехал,
И не надейтесь, я не уеду!».
«Я им всем сказал «ху из ху» …
«Я согласен бегать в табуне —
Но не под седлом и без узды!».

 

Среди привилегий и поблажек рьяным исполнителям — не только должности, оклады, премии, престижные вузы для сыновей и дочек, и т. д и т. п. Творческие Союзы открывали шлагбаумы перед гибкими да исполнительными товарищами. Членам Союза писателей было выгоднее валяться на бюллетене, чем строчить «очередную нетленку». У непривилегированных граждан размер пособия по болезни зависел от стажа да зарплаты. У членов Союза достигал десятки в день, чуть ли не уровень зама министра.

Смена власти после бдения на троих в Беловежской пуще враз обкорнала привилегированные ручейки. Даже на сценарии документальных фильмов иссякли заказы.

В девяностых довелось бывать в писательской резиденции Киева, на ул. Орджоникидзе, переименованной опять в Банковую. Насмотрелся на публику — персонажей пивных и шалманов по Галичу и Высоцкому. Они слонялись по коридорам в ожидании поминок или презентаций фирм и фирмочек.

Как-то по дороге на кладбище оказался в одном автобусе. О творчестве почившего — ни слова. Они и не знали его. Зато имели полное представление о запасах спиртного, распихивали по карманам бутылки.

Жизнь развела по разные стороны. Иных из них я помнил ещё по литстудиям, на должностях в редакциях газет да журналов. Куда они меня, из-за пятой графы в паспорте, на порог не пускали. Чуть ли не строем перекрасились, как сами утверждают, в патриотов. Быстро смекнули, кто и как обеспечит им регулярное пропитание. В полной уверенности: кто платит, тот имеет право заказывать музыку:

«Я несла свою беду по-весеннему по льду…».
«Соглашайся хотя бы на рай на в шалаше,
Если терем с дворцом кто-то занял!».
«В кармане фиги нет — не суетитесь,
А что имел в виду — то написал».
«Мелодии мои попроще гамм…».
«Он покажет, на что он способен,
Но, а я кое-что покажу!»
«Небось картошку все мы уважаем —
Когда с сольцой её помять!».
«И всё хорошее в себе доистребили…».
«Я дышу, и значит — я люблю!
Я люблю, и значит — я живу!».
«Потому что, если не любил,
Значит, и не жил, и не дышал».
«Мне знаком товарищ Боткин
— он желтуху изобрёл».
«Ведь вся история страны
— история болезни».
«Разницы нет никакой между правдой и ложью —
Если, конечно, и ту и другую раздеть…».
«Настоящих буйных мало
— вот и нету вожаков…».
«Нам бермуторно на сердце и бермутно на душе».
«Удивительное рядом — но оно запрещено…».
«Если вы не отзовётесь, мы напишем… в «Спортлото»!
«Суета сует — всё равно суета».
«… мы с тобой нужны в Париже,
Как в бане пассатижи».
«Теперь чуть что чего –
За нож хватаюсь,
Которого, по счастью, не ношу…».
«Не скажу про живых,
А покойников мы бережём».
«У нас любой второй в Туркмении —
Аятолла и даже Хомейни».
«Вот место Голды Меер мы прохлопали –
А там на четверть бывший наш народ».

 

В «Реквиеме по Пастернаку» Галич отметил: «Даже киевские письменники на поминки его успели». Бориса Алексеевича Чичибабина в делегации не было. Не потому, что он из Харькова. Статус исключённого из Союза писателей не позволил ему войти в официальные посланцы. Чичибабин протянул руку опальному Пастернаку, когда от Бориса Леонидовича отвернулись писательские чиновники. Незримая нить между этими поэтами не прерывалась до самой смерти Нобелевского лауреата.

На излёте горбачёвской перестройки Б.А. Чичибабин стал последним лауреатом престижной Всесоюзной премии. И началось! Довелось стать невольным свидетелем криков и воплей в здании Союза писателей Украины. Столько грязи лилось в адрес ещё недавно опального поэта. Особо изгалялась стая членов СП, что все годы за обе щёки уплетала из кормушки, пополняемой местными партийными органами.

Один из литстудийцев сводил меня в гости к известному скульптору, что жил в модном коттедже неподалёку от Киевской Лавры. Имя ваятелю и щедрый корм обеспечили его скульптуры молодого Максима Горького — в громадной шляпе с полями. В дом к нему необходимо было прийти обязательно с девушкой. Он требовал, чтобы гостья примерила на себя вышиванку, хустку и прочие атрибуты украинского, на его взгляд, быта.

Тот студиец втихаря дарил мне свои рукописи с надписью: «Братові по пригнобленню». Но палец о палец не ударил, скромно промолчал в тряпочку, когда меня выгоняли (за еврейское происхождение) из многотиражки завода «Арсенал».

При Андропове обстановка сгущалась. Книжка этого юного дарования уже была в наборе, но грозило увольнение из орденоносного революционного завода. Со всеми вытекающими последствиями. Я обратился к начальнику Центрального конструкторского бюро завода Валентину Николаевичу Сахарову. Парня послали на полгода в ответственную командировку на Байконур. Время достаточное, чтобы о диссиденте слегка подзабыли бдительные товарищи…

Однако, продолжим:

«Открыт закрытый порт Владивосток —
Париж открыт — но мне туда не надо».
«Потому что груз чужого горя
По привычке он считал своим».
«И, если Нинка не капризная,
Распоряжусь своею жизнью я».
«Ну что такого, что наводчица —
А мне ещё сильнее хочется!».
«Обилие некачественных плёнок
Вредит мне даже больше, чем молва».
«Люблю тебя и в сложных временах —
И в будущем, и в прошлом — настоящем».
«Зачем иду на глубину —
Чем плохо было мне на суше?».
«Он взял и умер от любви.
На взлёте умер он, на верхней ноте».
«… там, где я, там жизнь проходит.
Там, где нет меня — идёт».
«Мой путь один, всего один, ребята
Мне выбора по счастью, не дано».
«Прочь влияние извне —
Привыкайте к новизне, —
Вдох глубокий до изне —
можения».
«Ну, а женщины Одессы — все скромны, все поэтессы,
Все умны, а в крайнем случае — красивы!».
«Весна неизбежна — ну, как обновленье,
И необходима, как просто весна».
«Идёт охота на волков, идёт охота —
На серых хищников, матёрых и щенков».
«Словно бритва, рассвет полоснул по глазам…».
«Вот у смерти — широкий красивый оскал
И здоровые крепкие зубы».
«А на нейтральной полосе цветы
Необычайной красоты».

 

Галич и Высоцкий. Почти на равных звучал голос Булата Окуджавы, ещё нескольких бардов. Тут же появился — не запылился хор авторов, рвущих купоны популярности с магнитофонных записей. Обязательно с матом. Их голоса ушли в небытие. Истинные барды, объединившись в компанию, ездили по стране с «Песнями нашего века». Собирали полные залы в девяностые и в начале двадцать первого века. Посчастливилось побывать на их концерте во вместительном зале Октябрьского дворца Киева. Билетов в кассе хватало, с рук — тоже. Помещение всё равно было заполнено больше, чем наполовину.

Ни в прошлом, ни в будущем не случалось присутствовать на полном единении сцены и зала. Каждую песню зал вполголоса подхватывал и пел до конца. Вместе с прозаическими отступлениями. Весь концерт звучали песни Высоцкого и Галича. В таком порядке. Не потому, что переживания инакомыслящих интеллигентов отошли на второй план. Песни Владимира Семёновича были большинству ближе и роднее.

Время тикает. Московская Олимпиада удалилась почти на полвека. Вместе с атмосферой того времени. А хватало всякого. Вот и Валентин Николаевич, знакомясь с человеком, которому можно доверять, представлялся: «Сахаров, из Киева». О нём, как об инженере, как об изобретателе, на «Арсенале» ходили легенды. Разработки Сахарова оставались на вооружении спустя десять, двадцать и тридцать лет после его ухода. Но о них не принято говорить.

Плотно общались мы по части сатирических обозрений для заводской многотиражки. А главная его среда — технари. Вот и приехал ко мне Командор помянуть Поэта с большой буквы, поговорить и помолчать о его творчестве. Слушал и проникался интонациями Высоцкого, что звучали в трамвае, в метро, в пивной, в местах, где об интегралах да мировой политике не принято рассуждать.

Не прав классик, утверждавший, что «у поэтов есть такой обычай: вкруг сойдясь, оплёвывать друг друга». Настоящие поэты всегда, как солнечному лучу, радуются находке собрата. Собрата по увлечению. И, если хотите, по разуму. Спустя почти полвека до меня дошла боль утраты В.Н. Сахарова о Высоцком. Стала моей.

Поздно, но лучше, чем никогда. Спасибо Валентину Николаевичу за дружеское плечо.

Многих старших товарищей уже нет рядом. Но их мнения и подсказки не потерялись в вихре событий актуальности и злободневности. Всегда первым в ряду для меня — замечательный поэт и гениальный инженер Валентин Николаевич Сахаров.

По въевшейся журналистской привычке сверил факты, полистал записные книжки. Оказалось, что с датой кончины Великого Барда память меня подвела. Грешил на июнь 1980 года — по засевшему в памяти моего поколения июню 41-го.

Под рукой сборник произведения Высоцкого, изданный в «Антологии Сатиры и Юмора XX века». Полтыщи с чем-то страниц, около пятисот стихотворений. Но все ли они зафиксированы автором, как окончательные варианты? И лучшие ли выбраны для этого сборника? Хотя, понимаю, сатирика Высоцкого отделить от лирика, от мечтателя, от философа, наконец, трудно и невозможно.

Не исключено, самые-самые крылатые фразы остались за кадром. Это раз. Во-вторых, обнаружил на полке литературоведческий том Владимира Новикова «Высоцкий» в серии биографий «Жизнь замечательных людей». Издан в той самой «Молодой гвардии». В 2013 году, 7-ым изданием, тиражом в 6000 экземпляров. Не сотнями тысяч, как в былые времена, но всё-таки. Спрос стабильный и не затухающий.

Седьмое издание книги Новикова — всего лишь 150-я часть книг, посвящённых Высоцкому. Количество статей в периодике, наверное, уже сравнялось с числом членов Союза писателей. Образовалась и постоянно увеличивается когорта профессиональных высоцковедов — десятки и десятки кандидатов наук. Шеренгу докторов наук застолбил ещё в 1999 году учёный из Коломны Виталий Кулагин.

 

Однолюбство, утверждают литературоведы, для поэта противопоказано. Профессия и призвание подпитывают друг друга. Не подменяют — обогащают. Вот почему песни-стихи Высоцкого, включая его размышления о Гамлете, нельзя отделить от его сценической деятельности. Без ущерба — разрыва! — для того и другого облика. И стихи Сахарова — главного конструктора и главного инженера военного завода по должности, насквозь пропитаны производственными взаимоотношениями:

Но успех
Может только сниться,
Если не поднимешь всех
Опытом делиться…
Что там было — был восторг,
Речи говорились…
Опыт повезли такой,
Что едва держались.
Говорят, и техникой
Интересовались.

Стихи и песни, которые иные из вольных и невольных гонителей творчества Высоцкого считали недостойными росчерка «В печать и в свет!», специалисты в один голос относят к достижениям литературы второй половины двадцатого века. Поэт вёл разговор от первого лица, стремясь понять героя изнутри, вжиться в заблудшую душу, увидеть в преступнике, прежде всего человека. Эта его линия, может быть, более важна, чем актёрская. Игра поэта при исполнении песен — один из поисков новых смыслов и философских глубин.

Удачные словосочетания обретают крылья. В строки порой укладываются, как в уютную постель, слова, ранее никем не употреблявшиеся, но образованные по законам языка. Как, например, «тушенаши»? Или прилагательное «бессутный». Всего лишь слова-краски, оттеняющие колорит стиховой картины. Их нет в Словаре Даля, нет в четырёхтомном академическом. Их ввёл в обиход Высоцкий. Вполне возможно, они приживутся.

Высоцкий не вышел из народа. Он внутри этого народа жил, душой ощущал его настроения. Для Высоцкого песня, не меньше, а, может быть, больше стихотворения. Потому юмор его требует от слушателя активного осмысления и прочувствования. Порой, суть его острот становится понятней спустя годы и годы. Как признался один из комментаторов творчества поэта, «даже как-то неловко перед самим собой становится».

На экзаменах по литературе, в университете я садился в углу аудитории. Благодаря литстудии Киевского горного техникума отличал на слух все пять стихотворных размеров. Двусложные — ямб и хорей, трёхдольные — анапест, амфибрахий, дактиль. Человеку, не вязавшему стихи, такая наука даётся с трудом.

«Евгения Онегина» держит на своих плечах четырёхстопный ямб. «Василий Тёркин» Твардовского написан трёх-четырёхстопным хореем. Даже самые изощрённые поэты редко уходили от проложенных классиками тропок. Включая Маяковского, чьи паузы между словами были скорее интонационного характера.

Высоцкий то и дело раздвигал пространство стиха, предпочитал длинную строку. Хорей растягивал до шестистопного и семистопный ямб применял: «Кто кончил жизнь трагически — тот истинный поэт». Или «Товарищи учёные, доценты с кандидатами». А вот семистопный хорей: «Если я чего решил, я выпью обязательно». И снова: «Это был воскресный день, и я не лазил по карманам…». «На стене высели в рамках бородатые мужчины». Пятистопный дактиль? Пожалуйста: «Нежная правда в красивых одеждах ходила…».

Приёмов, которыми пользовался Высоцкий, множество. Эффекта горного эха он достигал в нечётных строках шестой стопой: «В тиши перевала, где скалы ветрам не помеха, помеха…». А в песне о «Конькобежце на короткие и длинные дистанции» — чередовал короткие и длинные строки…

Усложнить Высоцкого — сложновато, а вот упрощали и упрощают его частенько. Общество меняется, противостояние «интеллектуализма» и «простоты» — продолжается. Освежите в памяти хрестоматийные произведения или просто письма, соавтора Чайковского по знаменитым романсам — Алексея Константиновича Толстого. Для него демократическая простота облика и поведения была нормой. Как и для его однофамильца, Льва Николаевича, который переделывал свою фамилию в «Простой».

Владимиру Семёновичу не довелось на родине увидеть свои песни в книге. Сейчас в музее, ему посвящённом, людно, как в Театре на Таганке, когда Высоцкий играл Гамлета. Его имя присвоено самой нестандартной из ныне существующих премий — «Своя колея». Она утверждена Благотворительным фондом Высоцкого и государственными культурными организациями. Среди лауреатов — космонавт Василий Циблиев, режиссёры Галина Волчек, Юрий Норштейн, писатели Борис Стругацкий и Михаил Жванецкий, рок-музыкант Борис Гребенщиков, врачи Валентин Дикуль и Леонид Рошаль…

Самые выдающиеся в своих областях люди — единомышленники поэта Высоцкого.

Глава 2

САХАРОВ ВАЛЕНТИН НИКОЛАЕВИЧ — ПОЭТ И КОНСТРУКТОР

В июне 1958 года оказался в Москве, проездом, по дороге в Свердловск. По вызову на экзамены на журналистику тамошнего университета. Один из четырёх факультетов, функционирующих в те годы в стране. В Ленинградский не обращался, из Москвы пришёл отказ регистрировать мой диплом горного техника в качестве свидетельства о среднем образовании. В Киеве сердобольный член приёмной комиссии, пролистав мой паспорт, посоветовал не искать здесь приключений на свою голову.

В девять утра паровоз уткнулся в пальму на Киевском вокзале. Поезда на Восток, как и положено, отправлялись вечером и поздно вечером. На разграбление столицы нашей Родины времени маловато, но на один-два визита — достаточно. Я тогда открыл для себя плеяду «комсомольских поэтов» — Уткина, Голодного, Светлова. Михаилу Аркадьевичу решил показаться на глаза. Но как без телефона и адреса? На беду была среда, день, когда все библиотеки в стране уходили на выходной. Имя поэта знал, псевдоним, ставший фамилией — тоже. Но без отчества справочные киоски отказывались принимать заказ.

Соображалка привела во двор литературного института. Об учёбе в котором подумывал, да, после общения в приёмной комиссии Киевского университета, решил не соваться. Не ошибся. Если не считать, что каждый встречный-поперечный, моих примерно лет, сначала требовал оценить его стихотворения по Гамбургскому счёту. Что это за счёт — не догадывался, но время прослушивания можно сократить до минимума — усёк.

Из трубки — вопрос:

— Так Вы, поэт?

— Пробую писать стихи.

— Хорошо, покажете одно-два своих произведения, и я Вам сразу скажу: Вы гений или только талант… Запишите адрес, Мхатовский переулок, вход со двора.

Разговор не заладился. Я-то ехал поступать на журналистику, подшил в тетрадку вырезки со стихотворными фельетонами и эпиграммами, в сопровождении иллюстраций.

— А, с картинками — сказал Михаил Аркадьевич, — это не ко мне. Ошиблись адресом. — Зачем, собственно, Вам моё мнение?

— Вы же комсомольский поэт. Уткин погиб, Голодный погиб…

Собеседник поймал мою интонацию и продолжил: Пушкина убили, Лермонтова убили…

Завалился я в гости не вовремя. Михаил Аркадьевич, вместе со студентом литинститута, ужинали. От котлет с рисом исходил умопомрачительный запах. Но разделить трапезу с самим Светловым! Мне, воспитаннику Киевского Подола, представилось уж слишком нахальным. Чем окончательно угробил интерес хозяина к своей особе.

Михаил Аркадьевич вернулся к прерванной со студентом беседе. Жаль, не конспектировал, не записал потом. Но одна фраза врезалась в память, с тех пор она со мной. Не раз напоминала о себе, пока писал о феномене поэзии Высоцкого. Да и сегодня она не утратила своего значения. Повторяю, на дворе июнь 1958 года. На орбите вокруг Земли — спутник, запущенный с ракетодрома «Байконур». Светлов продолжил разговор:

— Вот запустили спутник, искусственный спутник Земли. Он год повертится, потом ещё и сгорит. А вот «Выхожу один я на дорогу…» — это естественный спутник Земли. Он двести лет на орбите и ещё столько же вертеться будет…

 

В тот же вечер, едва солнце коснулось горизонта, слова Светлова нашли подтверждение. Не глобальное, не в масштабе страны и планеты. А всё-таки. Звёздный хоровод состоит не только из имён. Без самой малой, различимой в сверхмощный телескоп, небосводу будет чего-нибудь не хватать.

А случилось вот что. В купейном вагоне возвращались к месту службы два капитана третьего ранга. Вдоль окон просеменили каблучки. Затем, смягчённые дорожкой, по коридору. Прикинул глазом возраст попутчиков и попутчицы, и завалился спасть. Утро вечера мудренее.

Продираю глаза, оба кап-3 при параде, девица, напротив. Мужчины занимаются моим любимым делом: читают девушке стихи. Улавливаю знакомые интонации, пытаюсь вклиниться. Меня выталкивают:

— Не можете Вы знать автора поэмы. Её написал наш курсант, Сахаров. Жаль, погиб парень, а то вырос бы в большого поэта.

А я действительно знал автора «Гардемарина». Не курсанта, а технолога цеха в Киевском «Арсенале». И соавтора по изготовлению сатирических обозрений в заводской многотиражке. Года два или три спустя, Валентин Николаевич как-то сослался на строку из давней юношеской поэмы.

 

Спустя четверть века посчастливилось снова провести вечер в компании с сахаровским «Гардемарином». Случилось это в Севастополе, на дне рождения дочери давнего друга моего отца по службе в Амурской военной флотилии. Гости — пять молодцеватых мужчин лет пятидесяти. Интересные собеседники, хотелось каждого по отдельности разговорить. Все, как один, капитаны первого ранга и командиры крейсеров. Как и супруг именинницы. Он командовал крейсером «Слава», более известным, как «Вячеслав Молотов». В хрущёвские времена фамилию с боевого корабля времён Великой отечественной убрали, а имя, немного обкорнав, оставили.

Не спросил товарищей командиров, какие они окончили высшие военные училища, но по акцентам понял — не только во Владивостоке. Передавая друг другу строки «Гардемарина», как эстафету, читали и читали поэму. Хозяйка застыла у стола с заварным чайником в руках и тоже помолодела до курсантских двадцати лет.

Беда настигла курсанта военно-морского училища Валентина Сахарова, когда, казалось, невзгоды, связанные с той страшной войной, были позади. Его, наконец, призвали в армию. Не на передовую, для учёбы. Но медики обнаружили у него туберкулёз и прикрыли океанскую перспективу.

Автору «Гардемарина» едва двадцать исполнилось. За плечами, не тепличные условия — интернат в Иркутске. Контачил с поэзией на редких уроках в школе, когда сон не сковывал век после ночной работы грузчиком. Не удивительно, что автор попытался привлечь на свою сторону хрестоматийных героев:

Я помню, был такой Евгений,
Потом — Печорин …
Ха, живём!
Соединим и назовём
Гардемарина — «Печенегин».
Хотя фамилия ему
По ходу действий ни к чему.

Автор поэмы преследовал благие цели:

Быть может, вам мои писанья
Окажут помощь в воспитанье
Вам подчинённого л/с.
Стихи о «роковом просторе»
Матросам будете читать.
И, им твердя: «Любите море!»,
К жене на берег убегать.

А как вам пейзаж?

Владивосток — шикарный город.
Как Рим лежит он меж холмов.
Заливом надвое распорот
Амфитеатр его домов.

В праздники в стенах «сухопутного линкора» — корпуса училища — пылает освещённая сцена:

Где, радуя начальства взгляд,
Таланты разные гремят.

На финише — возможный финал:

…И тают, если Вы не дуб,
Снежинки на её ресницах
От слишком близких Ваших губ.

Опять же гордость, распирает курсанта:

Балтфлот, конечно, ТОФу мать,
Как и ЧФ, но скажем прямо:
Смешно бы было нам равнять
Курорт и лужу с океаном.
И всё же многие из нас
Не прочь на Запад хоть сейчас.

Курсанта подстерегают неприятности, те же взыскания за затянувшееся прощание с прекрасной незнакомкой:

…Жилплощадь, где скучал Евгений,
Была прескверный уголок.
Все стены, даже потолок,
Полны там были изречений
По адресу и всех любых
Богов, небесных и земных.

Словом, улыбка, замешанная на грусти о бесшабашной юности, сопровождала питомцев Владивостокского военно-морского училища до прощания с флотом и много позднее. Да, «Гардемарин» поэма подражательная, как и положено при первых шагах. Но она помогала жить и поддерживала определённую часть мужской половины взрослого населения. Согласитесь, не так уж и мало.

Прежде, чем перейти к организационно-технической поэме Сахарова, инженера-конструктора, поговорим о лирике поэта. Он продолжал писать стихи и когда дорос до поста начальника Центрального конструкторского бюро киевского завода «Арсенал» (в подчинении более ста докторов и кандидатов наук), затем — главного инженера самого мощного на тот период завода в Киеве.

Сахаров В. Н. порой казался начальству — «несерьёзным музыкантом», из-за увлечения поэзией. Об этой стороне творчества Сахарова знали разве близкие друзья. А их — родни по духу — никогда много не бывает. Валентин Николаевич обзавёлся пишущей машинкой в конце жизни. В лучшем случае, читал в узком кругу свои произведения. Не мудрено, что большинство его строк не широко известны. А ведь лирика поэта и поэма «Времена моего друга» буквально нашпигованы блёстками.

Тут и сжатая до нескольких слов характеристика целого поколения:

Были мы и святыми,
Были мы и нечистыми,
Добрыми и крутыми,
Но никогда — корыстными.

И опять, и снова о том же:

А, если в душе по случаю
Тесно в грудной клетке,
Там же её и отмучают,
А не в чужой жилетке.

И далее:

Десятиклассниц этих, как
Убедить, что тоже грезил я?
Ну как им докажешь, что техника —
Это та же поэзия?

Вперемешку с рассказом о судьбе поколения, сверкают наблюдения, подвластные, великим мастерам:

…И было приятно, в глаза её глянув,
Понять, что домой
Мне идти ещё рано.

Вплоть до размышлений зрелого мужа, которые не принято придавать огласке:

Когда уж мне останется полдня,
И сам Господь не устранит причины,
Ты, всё-таки, приляг возле меня,
Чтоб я в пучину бросился с вершины.

В 1965-ом с подачи генсека Брежнева страна помпезно отметила двадцатилетнюю годовщину Победы. Этой дате Сахаров посвятил стихотворение. Вслушайтесь:

У мальчишки есть эти рощи,
У мальчишки есть это небо,
Сильный папа, нежная мама,
Что несут его прямо к солнцу.
Есть две бабушки у мальчишки.
Только дедушки — ни одного…

Поэма, над которой поэт работал десять лет — «Времена моего друга» — в силу объёма почти не дошла до массового читателя. Приведу несколько цитат:

…Поэт…
На фронте Тёркина заметил,
А вот в тылу — не рассмотрел.

Вокруг новые поколения студентов:

Как они схожи с теми нами!
Но … все с обеими руками
И ни одного на костылях.

И опять:

Я помню эти гимнастёрки,
Как будто жизнь на волоске.
Взмокали на лабораторках.
Как при отчаянном броске».

И после лекций:

И на десятой папиросе
Опять все истины ясней,
Вплоть до еврейского вопроса,
Что портил настроенье мне,
Мне настроенье, жизнь тебе…

«Международные отношения» подкидывали «козлов отпущения». Те, кому следует, в обязательном порядке находили:

Так надо! Вышла установка,
А на эскадре — ни пятна…
Вот у соседей — аж десяток,
Попали, так сказать, в струю:
Тут — тёща ездила куда-то,
Тот обманул жену свою,
Тот где-то что-то говорил,
Тот не сказал,
Тот перепил,
Тот — Джоуля вперёд назвал,
А надо было Ленца, вот …
Почём я знаю: кто из них
Сегодня числится в своих?

Память всё подсказывает:

Другой вопрос, что перегнули.
Всех резонансов не учтя,
Но ради тех, кого вернули,
Пусть нам грядущие простят…

Почти в каждой главе поэмы, и в лирических отступлениях, поэт возвращается к тому, что считает самым главным в жизни:

Пусть всяким дням — своя «Гренада»,
А дружба всё-таки одна.
… И сладко так, что это было,
И горько, что не повторишь.

В жизни всё по большому счёту:

Лишь одну побить не в силах карту,
Где стоит «обида» и «измены» …
Из-за них я двигаюсь к инфаркту.
Хорошо бы, если б постепенно.

А как вам такая максима:

В десятках поражений и побед
Я смелого одну черту отмечу:
Догнал не по тому, что шёл вослед.
А потому, что шёл навстречу.

Юность Сахарова прошла под аккомпанемент желания скорее вырасти и заменить ушедших на фронт. Может, ещё и поэтому в его строках порой проскальзывали презрительные нотки:

Зато, как нежно их заботит
Так называемый уют!
Что лишь придя домой с работы,
Они, считается, живут.

Понимаем, в личной жизни можно обойтись без построений в одну шеренгу. Но как не порадоваться за человека, который получает удовольствия одного калибра — от того, что сотворил истинное произведение искусства или добился отменных результатов при конструировании изделия. Пусть под секретным грифом:

Прости минутные сомненья —
Отходы напряжённых лет.
Всё есть — победы, пораженья…
Покоя, понимаешь, нет.
Сам по себе он нам к чему бы?
Да ведь вопросы-то стоят:
По-верному ль закону трубы
Заводов нашенских дымят?

 

За двадцать лет, что я бывал в родном городе наездами, ещё за годы, когда плюсы и минусы поменялись местами — знакомые на улице попадались всё реже. А встретишь, поговорить не о чем. С каждым вторым, подобно однополюсным магнитам, состыковаться в беседе невозможно.

Всё равно не хочется принимать на веру постулат, вроде прошлое состоит из такого да из этакого. Неужто там осталась одна мерзость запустения?

Валентин Николаевич ушёл из жизни в октябре 1993 года. Смею предположить, что к безвременной его кончине приложили руки не только реальные антиподы поговорки «Сам погибай, а товарища выручай», но и разросшиеся до космических масштабов бюрократические отношения. Как инженер, он считал, что нет нерешаемых задач. И постоянно сталкивался с необходимостью тратить силы на действующий макет, что не могло не привести к отставанию.

Вроде близко знал Командора, общался с ним более тридцати лет. Лишь на похоронах увидел его награды на красных подушечках. Самую престижную в бывшей державе лауреатскую медаль и полный набор высоких государственных наград. Плюс разговоры коллег-провожавших о том, что изделия, созданные при непосредственном участии инженера Сахарова, до сих пор на вооружении и ещё долго будут.

В 1956-ом арсенальская многотиражка опубликовала первую часть «Телеги» — «Организационно-технической поэмы», как значилось в заголовке. Бдительная цензура прошлёпала. А ведь автор под псевдонимом «Телегин» предал гласности большой секрет: заказчик (военпред!) потребовал провести испытание изделия «Телега» абсолютным нулём. То есть, температурой, с которой столкнулся на орбите советский спутник спустя год.

Валентин Сахаров в 1941-ом, в четырнадцать лет, написал свои первые стихи, позволил себе отредактировать хрестоматийное: «Да будь на то и Божья воля, не отдадим Москвы!». Подобно сверстникам, все годы стремился на фронт, но на излёте войны сибиряков, да ещё окончивших школу, направляли исключительно в военные училища. Невольную вину перед воевавшими поэт пронёс через всю жизнь. Не исключено, что завод «Арсенал», как место работы — единственная запись в Трудовой книжке — он избрал после института именно по этой причине: чтобы искупить свою вынужденную штатскость.

Надо же, опыт создания «Гардемарина» — стихотворные строки с пылу с жару — очень даже пригодился на заводе. Читатель быстро усекает: говорят с ним на его языке или потчуют подделками да подтасовками. В общем, первая часть, посвящённая выпуску образца экспериментального изделия «Телега», вылилась на бумагу, как бы сама собой. Со второй частью поэмы, с выпуском «Телеги» в серию, вышла заминка. В части публикации, во всё той же арсенальской многотиражке. Оказалось, произведение, которое читателю жить помогает, может вполне обойтись без печатного станка и прочих средств массовой информации. Как и почему — не установлено. Хотя бдительные товарищи и пытались. Обе части «Телеги» просочились, далеко-далеко за пределами «Арсенала».

«Образец» прошёл легальными путями. Сначала появился в заводской многотиражке, в 1960 вышел в коллективном сборнике арсенальских литераторов, выпущенным областным издательством. Скромным тиражом. Помнится, авторы отвалили библиотеке при Доме культуры 10 экземпляров. Спустя год или того меньше кому-то пришла в голову идея сверить текст с оригиналом. Все десять экз. сборника оказались на полке. И все десять — с аккуратно вырезанной «Телегой».

«Образец», а за ним запрещённая местными идеологами «Серия», пошли гулять по стране. Редактор сатирического журнала почтового ящика в Перьми по фамилии Камский повёл меня в ДК и угостил спектаклем по «Телеге». Точно также поступили на почтовых ящиках Свердловска. А уж на предприятиях поменьше, не говоря о Байконуре, строки из «Телеги» десятилетиями служили паролем «свой-чужой».

Брошенные вскользь эпиграммы Сахарова становились заводским фольклором. Сказанные им походя фразы, припечатывали рядовые события к истории. В годы изобилия собраний и совещаний в фойе Дома культуры доставляли из цехов сифоны с газировкой. Командор бросил сквозь папиросный дым:

— Здесь запивают…

Как-то раз Валентин Николаевич, уже в ранге начальника ЦКБ, обратил внимание: у окна сцепились языками две девицы. Перед обедом начальник вместе со свитой возвращается. Девицы в той же позиции…

— Девушки, не пора ли вам по рабочим местам?

— А Вам какое дело?

— Действительно, какое моё дело? — Улыбнулся Сахаров и проследовал дальше…

Минули времена, когда в самом престижном районе киевского Печерска можно было встретить и пообщаться с человеком, который представлялся: «Сахаров из Киева». Тогда нужна была истинная смелость, чтобы подчеркнуть уважение к однофамильцу, трижды Герою соц. труда.

Пора перейти к цитатам. Сложный случай. Попробуй выковырять сочные куски, когда из них состоят обе поэмы, включая знаки препинания. Это моё личное мнение, не навязываю.

Итак, коптит небо энское предприятие, расположенное на энской территории:

Всё имел завод в себе:
ППО и стражу,
ОГТ, АХО, КБ,
Ну и БРИЗ — туда же…
И для оправданья всех
Выше перечтённых
Был на всякий случай цех
В штатах утверждённых.

Идиллия! Но грянул гром, по телефону:

Это был не тот звонок!
Как мороз по коже,
Он поднять из гроба мог.
И угробить тоже.

Заводу предписывалось за неделю создать образец нового изделия, через месяц освоить серию:

Не телега, а краса,
Чтоб изделье было —
Все четыре колеса
В комплексе с кобылой!

Начались совещания, как без них:

Среди прочих выступал
Там начальник цеха.
Он, как только слово взял,
По КБ проехал.
Дескать, знаем мы давно,
Рад ли кто, не рад ли,
В хомутах КБ сильно,
А в телегах — вряд ли.

С технологией предприятие справилось. Не в первой:

Стал заказчик принимать
Телега — не дышло!
Смотрит раз, и два, и пять
Как бы что не вышло! …
В ней же нету два пи эр —
Говорит он громко,
До принятья срочных мер
Прекратить приёмку!

Вызвали на завод из НИИ светило:

Говорит он —
В чём вопрос?
Где нашли изъяны?
«Два» и «пи» для всех колёс
Будут постоянны.
Все поверили, и был
Снят конфликт умело.
А заказчик всё ж подшил
Заключенье в дело.

Далее — несколько строк без купюр. Не могу удержаться:

Говорит заказчик: для
Полного парада
Абсолютного нуля
Нам достичь бы надо.
Стали нагонять его
Смотрят через стёкла!
Для телеги ничего,
А кобыла сдохла…
И решил завод, коль влип,
То без проволочки
Поставлять кобылу в ЗИП,
И на этом точка.

У запуска изделия в серию свои масштабы, свои заморочки:

Запуск! Догадался тут
Наш конструктор в дрожи…
Вот диспетчеры бегут
И снабженцы тоже.
И заводы в унисон
Пыхнут дымом вскоре.
По объёму испокон
Судят о конторе.
Спицы сделаны — объём!
Передай другому,
Тот оформит колесом —
Плюс объём к объёму…

Понятно почему:

Смежник смежника клянут
В мать, отца и сына.
Прост заводу свой хомут,
А чужой — кручина.
Так что, вот она вся тут
Паники причина.

Колесо завертелось:

Так, чтобы любому мог
Лично дело дать я! —
Это означает ОРГ.
Тех — мероприятья…
Ваши мненья? …
Как всегда,
Взял конструктор слово:
Производство, вот беда,
Не потянет снова.
Им чертёж, что тёмный лес,
Верят чуши всякой.
Надо ж творческий процесс,
Понимать, однако…

Сказано — сделано:

Кроме мелочей таков,
Был итог усилий.
Укрупнили пять цехов,
Два — разукрупнили.
Порешили в трёх винтах
Поменять головки.
И установить на днях
Бак для газировки.

Наконец, выдохнули:

Поругались, кто с кем мог,
И опять все братья …
Прелесть эта штука Орг-
Тех-Мероприятья!

 

Подобьём итого.

Газировки полон бак
И цветочки в зале,
И конвейер — как-никак,
Правда, без деталей.
Может, он недовнедрён,
Как оно ни горько,
Но пока отдельно он
И отдельно сборка.

О самом главном, кажется, сказать, забыли:

Серия — не эксперимент,
Понимают люди,
Дел на сто один процент
Непременно будет.

У каждого мероприятия — свои законы:

Но успех может только сниться,
Если не поднимешь всех
Опытом делиться.
Далее по тексту:
Что тут было! —
Был восторг!
Речи говорились.
Два профорга и парторг
Даже прослезились.
Опыт повезли такой,
Что едва держались…
Говорят, и техникой
Интересовались.

В общем — сказка. Её перечеркнула быль:

Главтелегу в Главутиль
Преобразовали.
Даже был три дня подряд
Траур на заводе.
Правда, штаты, говорят,
Расширили, вроде.

У каждой эпохи — свои приоритеты. Нынешние поколения думают иначе. Говорят, по-другому. Употребляют обороты, о которых предшественники понятия не имели. Всё так. Но не будем забывать, что слова, крылатые выражения и прочее наследство, оставленное нам предшественниками — это часть их заботы о нас с вами. Как дома, в которых живём, театры, в которые ходим, улицы, по которым ездим. Оно, конечно, надо бы всё и вся построить заново, в соответствии требованиям времени. Оно так и не так. В наших широтах за неполные сто лет старый мир дважды разрушили почти до основания. На эти сто лет и отстали от соседей, что сумели уберечься от экспериментов.

Лира талантливого инженера Валентина Николаевича Сахарова помогала жить двум-трём поколениям технарей. И офицеров флота. И коллективам почтовых ящиков, работавших на оборону.

Не весь народ, всего лишь часть. Она растворилась в былом. Подобно лексике одесситов, обогативших язык страны в конце девятнадцатого — начале двадцатого века. Раскройте книги писательницы Тэффи, нобелевского лауреата Куприна, других эмигрантов. Для них «одесский говор» — сладостное воспоминание о бывшей родине. А ведь это были самые образованные и культурные люди того периода нашей истории.

Глава 3

ДЕГЕН ИОН ЛАЗАРЕВИЧ — ПОЭТ, ВОИН, ВРАЧ

Валентин Николаевич Сахаров — поэт, талантливый инженер и конструктор. Или в обратном порядке. Сути не меняет. Оба увлечения Владимира Семёновича Высоцкого — поэзия и сцена — в творчестве его неразрывны. Дополняют друг друга. Ион Лазаревич Деген, о котором собираюсь рассказать, достиг вершин в трёх, казалось бы, вообще не стыкующихся областях. Богом он был поцелован в поэзии. Остальные две профессии — воина и врача — следствия обстоятельств его биографии. И биографии страны. Забрось судьба в столярное дело и там, не сомневаюсь, достиг бы он предельных высот.

До войны успел окончить девять классов. Мечтал стать поэтом. Таким, как Владимир Маяковский. После Победы выяснилось, он знал наизусть «Облако в штанах» и обе, как признавался, части романа «Евгений Онегин». Мог, не повторяясь, читать стихи неделю, по семь часов подряд. Но это он уяснил потом, благодаря случайным обстоятельствам. Мы же с вами отметим: тяга к поэтическому творчеству просыпается тогда, когда стихи запоминаются с первого прочтения. Привлекала юношу классика. Среди поэтов, которых постоянно цитировал — Алексей Константинович Толстой. Не только автор слов романсов Чайковского, но и творец Козьмы Пруткова, и вечно юных сатирических поэм.

Случилось непредвиденное. Офицер резерва, ещё не оправившийся от ранений в руки и ноги, в голову и лицо, старший лейтенант Деген по рекомендации Комитета защиты авторских прав (запомните, пожалуйста, название этой уважаемой организации!) предстал перед поэтическим Олимпом того времени во главе с кумиром старших школьниц Константином Симоновым. Здесь и далее по возможности буду цитировать воспоминания Иона Дегена. Пересказывать его — всё равно, что переводить стихи на протокольный язык. Слово из-под руки Мастера тянется ввысь. Как мелодия, окрылённая оперным баритоном или басом…

«Поэт Михаил Дудин опубликовал воспоминания о том, что случилось после того, как я прочитал свои стихи: «Эх, что началось! Наши заслуженные сурмоновы забурились, ёлки-палки! Пробовал я их унять, гениальные стихи, просто гениальные, из первых рук, от самой солдатской смерти полученные! Нет, не унялись, лаялись на него, песочили, пока парень не посмотрел выразительно, сказал: «Штабные шлюхи!», повернулся на своём костыле и ушёл. Ушёл поэт из русской поэзии, уж поверьте моему чутью…».

«Из этого рассказа — отметил И.Л. Деген — прежде всего следует выбросить субъективную, чрезмерную оценку моей поэзии. А что касается фактов… Не заступился за меня Михаил Дудин. Никто не заступился. И не сказал я «штабные шлюхи». Другое сказал».

Воспользуемся возможностями, сошлёмся на экспромт, который родился у поэта, пока по его адресу лились проклятия с трибуны. В общем и в целом, если в двух словах, смысл экспромта Дудин пересказал верно и правильно:

Я не писал фронтовые стихи
В тихом армейском штабе…
Ритм диктовали, врывались в стихи,
Рваных шрапнелей медузы.
Смерть караулила встречи мои
С малоприветливой музой.
Слышал я строф ненаписанных высь,
Танком утюжа траншеи,
Вы же в обозе толпою плелись
И подшибали трофеи.
Мой гонорар — только слава в полку,
И благодарность солдата…

И.Л. Деген продолжил:

«Отставим легенду. Вот как выглядела реальность. Константин Симонов представил меня. Сослался на то, что это рекомендация Комитета защиты авторских прав. Назвал несколько фамилий, которые мне ничего не говорили, но, по-видимому, были известны аудитории. Представляя, Симонов даже пошутил. Мол, перед вами лейтенант, коммунист, по существу ещё мальчик, а поглядите сколько наград сумел нахватать. Аудитория тепло приняла эти слова. Но, прочитав два или три стихотворения, я почувствовал слегка холодок, а затем враждебность, сидевших передо мной литераторов. Только Сергей Орлов почти после каждого стихотворения осторожно складывал ладони, беззвучно аплодируя. Я закончил и сел на свободное место. И тут началось…

Виноват, к стыду своему до сих пор не знаю, что такое сурмоновы. Но М. Дудин прав. Не просто лаяли и песочили. В пыль стирали. Как это офицер, коммунист мог стать апологетом трусости и мародёрства, как посмел клеветать на доблестную Красную армию?! Киплинговщина какая-то! И ещё. И ещё. И всем дирижировал К. Симонов (Евгений Евтушенко как-то сказал мне, что я напрасно на Симонова вешаю собак. Молиться, мол, на него следует. «Жизнь он Вам спас», — говорил Евтушенко. В одном из моих стихотворений есть строка «Признают гениальным полководца». Кто-то доложил, куда надо, что я поднял руку на товарища Сталина. И Симонов, защищая меня, объяснил, что полководец для танкиста — всего лишь командир бригады. Так оно и было в действительности). Весь этот разнос доносился до меня, как отдалённый гул канонады. Я писал ответные слова — стихотворение «Товарищам фронтовым поэтам». Именно это стихотворение я прочитал. (М. Дудин воспринял его, как «Штабные шлюхи!») и под возмущённые возгласы аудитории вышел на своих костылях. Спускаясь в метро, дал зарок никогда больше не иметь дела с литературным генералитетом».

 

Ещё вернёмся к мемуарам Иона Лазаревича. Во-первых, как активного участника событий. А во-вторых, передать смысл столь точно и образно, как это умел автор, у меня всё равно не получится.

Пока процитируем стихи и строки, прозвучавшие на генералитете Союза писателей летом 1945 года в исполнении автора — гвардии старшего лейтенанта Дегена. Начнём с самого известного, с возмутившего официальную литературную элиту. С восьмистишия, из-за которого, собственно, и посыпались обвинения в «воспевании мародёрства»:

Мой товарищ в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам ещё наступать предстоит.

Стихи выдают возраст автора, взрослевшего на войне. Разве, убелённый сединами поэт мог бы употребить обращение «ты не маленький»? Именно эти стихи с лета 45-го, со дня лит. генералитета, как честные и правдивые в сравнении с массовым потоком, разошлись по стране. С понятными разночтениями — неизбежными при устной передаче. Восьмистишие повторяли студенты литинститута (Статья С. Рассадина в книге «Воспоминания о Николае Глазкове») в перерывах между лекциями, в коридорах. Стихи поместил в романе «Жизнь и судьба» Василий Гроссман. Без фамилии автора, информаторы её не знали. А, если были в курсе, то забыли напрочь, чтобы уберечь юного поэта от преследований.

Вот строки, которые отметил Константин Симонов и которые позволили ему прикрыть юного автора от слишком рьяных поклонников генералиссимуса:

Случайный бой по вражеским тылам.
Всего лишь танк решил судьбу сраженья.
Но ордена достанутся не нам…
За наш случайный сумасшедший бой
Признают гениальным полководца.
Но главное — мы выжили с тобой…

Перепроверил по книге стихотворений и воспоминаний Иона Дегена «На одной частоте», изданной в Харькове, в «Золотых страницах», в 2016 году. Немного своих книг автор подержал в руках. Эту — успел, за год до ухода. Отметим: книга — пусть тиражом в 500 экз. (нынешний стандарт) — вышла в свет именно в Харькове, в разгар возни, развязанной недобросовестным литературоведом.

У студента мединститута, потом у врача — дни расписаны по минутам. На стихи нет свободной головы. Просто досуга. Строчки помимо воли рождались. Далеко не всегда была возможность перенести их на бумагу. Кстати, к студенческому периоду относится, чуть ли не единственный гонорар, который И. Л. Деген получил за стихи. Выразился он в зачёте по эмбриологии. Наверное, ничего подобного в практике Черновицкого и других мединститутов не было. Профессор на экзамене спросил:

— Вы посвятили шутливую поэму эмбриологии?

— Я…

— Давайте матрикул, ставлю зачёт!

Выпускники того первого послевоенного курса раз в пять лет собирались вместе. Коллега-Деген зачитывал очередное послание с рефреном: «На нашем докторском халате — ни одного позорного пятна». Так оно и было на самом деле. Правда, чем дальше от той войны, тем теснее были их встречи на новой Родине. Куда не мытьём, так катаньем они были выдворены.

Пенсионный досуг, то и дело проклёвывался стихотворениями. Как земля цветами по весне:

Обрастаю медалями
Их куют к юбилеям.
За бои недодали мне —
Обделили еврея.

А вот датированное 1994 годом:

Историю странной медали
Узнал, прочитав наградные листы,
В которых меня описали.
Кровавый мой счёт в том бою на войне
В три раза урезан. Обидно.
Но даже остатка с избытком вполне
Хватило на орден солидный…
Потуги тщеславья смешны и пусты.
Но, словно отстёганный плетью,
Читал я свои наградные листы.
Впервые,
Спустя полстолетья.

Не предположить, как повернулась бы судьба поэта Дегена, пересиль он себя на одной из дорог Белоруссии, когда посланец штаба полка догнал на Виллисе и сказал, что с ним хочет встретиться Илья Эренбург. Писатель, которого боготворили фронтовики. Экипаж танка лейтенанта Дегена отпраздновал — благодаря щедрости старшины — победу. После нескольких дней боёв. Ион отказался от встречи — не мог себе позволить предстать в расхристанном виде перед кумиром. Что гадать, как повернулась бы жизнь поэта Дегена? Пример поэтов Семёна Гудзенко и Бориса Слуцкого, ставших крестниками Эренбурга, намекает на счастливый исход. Для поэзии. Но в жизни, как в хорошей шахматной партии, переходить не получается.

Случилось то, что случилось. Ситуация с воровством побед танкиста Дегена целиком отзеркалилась на его поэтическом наследии. В августе-октябре 2020 года Евгений Михайлович Беркович опубликовал блестящую статью: «Литературные мародёры и их добровольные помощники». Не оставил камня на камне от гипотезы харьковского литературоведа-фольклориста Михаила Красикова. Дескать, знаменитые «Валенки» создал за два года до И. Дегена поэт, уроженец Харькова Александр Коренев. Он, Красиков, лично видел эти восемь строк, пришпандоренными к машинописи Коренева «Вьюга, ночь…».

Сенсация! И пошло-поехало, по законам сплетни. В споры-разговоры об истинном авторе великого стихотворения вовлекалось всё более народу, к сожалению, остепенённого. Даже составитель сборника стихотворений о войне, вышедшего в престижной серии «Библиотека поэта», посчитал необходимым представить «Валенки» в разделе … безымянных. И это после статей в серьёзнейшем журнале «Вопросы литературы», после выступления Евгения Евтушенко в перестроечном «Огоньке» и после того, как означенные стихи Иона Дегена Евгений Александрович поместил в «Строфах двадцатого века».

Отсылаю читателей к статье Е.М. Берковича, у меня всё равно расставить по местам литературоведческие термины не получиться. Разве поделюсь сомнениями. В десяти прижизненных изданиях стихотворных книг Коренева ни в каком виде «Валенки» не публиковались. Есть предположение, что этот друг-земляк харьковчанина Михаила Кульчицкого только знакомством в глубокой юности с Михаилом Валентиновичем и знаменит. Но с ложью Красикова ознакомились специалисты, литературоведы. Неужели они не подсказали, что в стихах Коренева, по наблюдениям того же Евгения Евтушенко «парадоксально сочетались и халтура, и преданность истинной поэзии»? Профессионал тем и отличается от простого смертного, что его на мякине не проведёшь.

В былые годы я стал невольным свидетелем, когда киевский литературовед Михаил Петровский с первого взгляда выловил в мутном потоке одного симферопольского стихотворца строку, украденную у Владимира Орлова: «У арбуза — всюду пузо». Нет, он не знал, что обокрали именно Орлова, но что строка не контачит с соседями — установил сразу. Неужто, уровень горизонтов современных московских литературоведов настолько ниже чутья их коллеги из Киева?

Позволю добавить от себя несколько фактов. Допустим, до встречи с Красиковым и до сомнительного повода ощутить себя гением, член СП Коренев понимал, что залазить в чужой карман — грех. Жил, как все, читал газету «Известия». В этой газете, в конце семидесятых — начале восьмидесятых прошлого столетия были, с перерывом, примерно, в семь — десять лет, опубликованы воспоминания ветеранов войны. С одним эпиграфом, с восьмистишием И. Дегена «Валенки». Оба раза мемуаристы отмечали, что написал их однополчанин (в одном случае пехотинец, в другом танкист). Фамилия подзабылась, а стихи, правдивые, остались в памяти. Думаю, при нынешней технике установить дату этих публикаций будет не сложно. Уверен, хотя бы одна из двух статей «Известий» попадалась на глаза Кореневу. Почему же он тогда упустил возможность объявить себя автором? Или для полного триумфа ему не хватало моральной поддержки литературоведа Красикова?

И ещё один факт, в ту же копилку. Из личных наблюдений, из переписки с Ионом Лазаревичем. Как-то поделился с ним мыслью о том, что, хлынувшие потоком в первые хрущёвские годы всевозможные полускабрезные частушки, были своего рода отдушиной. Среди прочего из уст в уста передавались четыре строки:

Иван Иваныч издавна
Таскал с собой кусок га…зеты.
Ему была газета эта
Для агитации нужна!

Обычно сдержанный Ион Лазаревич бурно откликнулся. Попытаюсь по памяти воспроизвести:

«Вы не представляете, какую приятную весть мне сообщили. Живы строки! Их, кажется, называли антисоветскими — в сравнении с остальными восьмидесятью частушками под общим заголовком «От рифмы не уйдёшь». Кто-то занёс ту гирлянду в ординаторскую нашей Козловки (Больница, что располагалась на Склонах, неподалёку от ресторана «Кукушка»). Мы с коллегами тут же дополнили список подражательными частушками. Так вот, среди всего этого рифмованного безобразия была одна моя. Мало того, безымянные редакторы её отредактировали, сделали чётче и лучше. У меня, кажется, начиналась: «Один редактор …», а вместо «агитация» стояло «просвещение». Больше ни разу в жизни не сталкивался с таким тактичным вмешательством в свои тексты».

Добавить к сказанному нечего. Много ли вы знаете поэтов, чьё прикосновение, к, казалось бы, пустяку, тут же снабжает его крыльями?

 

Вопрос к учёным-литературоведам: а, если бы член Союза писателей пришпандорил к своим стихам, например, «Буря мглою небо кроет!» или «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…». Что тогда? Поверили бы на слово? Или возмутились бы — воровством пахнет? Мерзкий поступок. Иным мародёрство не бывает.

К строкам авторства Дегена, приведённым Евгением Михайловичем, легко и просто добавить любые из подборки Иона Лазаревича «На одной частоте». Стихотворения из-под его пера, помеченные 1941-45 годами. Плюс неизданные по понятным соображениям после. Тут уж каждый решает для себя и про себя. Хотя и глухому слышно, что стихи, написанные на одной ноте, излучают адекватную интонацию. Вчитайтесь, вслушайтесь:

Окоп мой под цветущей бузиной…
И облако сверкало белизной,
Совсем, как без чернил «невыливайка».

Подлый страх продавил моим телом
Гранитный бугор…

Не знаю, есть ли страх у не еврея,
Но у еврея права нет на страх.

Шестьсот сорок семь до Ростова
А сколько ещё до границы!

Я не мечтаю о дарах природы.
Не грежу об амброзии тайком.
Краюху мне бы тёплую из пода,
И чтобы не был этот хлеб пайком.

Мы из подбитых танков выгребали
Всё, что в могилу можно закопать.
Комбриг упёрся подбородком в китель.
Я прятал слёзы. Хватит. Перестань.
А вечером учил меня водитель,
Как правильно танцуют падеспань.

Старшина экипажу в награду
Водку цедит консервной банкой.

Остановимся. До написания девятнадцатилетним танкистом «Мой товарищ, в смертельной агонии…» ещё полгода боёв. Но строки — вслушайтесь! — из того же ряда, как патроны в автоматном диске. А теперь снимите очки и сопоставьте стихи Дегена с продукцией дипломированного выпускника литинститута. Со стихами, к которым Коренев прицепил «Валенки»:

И кто-то на мёрзлой дощатой стене
Красную звезду нацарапал.
Свети же! Ни черти, ни кум не сотрут
Свободы заветный знак
В единственном месте,
Где кровью срут,
Где околевает мертвяк.

Поэзия не та парафия, где берут на горло, когда матом надёжнее. Ставший хрестоматийным Николай Глазков говорил:

«Полезен также унитаз — но это не поэзия». Впрочем, не буду мешать читателю. Пусть решит самостоятельно: нужно ли доверять заключениям иных литературоведов или же справедливее «послать их на!..».

В силу разных обстоятельств живу вдали от Киева и своей библиотеки. На хуторе близ бывшего местечка Коростышев. На полке наткнулся на толстенный сборник стихотворений «Лирика 40-х годов», изданный в 1977 году. Не где-нибудь — в столице Киргизии, в г. Фрунзе. Городе, название которого, в силу специфики произношения, местные жители не выговаривали.

Так вот, тиражом в 250 тысяч экземпляров киргизы издали на русском языке лирику поэтов более-менее известных в войну — от Авраменко и Агапова до Эренбурга и Яшина, 180 поэтов! Среди них произведения соучеников Коренева по учёбе в Москве — Кульчицкого и Когана. Фамилии плагиатора и близко нет. После лета 1945 года и после перенесения на бумагу стихотворения «Мой товарищ…», минуло двадцать два года. Случайность? Вряд ли. Закономерность — для подделок и компиляций…

Напомню вкратце факты из военной биографии лейтенанта Дегена. Отважный танкист был дважды представлен к званию Героя Советского Союза. К двадцатилетию Победы киевский военкомат сослался на подписи под наградными документами генерала армии Черняховского и генерала-майора Городовикова. Пришёл ответ: «У Дегена и так достаточно наград!». После эмиграции в Израиль ветерану из Польши доставили диппочтой высшую военную награду — Орден Виртути Милитари — «За помощь боевикам еврейского гетто, восставшим в Вильнюсе», «За помощь частям Армии Крайовой в Вильнюсе, вопреки приказу командования» (Юрий Деген). С опозданием поступило из Москвы известие, что за неполный 1944 год войны командир лёгкого танка Т–34 Деген вошёл в десятку лучших советских танковых ассов — лично уничтожил 16 панцерников фашистов. В том числе «Тигры» и «Пантеры». За каждый уничтоженный вражеский танк ему выплачено по 500 рублей премии…

Пора, давно пора перейти ещё к одной ипостаси (термин, может быть, высокопарный, но к Иону Лазаревичу имеет прямое значение). К профессии врача-ортопеда. Деген оставался верным клятве Гиппократа всю свою врачебную жизнь. Возможно, сказались гены отца-фельдшера. Дипломированный и дважды остепенённый доктор вряд ли помнил своего родителя, тот умер, когда Иону не было двух лет.

На приём к столичному светилу пришла бывшая жительница Могилёв-Подольска. Посидела, проконсультировалась и выдала доктору по должности и учёному званию резюме:

— А всё-таки, Вам далековато до знаний родного папаши.

Окончание института и распределение в ординатуру совпало со статьёй в «Правде» о врачах-отравителях. Разгар антисемитской компании. Из двухсот новоявленных ординаторов на Украине числился один еврей — в головном ортопедическом институте. Как ни старались соответствующие органы и их приспешники, воспрепятствовать приёму в ординатуру орденоносца-ветерана войны не смогли. Изо всех сил пытались компенсировать упущенное — это понятно. Чего стоили препятствия на пути молодого доктора к врачебной деятельности…

Обе свои диссертации Ион Лазаревич защитил не в Киеве, где работал и где очередь на приём к нему постоянно росла. А в Москве. 25 мая 1965 года — на учёном совете Центрального Института Травматологии и ортопедии — кандидатскую диссертацию: «Несвободный костный трансплантат в круглом стебле». 19 ноября 1973 года, после трёхлетнего промедления, на хирургическом совете 2-го Московского мединститута защитил докторскую диссертацию «Лечебные воздействия магнитных полей при некоторых заболеваниях опорно-двигательного аппарата».

В киевском министерстве высокие научные звания придали вес Иону Лазаревичу. После одной из стычек с начальством, Ион Лазаревич набросал в записной:

«Взял шариковую ручку и стал приводить главу в божеский вид. Вот так оно. Испеку ещё одного кандидата медицинских наук, ещё один национальный кадр. Но станет ли он учёным? Ладно, пусть не учёным, хотя бы врачом…».

Одной из операций Дегена, проведённой в киевской клинике, предшествовала защита им кандидатской диссертации. Ион Лазаревич рассказывал:

«Я пришил предплечье, отрезанное за сорок минут до поступления пациента в наше отделение. Вернее, за сорок минут до начала операции. Это была первая в медицинской практике реплантация конечности. Рука прижилась. Пациент, двадцатишестилетний слесарь-сантехник, который сдуру полез разрезать металлическое кольцо на фрезерном станке, держа кольцо в руке. Что привело к ампутации. Травмированный немедленно согласился стать объектом киносъёмки. Я деликатно отказывал всем в интервью. Объяснял, что, только увидев отдалённые результаты, сперва опубликую статью в медицинском журнале. Статья была опубликована только в 1970 году в журнале «Хирургия».

Кстати, об операциях в тогдашних больницах. Ион Лазаревич зафиксировал:

«В течение двадцати шести лет мне приходилось оперировать в столичных институтах и в сельских клиниках. Ритуал подготовки к операции был неизменным, как вращение Земли. Двумя щётками я десять минут мыл руки мылом, входил в операционную, получал марлевый шарик со спиртом, протирал им кисти рук, смазывал их йодом. Надевал медицинский халат и приступал к операции».

Зарплаты хирурга, если чистыми — 850, ещё до хрущёвских рублей, разумеется, не хватало. Оглянемся на врачебный фольклор шестидесятых:

«У рядового врача есть два момента, когда он чувствует и ощущает себя счастливым: первый — когда ему удаётся получить подработку на полставки, и второй, когда он, наконец, может избавиться от изматывающей подработки».

Поделимся с читателями мнениями пациентов доктора Дегена. К счастью, некоторые из них задокументированы.

«Для меня, как пациента доктора Дегена, он остаётся, прежде всего, великим врачевателем. Израненный и искалеченный на войне, всю жизнь испытывающий боль от ран, всегда был предан пациентам, которых старался избавлять от страданий и увечий. Он был устремлён к больному и чувствовал его боль».

В книге «Наследники Асклепия» Деген отметил:

«Сострадание — вот необходимая компонента врачебных качеств, магически действующая на пациента и его близких».

Сострадание его, человека, знающего силу страдания, было осязаемым стимулом его врачебной деятельности:

«Он был возмущён дегуманизацией медицины, утратой человеческих отношений врача к больному — из-за «механизации», вследствие внедрения всё более совершенной врачебной техники, отдаляющей врача от больного. Врач Деген проживал вместе с больным его болезнь, и вместе выходил здоровым после лечения».

«Его видение жизни определилось взглядом врача, досконально знающего человеческие тела и взглядом художника, досконально знающего человеческую душу».

На пенсии Ион Лазаревич посвятил досуг воспоминаниям об учителях, о друзьях по институту, по работе. Создал выразительные портреты врачей своего и предшествующих поколений. Хочется повторить вослед популярному герою популярного телесериала: «Это, конечно, не подвиг, но что-то героическое в этом есть!». Не малое, добавим. Припомним, в каких условиях жили и творили корифеи медицины на изломе двадцатого века. Чтобы понять их, осознать величие их деятельности, нужно быть Дегеном.

После разноса на генералитете литераторов, Ион Деген полностью сосредоточился на учёбе в мединституте. Не только гены отца. Но и собственные воспоминания о месяцах, проведённых в медсанбате «после того холодного января». Неделями между жизнью и смертью. Засели в голове реплики, которыми обменивались лечащие врачи.

«Осталась зарубка-благодарность Василию Дмитриевичу Чаклину — профессору-консультанту (впоследствии академику АМН СССР) который, трижды подумав и взвесив, дал указание главврачу госпиталя в Кирове ввести последнюю дозу дефицитного пенициллина обожжённому и переломанному танкисту-Дегену». (Из записей сына Иона Лазаревича — Юрия).

И ещё одна составляющая. Лит. генералы могли запретить поэту печататься. Что фактически и сделали. Но заглушить тягу его к литературе — не в их власти. Она пробивалась наружу сама собой — в шутливых или компанейских стихотворениях. И в прозе. Покопаться бы в архивах поликлиник и больниц, где работал Ион Лазаревич. Было бы что прочесть. Но это невозможно.

Сохранились подшивки киевских газет, где врач Деген, (под своей фамилией или псевдонимом) писал корреспонденции и фельетоны. Недаром, среди близких друзей Иона Лазаревича называют знаменитых киевских журналистов — заведующего корпунктом в Украине «Литературной газеты» и заведующего корпунктом «Советского спорта». С классиком, Виктором Платоновичем Некрасовым, Иона Лазаревича связывала дружба. Другое дело, что Деген постеснялся расходовать время классика на свои литературные опыты. Как подобает истинным творцам, сомневался в себе. Когда в квартире Некрасова (в Киевском пассаже) шёл обыск, хозяин квартиры позвонил не кому-нибудь, а Дегену. Иона Лазаревича не застал. Его увезла скорая — из-за невыносимых болей в перебитой осколками ноге…

Жизнь Иона Лазаревича Дегена — готовый план-конспект многотомного биографического романа. С сюжетными поворотами, которые не снились авторам телесериалов. Одни проявления государственного антисемитизма чего стоили. Дегена как-то избрали секретарём парторганизации больницы. И он, единственный среди глав низовых парторганизаций, полтора года исполнял обязанности без… утверждения на бюро Печерского райкома партии. В партию он вступил на фронте. Немцы в плен таких не брали, расстреливали на месте.

Ежемесячно секретарь парткома больницы отчитывался в райкоме партии за партийные взносы. Входил в кабинет первого секретаря и провозглашал: «Да здравствует ленинская национальная политика!». Пока суть да дело, читал собравшимся сатирическую поэму Алексея Константиновича Толстого «Сон Попова», что за сто лет с хвостиком не утратила зубодробильного эффекта.

Не могу не процитировать Юрия Ионовича Дегена:

«Борьба с антисемитизмом закалила его, но не превратила в мстителя. Он снял с себя бремя рабства. Он стал свободным человеком. И …отстранился от проблем страны, в которой родился, вырос, за которую воевал. Он всё делал от всей души: лечил, воевал, занимался наукой, любил и сопереживал больным людям. Он любил острое слово, мог выругать и дать по физиономии. Он мог быть суровым и грубым, как война. Но у него была нежная душа».

 

Остаётся добавить, за двенадцать лет Ион Деген поместил на портале Евгения Берковича 117 произведений. Прямо из печки, с правом первой публикации. Пусть в электронном издании, портал дал крылья рассказам Дегена. И они разлетелись по книгам в Харькове, Новосибирске, Тель-Авиве, Нью-Йорке…

Ион Лазаревич — четырнадцатикратный победитель конкурсов «Автор года» на портале Берковича. И дело не только в пристрастиях читателей, голосовавших на конкурсах. Масштаб личности Иона Дегена ещё предстоит осознать историкам и литературоведам.

«А нам — по совету Самуила Любецкого — необходимо сохранить, максимально полный и аутентичный, без искажений и лагун, корпус его текстов, включая и так называемые «маловажные», «несерьёзные» и т. п. произведения».

Ибо, по мнению сына Иона Лазаревича:

«деформирующая сила со временем уменьшалась, благодаря защитному экрану, который папа сумел построить из «статически достоверных данных» и «бесконечного потока фактов».

Понимаю: пора прощаться. Не хочется. Не мне судить, получились или не очень повествование о поэтах, чьё творчество, говоря словами Михаила Светлова, стало естественным спутником людей, населявших в середине двадцатого века одну шестую часть земной суши. Думаю, будет к месту процитировать несколько строк из стихотворения Иона Дегена, написанного в феврале 1965 годы. То есть, когда бард — правофланговый в нашей поэтической троице — только искал свои пути к читателю и слушателю. Ион Лазаревич назвал те свои стихи «Мемориальной доской в Центральном доме литераторов». Вчитаемся:

Но вот предел правдоподобия:
Не признанный своей державой,
Как будто мраморным надгробием
В углу придавлен Окуджава.
И Панченко, правдивый, искренний,
Пижонов разных антитеза.
И Слуцкий с огненными искрами
В культе, продолженный протезом.
Но не запечатлят для вечности
На мраморе над мутной Летой
В бою потерянных конечностей,
И даже пуль, в сердцах поэтов.
Не вдруг запевших в дни военные,
Восторженных и желторотых.
Могла б услышать их вселенная,
Но вот успели только в ротах…
… И вдруг! Не может быть!
Мне кажется.
Идут, плечом толкая двери.
Идут… Вглядитесь в них, погибшие.
Не эти ли? Вы их узнали?
С окурками, к губам прилипшими …
Идут в буфет
А их бы в камеру.
И на цемент морозный голый…

Надо ли говорить, как Ион Лазаревич ценил стихи Сергея Орлова. С автором стихотворения о солдате, зарытом в шар земной, они понимали друг друга с полуслова, хотя Деген воевал на тридцатьчетвёрке, а Орлов на тяжёлом КВ. В одном из рассказов Деген отдал дань уважения фронтовичке Юлии Друниной. Повторял её стихи про себя:

Я столько раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу — во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне!