Если учесть, что песня была сочинена в первые недели войны, нетрудно представить, кто мог бы восприниматься осведомленными московскими слушателями как трус и паникер, лишь на плакатах и кадрах кинохроники исполненный геройства, и что за часы, механизм которых оказался плохого сорта, так жестоко подвели своего владельца.
ЕВРЕЙСКИЙ ЧАСОВЩИК И НЕМЕЦКИЙ ИЗОБРЕТАТЕЛЬ
Собиратели одесского фольклора, наверно, сильно удивятся, узнав, что песня «Жил себе в Одессе один еврей» своей сохранностью в первозданном виде обязана трём, на первый взгляд, бесконечно далеким друг от друга людям: выдающемуся романсовому композитору Борису Ивановичу Фомину, подпольному изобретателю-самородку Константину Карловичу Шифферсу и одному из мрачнейших сталинских сатрапов Виктору Семеновичу Абакумову. Впрочем, их «соучастие» в судьбе этой и нескольких других жемчужин отечественного песенного фольклора не покажется столь уж экстравагантным, если учесть объединявшую эту тройку любовь к джазу и другим популярным музыкальным жанрам. Однако, все по порядку.
В 1938 г. Борису Фомину, охаянному и затравленному советскими музыкальными инквизиторами, относительно «повезло»: его арестовали не по политическим, а по «хозяйственным» мотивам. Отсидев около года и выйдя на свободу без судебного решения, он, очевидно, настолько пленил своей музыкальностью начальство столичной Бутырки, что слава о нем дошла, наконец, до самой верхушки комиссариата, с тех пор не выпускавшего Бориса Ивановича из своих «объятий». С началом войны он был назначен музыкальным руководителем фронтового театра «Ястребок» при московском клубе НКВД. Многие месяцы это был единственный театр столицы, выпускавший концертные программы и спектакли в духе того сурового времени. Мелодия первой песни Великой Отечественной — «И не раз, и не два» (слова Григория Гридова), уже в июле 41-го звучавшей на всех отправных пунктах, также принадлежала Борису Фомину
Среди его многочисленных друзей и поклонников был талантливый изобретатель и высококлассный фотограф Константин Карлович Шифферс. Ему было немногим больше 30-ти, но в начале войны, очевидно, как немец, он не был мобилизован в Красную Армию, а затем и вовсе попал под августовский указ о депортации. Каким-то чудом ему удалось до начала 1942 года продержаться в Москве, где он проживал со своей русской женой Антониной в подвальном помещении на Петровских линиях. Конечно, он понимал неизбежность своей высылки (по стране депортация немцев завершилась к маю 42-го), и это придавало его поведению несколько фаталистический характер. Так, он организовал у себя в подвале нелегальную студию звукозаписи, решив увековечить на самодельных пластинках кое-что из нелегального репертуара Вадима Козина в исполнении самого артиста, которому аккомпанировал Давид Ашкенази. После того, как это удалось, Шифферсом был также записан известный польский певец-беженец еврейского происхождения Альберт Гаррис (песня «Ты такой у меня непутевый»), дожидавшийся в Москве отправки в армию Вл. Андерса, а затем — Борис Фомин. Аккомпанируя себе на фортепиано, композитор исполнил 3 песни собственного сочинения и 5 фольклорных, в том числе «Жил себе в Одессе…»:
Жил себе в Одессе один еврей,
Имел красивых двое он дочерей,
Старшей была Зоха,
Стало вдруг ей плохо,
Вот взяла и сразу померла.
А отец ужасно все так страдал,
Но бог другую дочку ему послал.
Ее Ривой звали,
Все ее обожали.
Уй, она красавицей была!
— Ой, моя Ривочка,
Моя ты цыпочка,
Мое блаженство, рай земной, кумир! –
Отец твердил все ей,
Любимице своей,
Я для тебя готов отдать весь мир.
Дальнейшая жизнь Ривочки разворачивалась в духе бульварных романов о падших красавицах. Обманутая и обворованная «франтиком», проклятая отцом, она заканчивает содержанкой некоего «старикашки».
Для записи Шифферс использовал рекордер собственного изготовления (единственный в Москве в то время) и заготовки из мягкого алюминия, покрытые лаком, что соответствовало американской технологии середины 30-х годов.
Константин Карлович и внешне был чрезвычайно импозантен. Он сильно походил на Александра Вертинского, причем даже волосы зачесывал на его манер и держался как истинный аристократ. Очевидно, в сочетании с упомянутым фатализмом поведения, эти качества помогли ему увлечь одну столичную даму, к несчастью, оказавшуюся пассией Виктора Абакумова, в ту пору заместителя Л.П. Берии. Завязавшийся между ними роман был недолог, вскоре Абакумову все стало известно. Обстоятельства военного времени, национальность соперника и практически безграничная власть над ним позволяли Абакумову сделать с Шифферсом все что угодно. Несмотря на это, замнаркома повел себя по-джентльменски. Он не подверг его ни аресту, ни обыску, ни даже принудительной высылке. Дав Константину Карловичу 24 часа на сборы, он предложил ему самостоятельно покинуть Москву. Позволю предположить, что подобная мягкость будущего начальника СМЕРШа объяснялась не только заступничеством их общей «дамы», но и сходством музыкальных вкусов соперников. Как и Шифферс, Абакумов обожал джаз, забористые песенки, танго и фокстроты. В результате изобретатель не только сохранил и вывез в Омск уникальный рекордер и еще более уникальные пластинки с записями трех людей-легенд ХХ века, но и сумел трудоустроиться в названном городе в качестве театрального администратора. Он безвыездно прожил там до кончины Сталина, а затем перебрался в Ригу, где долгие годы работал ведущим фотокорреспондентом главной партийной газеты советской Латвии. Правда, к тому времени, на всякий случай, взял себе девичью фамилию своей спутницы жизни, а немецкое отчество поменял на русское, превратившись таким образом в Лефенко Константина Леонидовича.
В 1966-м он навестил в Москве сына Бориса Фомина Анатолия. В студии звукового письма на ул. Горького с помощью фирменного рекордера они переписали с сохраненных Константином Леонидовичем самодельных пластинок на магнитную ленту всю программу 1941 г. «Студии Константина Шифферса».
Среди россыпи музыкальных сокровищ там имелась почти криминальная по советским меркам военного времени запись песни Бориса Фомина и Павла Германа «Часы пока идут». Это было ее первое, хотя и нелегальное воспроизведение, что позволяет считать его идентичным первоначальной задумке авторов:
Когда клиент ко мне приносит в мастерскую
Дешевые часы, где вместо гирь балласт,
Как старый часовщик, клиенту говорю я:
«Починка не нужна и ничего не даст.
Часы пока идут, и маятник качается,
И стрелочки бегут, и всё, как полагается,
Но механизм здесь — плохого сорта:
Часы хрипят, пружина стёрта…
Исправить их нельзя. Прислушайтесь к часам:
Их просто можно — я извиняюсь — выбросить, как хлам».
Порою у людей я вижу то же свойство,
И люди, как часы, таят и фальшь, и сор.
По внешности, глядишь, он — образец геройства,
А в душу загляни — и трус, и паникёр.
Часы пока идут …и т. д.
Если учесть, что песня была сочинена в первые недели войны, нетрудно представить, кто мог бы восприниматься осведомленными московскими слушателями как трус и паникер, лишь на плакатах и кадрах кинохроники исполненный геройства, и что за часы, механизм которых оказался плохого сорта, так жестоко подвели своего владельца.
Правда, позднее, в 42-м, Павел Герман, дабы не искушать судьбу, превратил свой рискованный текст в чисто антифашистское произведение, присочинив третий куплет, а в следовавшем за ним рефрене изменил последнюю строку, что сразу обезопасило и песню, и авторов:
Германию знобит, кликушествует Геринг, Гниением несёт от Гитлера речей. И Гиммлер голосит, и Геббельс врёт, как мерин, И тают корпуса фашистских палачей <…>
…Они в истории останутся, как хлам!
Реноме авторов решил поддержать Владимир Коралли, муж Клавдии Шульженко, обожавшей песни и романсы Фомина и Германа. Как администратор оркестра, сопровождавшего певицу во фронтовых гастролях, он исполнил новый вариант песни в блокадном Ленинграде, а в 43-м даже сделал запись на пробную пластинку. Тиражировать ее, однако, не удалось. Но в 44-м, «ко дню рождения Гитлера», популярный сатирический актер Владимир Хенкин в фортепианном сопровождении все же сумел записать антифашистский вариант песни для тиражной пластинки, правда, с тех пор она не переиздавалась. Других желающих ее исполнить также не нашлось. В 46-м, в ходе новой идеологической компании, Борис Фомин попал «под раздачу», все его произведения оказались под запретом, а пластиночные тиражи песен и романсов были изъяты из обращения.
Затравленный новой генерацией музыкальных инквизиторов Борис Иванович после продолжительной болезни умер в 48-м. Его еврейский друг и любимый поэт-песенник Павел Герман — в 52-м. Константин Шифферс, сохранивший в подлинном виде их маленький шедевр первых лет войны, исполненный Фоминым под собственный фортепианный аккомпанемент, дожил до конца 80-х.
Так пусть же память об этих замечательных людях согреет улыбкой всех прочитавших эту необычную даже по советским меркам историю.
