ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Во Вселенной действует множество сил, но они не разрозненны, не случайны и не сталкиваются друг с другом. Они являются частью единой структуры, результатом единой направляющей воли. Именно этот интеллектуальный скачок позволил преодолеть мифологию, подготовив почву для науки и ее святого Грааля: единой теории поля, великой теории всего. Это Элохим, Бог как совокупность сил, действующих во Вселенной.

Джонатан Сакс

БУДУЩЕЕ ВРЕМЯ. ЕВРЕИ, ИУДАИЗМ И ИЗРАИЛЬ В ДВАДЦАТЬ ПЕРВОМ ВЕКЕ

Перевод с английского Бориса Дынина

(продолжение. Начало в № 1/2025 и сл.)

Творение, Откровение, Искупление

Мы можем сформулировать это более точно в терминах, определяющих веру евреев. Маймонид сформулировал ее тринадцать принципов. Рабби Шимон бен Цемах Дуран свел их к трем, названных Францем Розенцвейгом творением, откровением и искуплением. [1] Отношения между Богом и вселенной реализуются в творение: дело рук Божьих. Отношения между Богом и человечеством реализуются в откровении: слово Божье. Когда мы применяем откровение к творению, слово Божье к делу Божьему, результатом оказывается искупление.

Теперь мы можем определить разницу между Элохим и Хашем. Элохим это Бог в творении. Все повествование о творении в Бытие 1:1-2:3 построено вокруг имени Элохим. Именно Элохим создал вселенную и все, что в ней содержится, Элохим заговорил и привел мир в бытие, Элохим сказал: “Сотворим человека по образу нашему, по подобию нашему”. Элохим это Бог космоса, звезд и планет, Бог жизни и человеческого генома, Бог природы и науки, Бог Ньютона и Эйнштейна.

Когда речь идет об откровении, в Торе используется слово Хашем. Именно Хашем предостерег Каина от греха, призвал Ноаха войти в ковчег, воззвал к Аврааму, велев ему оставить свою землю, место рождения и дом отца. Хашем обещал ему детей и землю; Хашем говорил с Моисеем у горящего куста, спас свой народ из Египта, заключил с ним завет на горе Синай, дал ему десять заповедей и законы жизни.

Таким образом, мы начинаем по-новому понимать интеллектуальный проект Торы. Она снимает проблему множественности богов в древнем мире, объединяя их в единую сущность под названием Элохим, существительное во множественном числе. Во Вселенной действует множество сил, но они не разрозненны, не случайны и не сталкиваются друг с другом. Они являются частью единой структуры, результатом единой направляющей воли. Именно этот интеллектуальный скачок позволил преодолеть мифологию, подготовив почву для науки и ее святого Грааля: единой теории поля, великой теории всего. Это Элохим, Бог как совокупность сил, действующих во Вселенной.

Мы все можем встретиться с Элохим, как евреи, так и неевреи. Это общий язык семьи Авраама и их современников. Однако у Бога есть и другое измерение. Герои еврейской Библии не встречают Бога только как “силу, что по стеблю гонит вверх бутон зелёный”, по слову поэта Дилана Томаса, или как “вечное, не нами созданное, творящее праведность”, по слову другого поэта Мэтью Арнольда. Евреи встречают Бога как личное присутствие, как Того, кто слышит наш крик, отмечает наши поступки, кто взывает к нам и кто слушает, когда мы взываем к нему. Это Хашем, Бог откровения и партикулярного, Бог священников, призывающих Израиль стать святым народом, и пророков, призывающих его вершить дела праведности и справедливости, любви и сострадания.

Так, в книге Бытия, самой универсальной из книг Моисея и той, в которой наиболее ярко представлены люди вне Авраамического завета, эти два имени равномерно сочетаются: Хашем встречается 165 раз, Элохим — 188. Но в книге Левит, книге священства и святости, Хашем встречается 311 раз, а Элохим — всего 5. В пророческих книгах от Исайи до Малахии Хашем встречается 1 991 раз, а Элохим — всего 61.

Таким образом, дихотомия универсального и партикулярного, проходящая через весь иудаизм, находит отклик в именах Бога. Бог творения, Элохим, универсален. Бог откровения, Хашем, партикулярен.

Тора и мудрость

Таким образом, мы имеем двойную онтологию, два способа бытия. Но иудаизм также признает двойную эпистемологию. Есть два способа познания. Один из них называется хохма, “мудрость”, другой — Тора, “учение, наставление, закон, руководство”. Мудрецы четко обозначили разницу: “Если вам скажут, что среди народов есть мудрость, верьте этому. Если вам скажут, что среди народов есть Тора, не верьте”.

Мудрость важна, это библейская категория. Это слово встречается около 341 раза в различных вариантах. Есть целые книги, посвященные хохме, известные как “литература мудрости”. Три классических примера — Притчи, Екклесиаст и Иов. В Притчах это слово встречается 103 раза, в Екклесиасте — 53 раза, а в Иове — 31 раз, то есть более половины всех случаев употребления слова “мудрость” во всей еврейской Библии.

Мудрость универсальна. Мы видим это во многих аспектах. Ученые отмечают, что литература Премудрости в еврейской Библии имеет больше аналогий в других древних культурах: угаритской, египетской и вавилонской, чем другие библейские произведения. Это и неудивительно, ведь мудрость, пусть и вдохновенная, есть продукт наблюдения, опыта и прозрения, в отличие от пророческой литературы, которая посвящена Божественному слову и откровению.

Мы также можем убедиться в этом, рассмотрев, где понятие мудрости появляется в Моисеевых книгах. В Бытие оно появляется исключительно в связи с Египтом. Когда фараон видит свои сны и хочет узнать, что они означают, он созывает своих “мудрецов”. Иосиф использует это слово в разговоре с фараоном, как и фараон, описывая Иосифа (“нет во всем Египте человека столь разумного и мудрого, как ты”). Оно также встречается в описании Бецалеля, человека, изготовившего принадлежности Святилища. Как отмечает Маймонид в последней главе “Путеводителя растерянных”, одним из смыслов хохмы является мастерство как культурная универсалия. Когда Моисей говорит об универсальном значении Торы, он напоминает: “Это мудрость ваша и разумение в глазах народов” (Втор. 4:6).

В Псалмах, Притчах и книге Иова мудрость неизменно ассоциируется с творением:

Как много дел Твоих, Господи! В мудрости Ты сотворил их все; земля полна Твоих творений”. (Пс. 104:24)

Господь извел меня [мудрость], как первую из дел Своих, прежде древних дел Своих; я назначена от вечности, от начала, прежде начала мира. (Пр. 8:22)

Когда [Бог] устанавливал силу ветра и измерял воды, когда давал указ дождю и путь грозе, тогда Он смотрел на мудрость и оценил ее; Он подтвердил ее и испытал ее. (Иов 28:23-7)

Раши, объясняя фразу “Сотворим человека по образу нашему, по подобию нашему”, говорит, что она означает “способность понимать и различать”.[2] Мудрость, понимание, проницательность являются универсальным наследием человечества. Мы все умеем пользоваться языком. Мы можем отличить одну вещь от другой. Со времен Адама мы обладаем способностью называть и классифицировать. Благодаря наблюдению и умозаключениям мы можем начать понимать природу сотворенного мира. Это и есть хохма.

Тора есть нечто совсем другое. В ней снова и снова подчеркивается, что является уникальным даром Израилю. “Какой еще народ так велик, чтобы иметь такие праведные постановления и законы, как эта Тора, которую я ставлю перед вами сегодня?” (Втор. 4:8) “Моисей заповедал нам Тору, наследие обществу Иакова”.(Втор. 33:4). “Он открыл Свое слово Иакову, Свои законы и постановления Израилю. Он не делал этого ни для какого другого народа” (Пс. 147:19-20). Моисей получил Тору на Синае и передал ее Иисусу Навину, который передал ее старейшинам, которые передали ее пророкам, которые передали ее мудрецам, которые передали ее последующим поколениям.[3] Тора это кодекс еврейской жизни, конституция Израиля как нации под суверенитетом Бога.

Теперь мы можем определить разницу между этими двумя видами знания. Хохма это истина, которую мы открываем; Тора это истина, которую мы наследуем. Хохма это универсальное наследие человечества; Тора специфическое наследие Израиля. Хохма это то, что мы обретаем, будучи по образу и подобию Божьему; Тора это то, чем руководствуются евреи как народ Божий. Хохма приобретается путем видения и рассуждения; Тора путем слушания и реагирования. Хохма говорит нам о том, что есть; Тора говорит нам о том, что должно быть. Хохма это факты, Тора это повеления. Хохма дает описательные, научные законы; Тора дает предписывающие, поведенческие законы. Хохма это творение, Тора — откровение.

Теперь мы можем разрешить кажущееся противоречие между известным высказыванием Маймонида и другим высказыванием мудрецов. Маймонид говорил: “Примите истину, кто бы ее ни сказал”.[4] Мудрецы говорили: “Тот, кто произносит учение от имени того, кто его сказал, приносит миру искупление”.[5] Маймонида интересовала истинность предложения, а не его автор. Для мудрецов было верно обратное. Важно кто сказал.

Маймонид и мудрецы говорили о разных видах истины. Истина как хохма не имеет ничего общего с ее автором. Если бы Эйнштейн не открыл теорию относительности, в конце концов, это сделал бы кто-то другой. Но когда мы говорим о явленной истине, очень важно знать цепочку ее передачи. Был ли человек, сказавший это, надежным? Был ли он частью цепи традиции, передаваемой от Моисея через поколения? Это существенное различие между истиной, которую мы открываем, и истиной, которую мы наследуем.

Примечательно то, какое достоинство придавали мудрецы хохме. Они придумали специальное благословение, которое следует произносить при встрече с нееврейским мудрецом: “Благословен Ты… давший свою мудрость смертным”.[6] Не менее удивителен тот факт, что мудрецы молились о вселенских дарах мудрости в качестве самого первого из “просительных благословений” ежедневной молитвы. Вот текст:

Ты даруешь человечеству знания и учишь смертных пониманию. Благослови нас знанием, пониманием и проницательностью, которые исходят от Тебя. Благословен Ты, Господи, милостиво дарующий знание.[7]

Хотя в молитве не употребляется слово хохма, в ней используются синонимы: “знание, понимание и проницательность”. Здесь речь идет об универсальных свойствах человеческого разума, а не о знании Торы. Это совершенно очевидно, поскольку в молитве речь идет о человечестве (адам) и о смертных (энош) в целом, а не о евреях. Только в следующем абзаце мы переходим к партикулярному: “Верни нас, Отец наш, к Торе Твоей”. Это еще один пример основной структуры еврейской мысли, которая начинается со всеобщего и лишь затем переходит к частному.

Теперь мы можем утверждать следующее: хохма занимает почетное место в еврейском мировоззрении. Она обладает религиозным достоинством. Это дар Божий. Она доступна каждому, потому что каждый человек есть образ Божий. Мы также можем дать следующее определение: хохма это то, что позволяет нам понять мир как творение Бога (наука), а человека как Его образ (гуманитарные науки).

Мудрецы сурово отзывались о тех, кто мог изучать науки, но не делал этого:

Рабби Шимон бар Пацци сказал от имени р. Иешуа бен Леви по авторитету бар Каппара: Тот, кто знает, как вычислять циклы и планетарные курсы, но не делает этого, о нем Писание говорит: “Но они не почитают деяний Господа, не уважают дела рук Его” (Ис. 5:12). Р. Шмуэль бар Нахмани сказал от имени р. Иешуа: “Откуда мы знаем, что вычислять циклы и планетарные курсы это заповедь? Потому что написано: “Это ваша мудрость и понимание в глазах народов”. Что такое мудрость и понимание в глазах народов? Это наука о циклах и планетарных курсах.[8]

Этот отрывок объединяет два разных, но одинаково поразительных предложения. Первое заключается в том, что пренебрежение наукой равносильно неспособности оценить величие Творца через Его творение. Второе: пренебрежение наукой среди евреев означает снижение уважения язычников к иудаизму, а значит, в определенном смысле и к самому Богу.

Маймонид выразил это еще сильнее. Не в философском труде, а в своде еврейских законов он постановил, что изучение естественных наук это путь к любви и страху Божьему. Любовь возникает через постижение необъятности и мудрости творения, страх — через созерцание малости человечества в схеме вещей.

Разница между мудростью и культурой

Однако именно здесь, в кульминационный момент наших рассуждений, мы сталкиваемся с противоположным, на первый взгляд, явлением. Мудрецы высоко ценили хохму. Это часть религиозной жизни. Это мицва, позитивное стремление. Они придумали благословение на встречу с теми, кто достиг в ней выдающихся успехов. Но был один вид мудрости, который они не одобряли. Они предупреждали о ее опасности. И здесь они были конкретны. Они называли ее хохма йеванит, “греческая мудрость”.[9] Что это такое и почему она опасна?

Под хохмой йеванит мудрецы подразумевали греческую культуру в самом широком смысле, ее философию, этику и религию. Они справедливо считали, что она подрывает еврейскую веру. Греческая философия не оставляла места для откровения. Греческая этика была насквозь пронизана классовыми различиями. Идея о том, что “все люди созданы равными”, показалась бы абсурдной Платону и Аристотелю. Для них одни люди рождаются, чтобы править, а другие чтобы быть управляемыми. Что касается греческой религии, то она была языческой до мозга костей. Таким образом, мы подходим к сути вопроса. Является ли мудрость универсальной?

Если мой анализ верен, то иудаизм проводит различие, которое не было явно выражено на Западе вплоть до шотландского философа 18-го века Дэвида Юма. По его словам, существует различие между “есть” и “должно”, фактом и ценностью, описанием и предписанием. Мир, каким мы его воспринимаем с помощью органов чувств, морально нейтрален. Из того, каков мир, мы не можем сделать вывод о том, каким он должен быть. Для этого нам нужно совсем другое знание — знание, которое в иудаизме называется Торой.

Греки так не считали. Они считали, что природа телеологична, то есть несет в себе свои собственные цели. “Должное” подразумевается в “сущем”. Поэтому естественно было считать, что как у солнца, звезд и планет есть своя иерархия, так и у человека. И те, и другие были частью того, что стало называться “великой цепью бытия”. Греческая драма была построена вокруг идеи трагедии, означающей, что существует такая вещь, как судьба, предписанная богами, и чем больше мы пытаемся избежать ее, тем больше мы ее подчиняемся. Иудаизм, как я буду утверждать в последней главе, несовместим с трагедией в греческом понимании.

Таким образом, “греческая мудрость” не столько есть форма мудрости, сколько способ культуры. Различие между этими двумя понятиями трудно сформулировать, но важно понять. Мудрецы и те, кто был до них, жили в мире глубоко враждебным еврейским ценностям. При Маккавеях евреи вели борьбу против навязывания Израилю греческой культуры, которая в какой-то момент, при Антиохе IV, свелась к публичному запрету на исповедование иудаизма. Мудрецы также знали, что военная битва в конечном счете менее значима, чем культурная. Это понимание в конечном итоге спасло иудаизм от исчезновения, Менее чем через столетие Израиль снова оказался под иностранным владычеством, на этот раз под властью Рима. Военная победа длилась десятилетия, а культурная длится до сих пор.

Важный вопрос заключается в том, где заканчивается мудрость и начинается культура? Стремление к мудрости всегда было по-своему высокомерным. Оно часто выходило за свои пределы. Оно претендовало на открытие истин, применимых во все времена и во всех местах, и только для того, чтобы спустя поколение или более обнаружить, что эти истины были не столько ложью, сколько весьма ограниченным мнением. Так казалось тем людям в то время. Будущие поколения спрашивают себя, как могли разумные люди поверить в такие вещи. То, что выдается за мудрость, редко бывает культурно нейтральным. Об этом говорил Иехуда Галеви в одиннадцатом веке. Как может философия быть абсолютной истиной, спрашивал он, если ни один из философов не согласен друг с другом?[10]

В конце 19-го века были ученые физики, которые считали, что в будущем не будет новых крупных открытий. Все важное, что можно было открыть, уже открыто. Так было до появления теории относительности, квантовой физики, принципа неопределенности Гейзенберга, принципа дополнительности Нильса Бора, идентификации ДНК, картирования генома человека и ПЭТ-сканирования человеческого мозга — открытий, которые не только расширили границы науки, но и в корне изменили наше представление о том, как устроен мир.

В области мудрости единственное, в чем мы можем быть уверены, это то, что мы не можем быть уверены. Чем больше мы знаем, тем больше понимаем, как мало мы знаем. Мудрость нуждается в смирении, которое выразил Ньютон, сказав:

“Я, кажется, был похож на мальчика, играющего на берегу моря и развлекающегося тем, что время от времени находит более гладкий камешек или более красивую ракушку, чем обычные, в то время как великий океан истины лежал передо мной неразгаданным”.

Ньютон, величайший ученый эпохи науки, был глубоко религиозным человеком.

Чтобы изменить мир, нужно его понять

Не только в этой главе, но и на протяжении всей книги я утверждал, что через иудаизм проходит радикальная двойственность, формирующая его взгляд на мир. В нем одновременно учитывается универсальность человеческого состояния и партикулярность еврейской веры. Поэтому Тора содержит две истории: одна от Адама до Ноя, другая от Авраама до Моисея. В ней содержатся два завета: один со всем человечеством, другой с народом Израиля. Есть два разных имени Бога. Есть два проявления Бога: одно в творении, другое в откровении. И есть две формы знания — хохма и Тора. Ни одна из них не вытесняет и не заменяет другую. Быть евреем, значит быть и тем, и другим. Мы часть человечества и его истории, мы дети Авраама и Сары и их истории.

Без Торы мы не можем понять еврейскую историю. Но без хохмы мы не сможем понять и человеческую историю. Как я уже говорил выше, в еврейской вере есть три элемента: творение, откровение и искупление. Творение это отношения Бога с Вселенной. Откровение это отношения Бога с нами. Искупление это то, что происходит, когда мы применяем откровение к творению, когда мы применяем Божье слово к Божьему миру. Мы не можем применить Тору к миру, если не понимаем его. Без понимания творения мы не сможем осуществить искупление.

Чтобы применить Тору к человеческому разуму, нужно разбираться в психологии и психиатрии. Чтобы применить ее к обществу, мы должны понимать социологию и антропологию. Чтобы вылечить бедность, мы должны понимать экономику. Чтобы избежать экологической катастрофы, мы должны разбираться в ботанике, биологии, климатологии и многом другом. Все эти вещи подпадают под общее понятие “мудрость”, которое я определил как знания, помогающие нам видеть во вселенной творение Божье, а в человеке образ Божий, то есть естественные и гуманитарные науки в широком понимании.

Было время, когда евреи получали светское образование по чисто инструментальной причине. Это было необходимо, чтобы получить работу и зарабатывать на жизнь. Мудрецы назвали другую причину. Это придавало евреям и, как следствие, иудаизму уважение в глазах всего мира. Была и более глубокая причина. Это позволяло нам увидеть мудрость Божьего творения, что, по словам Маймонида, ведет к любви и страху перед Богом. Те, кто мог изучать астрономию и не делал этого, говорили мудрецы, “не уважали деяния Господа, не уважали дело Его рук”. Я утверждаю, что в рамках логики иудаизма в целом, есть и другая причина. Чтобы искупить мир, нужно его понять.

В течение всей первой войны в Персидском заливе в 1991 году мы с женой находились в Израиле. Тридцать девять раз Саддам Хусейн запускал ракеты “Скад”. Каждый раз мы отступали в нашу герметичную комнату и надевали противогазы, не зная, будет ли следующая ракета содержать химическое или биологическое оружие. Чудесным образом обошлось почти без жертв. Но была и неожиданная жертва: семейная жизнь. Израильские семьи не привыкли проводить длительное время вместе в одной комнате в условиях опасности. Тогдашний мэр Иерусалима Тедди Коллек создал рабочую группу по борьбе с семейным стрессом. Мне позвонили из его офиса и спросили, согласен ли я быть раввином в этой группе. Я рассмеялся и сказал: “Я здесь всего лишь турист. Неужели в Иерусалиме нет других раввинов?” Мне ответили: “У нас много раввинов, но нет ни одного специалиста по семейной психологии”. Раввинат, не обученный мудрости мира, окажется неактуальным для тех, кто погружен в этот мир.

Иудаизм, оторванный от общества, будет иудаизмом, не способным повлиять на общество. Он будет жить, процветать и благоденствовать за высокими стенами в своем собственном замкнутом пространстве, но он не будет говорить с теми, кто борется с реалиями: бедностью, болезнями, несправедливостью, неравенством и другими посягательствами на человеческое достоинство, на утверждение которого в первую очередь была направлена Тора. В лучшем случае те, кто взаимодействует с миром и в то же время верен иудаизму, останутся раздвоенными личностями, неспособными объединить две половины своего существа, потому что Тора и хохма в наше время не интегрированы. Они будут страдать от поражения головного мозга, о котором я говорил в начале главы.

У творения и откровения один автор. В кульминационный момент Йом Кипура, в последних словах молитвы, евреи семь раз произносят: Хашем ху ха-Элохим, “Бог откровения есть Бог творения”. Иудаизм является несмолкающим призывом к устранению разрыва между творением и откровением, между миром, как он есть, и миром, каким он должен быть. Для этого необходимы и Тора, и мудрость.

Конечно, мир мудрости это опасная зона. Ученые и гуманисты слишком редко признают разницу между фактами и ценностями, мудростью и культурой. Возможно, в рамках гуманитарных наук невозможно провести резкое разделение между ними. Можем ли мы читать Гомера, Данте, Мильтона или Т. С. Элиота, не входя в их ментальный мир, в их культуру, насыщенную сочетанием фактов и ценностей, возможно несовместимых, подрывных или антагонистичных по отношению к ценностям, к которым иудаизм призывает евреев?

Наука может легко превратиться в сциентизм, в веру в то, что только измеримое есть все, что есть на самом деле. Материализм, детерминизм, бихевиоризм, дарвинизм — все это не сама наука, а наука, ставшая метафорой и мифом, то есть доктринами, претендующими на истину, далеко выходящую за рамки доказательств, на которых они основаны. Поэтому встреча с мудростью не может быть без риска. Даже Маймонид, величайший знаток еврейского права и жизни, который когда-либо вступал на Елисейское поле мудрости, был, по мнению многих, слишком платоником в своей политике и слишком перипатетиком в своей метафизике.

Но требование жить без риска не является ни еврейским, ни мудрым. Покойный Любавичский Ребе, рабби Менахем Мендель Шнеерсон, говорил, что разведчики, которых Моисей послал осмотреть землю, не были слабонервными людьми. Они не хотели завоевывать землю не потому, что боялись поражения. Они боялись успеха. В пустыне они жили в тесном контакте с Богом. Он посылал им манну с неба, воду из скалы и окружал их облаками славы. Как они могут так непосредственно находиться в Его присутствии, если им нужно строить города, убирать урожай, поддерживать экономику и защищать землю? Они хотели веры без риска. Они не понимали, что вера это смелость идти на риск.

Идея жизни без риска есть иллюзия. Отделение веры от мира означает обречение веры на бессилие в этом мире. В конечном итоге это означает отрицание связи между Богом и миром, что является формой веры, известной как гностицизм, а не иудаизм. Джон Мильтон писал: “Я не могу похвалить беглую и замкнутую добродетель, не упражняющуюся и не дышащую, которая никогда не выходит наружу и не видит своего противника, но ускользает от гонки, где нужно бежать за своим бессмертным призом не без пыли и жара”.[11] Добродетель, как и вера, проверяется в реальном мире со всеми его проблемами и соблазнами.

Существует такая вещь, как иудейская мудрость, Тора в союзе с хохмой, как бы ни было трудно дать этому определение или указать заранее. Приведем один пример: решив положить в основу своей психоаналитической теории греческий миф об Эдипе, Фрейд выразил, по сути, трагический взгляд на человеческое состояние. С тех пор трое ученых: Виктор Франкл, давший людям надежду в Освенциме, Аарон Т. Бек, разработавший когнитивную терапию, и Мартин Селигман, ставший пионером в области позитивной психологии, создали смстему представлений о человеческом разуме и его эмоциях, гораздо более соответствующих духу иудаизма. С религиозной точки зрения это также не маргинальное явление. Маймонид называл идеальный тип, мудреца, рофе нефашот, целителем душ: одним словом, психотерапевтом.

В данном контексте я думаю о Майкле Уолзере, Майкле Сэнделе и покойном Даниэле Элазаре, которые продвинули еврейское понимание политической теории; о работе Леона Касса в области биоэтики и Роберта Уинстона в области лечения бесплодия. Я думаю о прозрениях Говарда Гарднера в области множественного интеллекта и Абрахама Маслоу в области структуры человеческой мотивации. Исайя Берлин многое объяснил нам о природе свободы: на его похоронах я говорил о том, что работа всей его жизни была, намеренно или нет, расширенным комментарием к книге Исход. Когда я спросил Джеффри Сакса, возможно, ведущего мирового экономиста по вопросам развития, почему он делает то, что делает, он ответил без колебаний: тиккун олам (исправление расколотого мира).

Авива Зорнберг показала, как можно сочетать чтение Торы с отточенным литературным чутьем. Покойный Дэвид Даубе, профессор римского права в Оксфорде, показал, насколько библейское повествование пронизано юридическими идеями. Работа Майкла Фишбейна по внутренней библейской экзегезе показала нам, насколько древним является еврейский инстинкт мидраша. Есть и другие бесчисленные примеры того, как Тора может углубить мудрость, а мудрость углубляет наше понимание Торы. Рабби Аарон Лихтенштейн, хороший пример сказанного, красноречиво писал на эту тему.[12] В этом и состоит задача современной ортодоксии в наше время.

Тора и хохма должны воссоединиться, если иудаизм хочет вернуть себе способность говорить с миром, не боясь мира, как это когда-то делали в философии Маймонид, в поэзии Иехуда Галеви и Ибн Габироль, в политике и государственном управлении Шмуэль ха-Нагид и Абрабанель. Но когда иудаизм обращается к миру, что он говорит? Этот вопрос, заключающий мою книгу, является также самым фундаментальным. Что такое иудаизм и почему?

(продолжение)

Примечания

[1] See Menahem Kellner, Dogma in Medieval Jewish Thought: From Maimonides to Abravanel, Oxford, Oxford University Press, 1986. Franz Rosenzweig, The Star of Redemption, trans. William W. Hallo, Notre Dame, Ind., Notre Dame Press, 1971.

[2] Rashi, Commentary to Gen. 1:26.

[3] Mishnah, Avot 1:1.

[4] Maimonides, Commentary to the Mishnah, Avot, Introduction.

[5] Mishnah Avot 6:6; Kallah Rabbati 2:15.

[6] Authorised Daily Prayer Book, trans. Jonathan Sacks, London, Collins, 2006, p. 782.

[7] Ibid., p. 80.

[8] Babylonian Talmud, Shabbat 75a.

[9] Babylonian Talmud, Menachot 99b

[10] Halevi, Kuzari, Book 1:13; Hirschfeld, p. 45

[11] John                           Milton,           Areopagitica,              available online at: http://74.125.77.132/search?q=cache:oV4Mo0qmAu8J:www.uoregon.edu/rbear/areopagitica.html+milton+areopagitica&hl=en&ct=clnk&cd=2 &gl=uk.

[12] For a beautiful example, R. Lichtenstein’s reading of a poem by Robert Frost, see: http://vbm-torah.org/archive/chag69/TuBishvat69.htm.