ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Роберт был ассимилированным евреем, и мало интересовался еврейской жизнью как американских евреев, так и евреев в остальном мире. Тем не менее, надо было быть совсем глухим, чтобы не слышать, как в Советском Союзе власть притесняет его еврейских собратьев, что им не дают делать карьеру и, к тому же, запрещают покидать страну. То, что в Советском союзе притесняют и неевреев, его волновало, как прошлогодний снег.

Борис Сандлер

И НА ЗАКАТЕ ЛЕТ ВОСХОДИТ СОЛНЦЕ

(Из серии «Лебединый парк и его обитатели — жители Флориды»)

Перевод с идиша Юлии Рец

А про меня скажи
что в степи замёрз.
А любовь ее
я с собой унёс.
Русская народная песня «Степь да степь кругом»

Каждое утро на пешеходной дорожке, которая словно пояс охватывала центральную часть Лебединого парка, появлялась Клара в сопровождении двух своих мужчин. В тонком тёмно-красном спортивном костюме, на ногах, как полагается, спортивные тапочки — утренний элегантный наряд подчёркивал её стройность. Её длинная, чуть наклонённая вперёд шея не выдавала возраста, голова, увенчанная копной седых волос, была гордо посажена. Она лидировала в их «тройке». Лёгкими короткими шажками она мерила асфальтовую дорожку, уверенная в маршруте, задавая скорость движения и указывая путь.

По правую руку от неё, чуть наклонившись к ней, будто готовый в любой момент положить голову ей на плечо, приспосабливаясь к ритму её шагов, шёл Роберт. Одну руку он держал за спиной, подпирая поясницу. Он уже давно страдал от боли, которая время от времени давала о себе знать, иглами пронзая все тело.

В минуты хорошего настроения Клара называла его Роберто. Роберта это навязанное имя, которое в Клариных устах звучало сладко и даже нежно, раздражало. Оно отзывалось изжогой, но Кларе он этого не показывал, только проглатывал обиду и недовольно, как кот, который отталкивает лапкой докучливого хозяина, не выпуская при этом когтей, говорил:

— Клара, дорогая, ты же знаешь, я не люблю, когда ты меня так называешь…

— Дурачок! Это же так мило… Это имя звучит, как напев итальянской мандолины… К тому же ты знаешь, что так зовут моего любимого танцора, Роберто Балле.

— Я вовсе не мандолина и не танцор! — Роберт едва сдерживался, чтобы не выйти из себя, — я простой американский инженер!

— И всё-таки ты мой муж… Ты сам знаешь, что значит для меня балет!..

Последние слова вырвались из горла с отчаянием туго натянутой струны.

— Гайз! Ребята, заканчивайте уже этот дурацкий спор, — в разгоравшуюся ссору вмешался Федор, незаменимый семейный «пожарник», — ты, Роберт, сам знаешь, что наша Клара очень чувствительная артистическая натура. И что с того, что меня она называет не Фёдор, а Федорини, меня это не беспокоит! Наоборот, это звучит как начало неополитанской песни… — и Фёдор, расправив широкие плечи, развёл руки, готовый обнять ссорящуюся парочку, и запел своим прекрасным баритоном: ФЕ-ДО-РРИ-НИ…

— Браво, мой дорогой, Федорини, браво! — Клара упала в его распростёртые объятия, — какое счастье, что ты у нас есть…

Как потихоньку становится ясно, это словечко «наше» неслучайно появилось в семейной троице, правильнее было бы сказать, в их «семейном трио»: Фёдор, который во время утренней прогулки держался с левой стороны, был Клариным любовником.

В Лебедином парке вот так втроём они поселились не так давно. Среди сотен, а может и более, таких деревенек во Флориде, самим богом предназначенных для людей, вошедших уже в осеннюю пору жизни, которым их материальное положение позволяло содержать себя, не будучи на иждивении собственных детей, — именно название деревеньки повлияло на решение Клары осесть здесь. Выросшая в балетном антураже среди прекрасных театральных декораций, Лебедином парке с его десятком прудиков, птичьим щебетом, экзотическими растениями и чистым прозрачным воздухом Клара вдруг оказалась посреди спектакля, поставленного великим балетмейстером, самим Богом.

Не секрет, что дети любят, чтобы их называли не по имени, которое им дали родители при рождении, а именем, которое им нравится больше других имён. Так случилось и с девочкой Самантой, когда они с мамой пришли на балет «Щелкунчик», где главную героиню звали Клара. По пути домой Саманта попросила, чтобы отныне мама называла свою дочку Кларой. Так, играя и пританцовывая, девочка сама превратилась в балерину. Она танцевала роль Клары, и в жизни её все стали звать Клара.

Роберт, в те далёкие годы худощавый еврейский парень, студент знаменитого Пенсильванского университета, был частым зрителем балетных представлений, особенно после того, как он влюбился в Клару. Из четырёх «маленьких лебедей» в «Лебедином озере» Чайковского, его взгляд выхватил лебедя-девушку справа, и он уже не мог отвести от неё глаз. Он провожал её взглядом до последнего аккорда. Трудно объяснить, почему будущий инженер из четырёх балерин, похожих одна на другую, будто вылупились из одного лебединого яйца, выбрал именно Клару. Как говорится: что суждено, тому и быть.

Уже повзрослев, Клара по-прежнему была дитятей балета. Она смотрела на мир глазами любимых героинь: Одетта, Жизель, Раймонда, Сванильда — все они встретили великую любовь своей жизни, и все были готовы пасть жертвой, лишь бы не предать свою любовь. Роберт, конечно, не был принцем Зигфридом, и Клара, как бы ни была увлечена своей профессией и сказочным миром, где понимали друг друга не через слова, а через жесты и движения, все же каждое утро просыпалась и погружалась в суету жизни, с её ежедневными заботами и проблемами. И в этом мире ей не хватало опоры, как станка перед зеркалом в её ежедневных упражнениях. Роберт стал для неё такой опорой.

Да, Роберт не был принцем Зигфридом или графом Альбертом. Он, однако, влюбился и понял без слов, что балет — это сладкая изматывающая каторга, что бульончиков, как готовила ему мама, его юная жена готовить не будет, и что о детях, как Клара ему прямо заявила, ему пока что придётся забыть. Балет — самый женственный и грациозный среди всех искусств, на самом деле был самым брутальным и безжалостным к носителям этого искусства. Роберт за время их совместной жизни не раз в этом убеждался. Ему приходилось не только вести домашнее хозяйство, но и, не желая того, погружаться в постоянные интриги, конфликты и сплетни, в которых в труппе не было недостатка, и которые нередко доходили до него дома. Роберт старался находить слова утешения для своей жены и силы и терпение в себе, чтобы преодолеть семейные раздоры. Понятное дело, он же технарь. У него холодный ум, здравый смысл.

А она, его Клара? Каждую мелочь пропускает через себя, сквозь сердце, принимает все эмоционально, лихорадочно и восторженно. Она — воздушный мотылёк, который порхает с цветка на цветок, и которого внезапный порыв ветра может, упаси Бог, унести неизвестно куда и даже уничтожить…

Мысль о том, что с Кларой может что-то случиться, билась в нем, как маятник в настенных часах. Не раз Роберт просыпался по ночам от её стонов. Клара не могла уснуть из-за боли в ногах. «Возможно, поможет мой массаж?» — он стал ее ночным массажистом. Разминал пальцами её жёсткие литые мускулы, разгоняя по мышцам кровь, лаская лодыжки и натруженные большие пальцы ног, унизанныe мозолями… Клара постанывала, но его ухо уже улавливало в этих тихих звуках совсем другие нотки. Они возбуждали его, рождая тёплую дрожь, которая быстро поднималась по телу и пьянила… Голова опускалась на её ноги, он целовал её бедра и влажный живот. Его губы протаптывали тропинку наверх, к её губам.

— Вот так всегда, — слышалось в темноте, — начинается с массажа, а заканчивается…

Он чувствовал на своём лице её горячие ладони. Они приглашали его двигаться дальше. Их губы встречались, языки переплетались. Её ноги обхватывали его податливое тело и заключали в обруч наслаждения…

Боли с годами становились сильнее. Любительский массаж Роберта уже мало помогал. На медицинском языке Кларина болезнь называлась «talus partitus», говоря по-простому, ее связки и кости были сильно деформированы. К тому же прибавилось еще несколько болячек, связанных со спиной. Да, порыв ветра, подумал Роберт, таки догнал его мотылька. Ноги — главный инструмент балетного мастерства — у Клары были разрушены вконец. Она вынуждена была оставить танцы, ушла со сцены, но осталась, как говорится, в профессии. Она стала репетитором, передавая свой многолетний опыт юному поколению. От Клары Роберт однажды услышал, что знаменитая американская балерина, Айседора Дункан говорила про своих юных учениц: они смотрят на детей, которые занимаются классическим балетом, как канарейка, пойманная в клетку, смотрит на ласточку, порхающую на свободе, в небесах…

Переживания о Кларином здоровье отразились на состоянии здоровья самого Роберта. К тому же, не ладились дела с новым проектом, который он возглавлял. Роберт целыми днями пропадал на работе и возвращался домой поздно вечером, совершенно измученный. Кое-как перекусив тем, что было в холодильнике, он, боясь разбудить Клару, проскальзывал в свой «офис» и забывался сном до утра. Их интимные отношения тоже разладились, превратившись в малосущественную деталь семейной жизни.

Однажды вечером, Роберт пришёл домой раньше обычного. Он застал Клару за вязанием. Она сидела на диване и вязала гетры — такие носки, которые начинаются от лодыжек и заканчиваются чуть выше колена — важная вещь, чтобы держать ноги в тепле и предохранять от ударов во время репетиций. Клара хорошо вязала, и нередко танцорки из её труппы просили связать шерстяные гетры и для них. Как только выдавалась свободная минутка, Клара доставала из сумочки пряжу и вязала. Тогда она не брала за это денег, это было своего рода хобби, но когда она вышла на пенсию, это превратилось для неё в источник пусть небольшого, но дохода.

— Видишь, Роберт, — усмехнулась она, — до сих пор я зарабатывала ногами, а теперь — руками.

Она на мгновение прервала работу и повернулась к мужу:

— Я купила по дороге пиццу, пойди, разогрей себе несколько кусочков, ты, наверняка, голоден.

— Больше устал, чем голоден.

Клара вглядом указала ему сесть рядом с ней на диван. Ей есть, что ему сказать… Сердце его ёкнуло, — упаси боже, что-то опять со здоровьем? Прошло несколько тягостных минут, и до Роберта донеслись ее слова:

— Как ты знаешь, я уже примерно месяц хожу на физиотерапию. Сами процедуры не принесли мне особого облегчения. Но кое-что случилось. Cудьба ли, или злое заклятие… Я еще не разобралась…

Клара говорила, не отрывая глаз от вязания. Спицы в её руках двигались быстро и точно — она ловко нанизывала петлю за петлей. Роберту почудилoсь, что она вплетает в работу слова, и ему стоило большого труда выдёргивать их из пряжи, чтобы понять, о чем она. Клара говорила монотонно, и смысл слов пока не доходил до Роберта.

— Ты помнишь, в балете «Спящая красавица» принцесса Аврора от злого заклинания заснула и проспала 100 лет. Последние месяцы, когда состояние моего здоровья ухудшилось, мне давали пилюли, чтобы уменьшить боль, какие-то обезболивающие. Они обладали снотворным эффектом, я едва не засыпала прямо на репетициях. И представь себе, физиотерапия мне все же помогла, особенно массаж — он постепенно вернул меня к жизни, как поцелуй принца разбудил принцессу Аврору…

Кларины быстрые движения, мелькание спиц, её монотонный голос, а, главное, собственная усталость, начали его убаюкивать. Сквозь лёгкую дрему вдруг прорезалась мысль, что ему нельзя сейчас поддаваться слабости, ведь в первый раз за долгое время болезни Клара сделала попытку его приблизить, поделиться наболевшим…

— Я это чувствовала при каждой встрече с ним. Его руки творили чудеса… — Клара прекратила вязать, но, все еще упираясь взглядом в свою работу, тихо произнесла: — Роберт, я не хочу тебя обманывать. Ты мне по-прежнему дорог. Привязанность к тебе осталась. Но любви больше нет, тяга к тебе как к мужчине исчезла, — и уже громче, повернув голову к Роберту, она закончила: — ты стал мне верным и преданным братом…

Уши Роберта отреагировали раньше, чем голос. Он вдруг почувствовал, как кровь ринулась вниз по венам, через сосуды тела к большим пальцам ног… Он слышал свой голос и не узнавал его:

— Вот так всегда… Начинается с массажа, а заканчивается…

Роберт не ушел из дома, не хлопнул дверью. Его не особо богатый гардероб — с десяток рубашек и пара костюмов — остался в шкафу. И его бумаги на столе в маленькой комнате, которая служила ему офисом, лежали, аккуратно сложенные в старомодные голубые папки с двумя тесёмками. Кожаный диван, перевезённый из маминого дома после свадьбы с Кларой, стал его постоянной постелью. Кухня осталась кухней, как раньше, но теперь она получила другое назначение — она стала нейтральной территорией. Тем не менее, может быть, в силу привычки, которая выработалась за долгие годы их совместной жизни, Роберт и дальше готовил завтрак для себя и для Клары и заворачивал в пакетик с «витаминами» несколько морковок, зелёное яблоко, банан, чтобы она взяла с собой на работу. Клара тоже придерживалась своих старых привычек: прежде чем выйти из квартиры, подбегала к Роберту маленькими балетными шажками, вставала на цыпочки и целовала его в щеку.

На кухне, на нейтральной территории их нынешних отношений, Клара рассказала Роберту о Фёдоре. В Америку Фёдор приехал из города Пермь, который находился где-то на Урале. Явно большой город, потому что там был Театр оперы и балета, в котором Фёдор пел в хоре. Бывшая жена и уже взрослый сын остались в России, так что эмигрировал он один. Устроиться на работу певцом ему не удалось, на работу его не брали. Первое время он пел в русском ресторане, но скоро стало понятно, что будущего там у него нет. К тому же, среди гостей нередко находились назойливые люди, которые приставали к Фёдору, чтобы он выпил с ними. Фёдор, широкой души русский человек, никому не мог отказать. Короче говоря, в какой-то момент, он почувствовал, что если он не оставит работу в ресторане, он пропaдёт. Один из гостей, доктор, помог ему устроиться на курсы массажистов. Оказалось, что эта профессия очень подходит ему по характеру и натуре. Сдав все экзамены, он получил лицензию на работу с пациентами…

Уже давно Роберт не видел, чтобы Клара о чем-то говорила так вдохновенно, с таким воодушевлением. Он даже подумал, что может быть, это даже хорошо, что так случилось. Клара и Фёдор оба были натурами творческими, и каждый по-своему помогал другому. Очевидно, русский иммигрант был способен дать Кларе то, чего ему, коренному американцу, было не дано. Видимо, с годами их альянс оброс ржавчиной повседневности от совместного проживания… Это «временное», что они откладывали «на потом» и так и не завели детей, всё это с годами превратилось в своего рода пустоту повседневности, которую необходимо было заполнить. Роберт с головой ушёл в работу, а Клара? Из-за болезни она осталась без любимой работы, и, как видно, заполнила пустоту певцом-массажистом Фёдором.

Клариного возлюбленного Роберт не видел до последнего. И хотя Клара готова была представить их друг другу, Роберт каждый раз находил отговорку и избегал этой встречи. Головой он понимал, что если уж так случилось, надо принять это как должное. Ведь они все трое интеллигентные люди, причём, уже совсем не молодые, придётся подчиниться повороту судьбы, как ни крути. Однако сердце, не желая смириться с такой вот невообразимой действительностью, твердило обратное. В нем ещё трепетало ощущение их близости — горячее, страстное. И снова в нем вспыхивала дикая злоба на необузданного «русского»; этот гнев переплавлялся и выливался в грусть и тоску по его мотыльку, упорхнувшему в чужие небеса…

Была надежда, что увлечение Клары Фёдором, так сказать, любовь на закате лет, принесёт, если не исцеление, то хотя бы осязаемое улучшение состояния её здоровья. Массажи Фёдора, однако, окончательного выздоровления не принесли, и однажды утром, когда Клара не вышла из спальни на кухню, Роберт, уже успевший приготовить завтрак, постучался к ней.

— Клара, ты в порядке?

Ответа не последовало, и он тихо открыл дверь её комнаты.

— Клара, ты спишь? Уже поздно…

Роберт услышал ее слабый голос:

— Заходи, милый. Я сегодня на работу не иду. Я больше уже никогда не пойду на работу…

Роберт вошел в освещенную часть комнаты. Свет ночной лампы на столике разливался по широкой кровати Клары. Её голова утопала в белой подушке, на поверхности виднелось только её неподвижное бледное лицо, похожее на маску.

Странная мысль промелькнула в голове Роберта: вот лежит его Спящая красавица, его принцесса, заколдованная злыми чарами. И стоит ему к ней наклониться и поцеловать её в холодные губы, как она очнётся от столетнего сна. Роберт уже готов был шагнуть к её ложу и поцелуем снять с Клары злое заклятие…

Кларин голос его остановил и вернул к реальности.

— Доктор сказал, — сказала Клара дрожащим голосом, — что наш климат я не перенесу. Мне надо переменить место, переехать в тёплую стра…

— И это вся проблема? — в нем проснулся тот прежний Роберт, Кларин муж, который ради своего мотылька готов был перевернуть мир, — раз надо, сделаем!

В его голове уже зрел план: до пенсии ему оставалось два с половиной года, он выйдет на досрочную пенсию … Материально они потянут, лишь бы Клара не падала духом… Лишь бы была с ним.

В конце октября они переехали во Флориду. Роберт снял квартиру, для начала на шесть месяцев, в деревеньке Лебединый парк. Его план переехать только с Кларой провалился. Без Фёдора она не желала двинуться с места. В конце концов, Роберт вынужден был уступить — Кларино здоровье важнее!

Квартира состояла из двух спален и большой застеклённой лоджии, которую здесь называют «флоридской комнатой». В этой лоджии и спал Фёдор, а Клара и Роберт занимали две спальни. Hикто из «тройки» не возражал пpoтив такого решения, исходившего от Роберта. Без лишних слов и Клара, и Фёдор согласились, что из них троих Роберт — «главный».

Фёдор был моложе Роберта на три-четыре года. Среднего роста, с широкими плечами и наметившимся животиком, который Фёдор называл «диафрагма». Такая диафрагма, как он объяснил Роберту, помогает вокалисту правильно дышать и держать дыхание. У него был широкий нос и голубые косо посаженные глаза, всегда готовые зажечься в добродушной ухмылке. Его густая шевелюра представляла собой смесь рыжего и блондина, довершали образ щеки с широкими бакенбардами, которые делали его похожим на персонажа из итальянской оперы. По характеру он был шумным и болтливым. Роберт оценивал его ай-кью не слишком высоко. И хотя по-английски он говорил достаточно бойко, но, понятное дело, с тяжёлым русским акцентом. К тому же, он любил вставлять в свою речь русские словечки и поговорки, которые тут же принимался неуклюже пояснять. Роберта раздражала эта гипертрофированная «русскость» Фёдора, в то время как Клара впадала в детский восторг: «Браво, Федорини, браво!».

Федор хватался за любую работу по дому, подменяя Роберта на кухне, словом, прикрывал ему тылы. Возможно, потому что он чувствовал себя виноватым перед Робертом, а возможно, из-за своей широкой артистической натуры. Роберт, напротив, сохранял хладнокровную учтивость, как к гостю, которого с трудом терпят, но указывать ему на дверь не престало, потому что воспитание не позволяло этого сделать. Тем не менее, Роберт сразу же, с первых дней их переезда, ясно дал понять, что, несмотря на Кларин выбор, его, Роберта, место справа, а Федора — только слева, как это и было во время их утренних прогулок.

Благодаря болтливости Федора, Роберт узнал много вещей, о которых никогда и не думал и, вероятно, спокойно прожил бы свои годы без этого знания. Например, он впервые услышал, что в России есть разные категории казаков, включая уральских. Про «русских казаков», в частности, в семье Роберта уже не одно поколение бытовало мнение, что бóльших злодеев и убийц евреев свет не видывал. И вот явился «самородный» казак с Урала и рассказывает душераздирающие истории, про то, что именно его семья пострадала от Советской власти. Особенно у Фёдора развязывался язык после нескольких рюмок виски, когда на него находила тоска.

— На самом деле, дед мой был зажиточным крестьянинoм, — рассказывал Федор, — он гнул спину с третьих петухов до поздней ночи… Ты знаешь, когда кричат третьи петухи? Откуда тебе, американскому сити-мэну, знать!? — спрашивал и сам отвечал Федор, — около четырёх ночи, едва светает… Коммунистов это, однако, мало волновало, они арестовали деда, и все нажитое добро национализировали… Попросту говоря, разграбили. Больше моего деда никто не видел. А семью сослали «к черту на кулички» — туда, где белые медведи купаются. А я уже родился в русской «глубинке».

Роберт был ассимилированным евреем, и мало интересовался еврейской жизнью как американских евреев, так и евреев в остальном мире. Тем не менее, надо было быть совсем глухим, чтобы не слышать, как в Советском Союзе власть притесняет его еврейских собратьев, что им не дают делать карьеру и, к тому же, запрещают покидать страну. То, что в Советском союзе притесняют и неевреев, его волновало, как прошлогодний снег. Словом, Роберт не интересовался политикой в целом. По сути дела, он считал, что для большинства людей вопросы политики это только «фиговый листок», чтобы прикрыть собственное невежество. Говорят и говорят. Хоть бы что понимали в этом…

Протест Фёдора против власти, как понял Роберт, шёл из детства, из перешёптываний бабушки и мамы у печи в долгие зимние ночи, из их вздохов, всхлипываний и слез.

— Мама была моей первой учительницей по вокалу, хотя она даже такого слова не знала. Она была прирождённой певицей из народа. Я перенял у нее многое, что мне впоследствии пригодилось даже в консерватории… — Федор широко развёл руки, и раздалось: — «Ой мороз, мороз, не морозь меня. Не морозь меня, моего коня»…

Его густой низкий голос как будто вырвался из пещеры на свободу, захватив его двух зрителей своей полудикой, непостижимой мощью. Понятное дело, что ни Клара, ни Роберт ни слова не поняли из песни, но широкий открытый звук рисовал перед ними необъятные заснеженные поля… Внезапно лицо Фёдора вспыхнуло огнём, и из сердца вырвалась лихая, разудалая мелодия: «Ох, снег-снежок, белая метелица, говорит он мне, что любит, только мне не верится!»

Их жизнь неспешно текла в спокойной монотонной повседневности Лебединого парка, где каждый житель находил своё собственное место — не отягощая других, но и не теряя собственного лица. Роберт, который почти всю свою жизнь работал, нашёл два новых для себя занятия: с утра до вечера он играл в «пиклбол», а ночью допоздна пропадал в бильярдной.

Фёдор поначалу тяжело переносил жаркий климат Флориды. Он впал в меланхолию — «русскую манколию», как он это называл. Часами валялся в постели, вперив взгляд сквозь отрытые окна лоджии куда-то в неясные дали. Возможно, вглядываясь в свои «манколические картины», он видел заснеженные поля и старый дом, или собственного сына, который его уже забыл, и кто знает, что ещё мог видеть ушедший в себя иммигрант. Свои видения он сопровождал протяжной тоскливой русской песней:

Степь да степь кругом,
Путь далёк лежит,
В той степи глухой
Замерзал ямщик.

Роберт вслушивался в томительные, печальные звуки, которые складывались в протяжную мелодию, похожую на вой волка в морозную ночь, и его охватывал страх, шедший от его далёких предков, которые после кровавых погромов бежали от заснеженных русских полей в Америку.

Он сделал несколько попыток вытащить Фёдора из его угрюмого состояния, приглашая сыграть в «пиклбол», или объясняя, как играть в «американский пул»… Но Федор упрямо отказывался и отвечал, что всегда был далёк от спорта, разве что.., тут он хитро улыбнулся: «В оперном театре, где я проработал больше 15 лет, вокалистов называли «бокалистами», из-за любви к полным бокалам. Вот такой спорт мне понутру». Роберт не сразу понял намёк своего визави, но когда до него дошла игра слов, с усмешкой ответил: «Придётся тебе поискать другого компаньона для бокализма!»

Такой компаньон вскорости нашёлся, и помогла в этом, представьте себе, наша Клара! Разумеется, не специально и не намеренно, но именно из-за своей преданности и любви к Фёдору. Её сердце изнывало от боли, когда она видела как её возлюбленный все глубже запутывается в сетях ностальгии, раскинутых «злым рыцарем фон Ротбартом». И только Клара, Одетта из местного Лебединого парка, могла его спасти.

По правде говоря, Клара, очевидно, не была такой наивно-романтической особой, какой она до сих пор казалась. Всё же жизнь не спектакль с заранее известным сюжетом, поставленный режиссёром и исполненный согласно классическим балетным «па». Не каждой из тех четырёх «маленьких лебедей» повезло встретить своего Роберта. Она это хорошо знала. Только благодаря ему она не потерялась в болоте жизненных треволнений, как те три девушки, её подруги, с которыми Клара начинала карьеру на сцене. Роберт позволил ей порхать в её лучшие годы, не давая упасть в тяжёлые дни и ночи страданий, связанных с её болезнью.

Сближение с Фёдором — это тоже игра судьбы. Сначала она подумала, что это какая-то случайная мизансцена, поставленная невпопад, которая не продлится дольше мгновения, и что всё переменится. Но вышло не так. В какой-то момент она почувствовала, что нуждается в Фёдоре больше, чем в Роберте. Фёдор успокоил её физическую боль и разбудил чувства, которые, как она думала, уже в ней умерли. В то же время именно в Фёдоре, богатыре с грубыми чертами лица и широкой ухмылкой, обнаружился благородный, потерявшийся в иммигрантских блужданиях большой ребёнок. Только тогда её посетили сомнения, что же лежит в основе её отношения к Фёдору: нереализованное материнское чувство или последняя женская тяга к нему как к мужчине?

Видя подавленность Фёдора, она без колебаний приняла решение: Роберт ей долгие годы «выстилал пути», теперь она для Федора должна хотя бы протоптать дорожку. Ведь он спас её своими умелыми руками от боли, теперь она должна спасти его самого. В коротком объявлении, которое Клара повесила на доске перед входом в «клаб», было коротко и ясно сказано: все, кто нуждается в профессиональном массажисте с лицензией, может позвонить по указанному номеру телефона.

Желающие не заставили себя ждать. Клара сама вела бизнес, и Фёдор начал посещать своих пациентов на дому. Его «русская манколия» быстро развеялась, и по окрестностям разошёлся слух, что в Лебедином парке появился «русский целитель». Своим массажем он ставит калек на ноги, прикосновения его пальцев вылечивают головную боль и артрит. Он прощупывает каждую косточку и ставит на нужное место. Фёдор стал каждый день «вставать с третьими петухами» и возвращался поздно вечером. Роберт на него обижался. За игрой в пиклбол он нажил себе радикулит, но понятное дело, по такому случаю у Фёдора не скоро нашлось время для своего соседа.

Нередко Фёдор возвращался со своих визитов уже «весёлый». Как когда-то в русском ресторане, среди его клиентов находились благодарные пациенты, которые помимо гонорара, приглашали «русского целителя» пропустить стаканчик виски. Выпить «за здравие» — это же святое дело! Роберт, который уже заранее выглядывал Фёдора, встречал его у двери и провожал до постели, поддерживая с одной стороны.

— Ты хороший парень, Роберто, — бормотал Фёдор себе под нос, — одна малость, — ты — черствый сухарь.

— Тише, ты можешь разбудить Клару…

— Клара — ангел… Ангел, посланный нам обоим с небес.

Проводив Фёдора до постели, Роберт снимал с его ног сандалии и накрывал лёгким летним одеялом.

И продолжалась наладившаяся жизнь во Флориде, подчинённая утвердившемуся рутинному ритму, выработанному за время их старения, продолжалась и «флоридиана» в Лебедином парке среди вечнозелёной растительности. Вопреки неумолимому течению времени, которое бежало и подгоняло дни и недели, и месяц за месяцем. И вот наступил март.

Роберт предложил продлить договор ещё на полгода. Клара была не против. Ей определённо стало легче, или, как сказал доктор: её состояние стабилизировалось. Фёдор по обыкновению сопроводил ответ песней: «Что наша жизнь? Игра!» Что это означало в данном контексте разговора, Роберт тогда не понял, но Клара просияла: «Браво, Федорини! Браво!»

Спустя неделю эта судьбоносная фраза из оперы Чайковского «Пиковая дама» получила ответ в виде письма Фёдора, оставленного на столе их общей кухни. Начиналось оно с любимого слова Федора: «Гайз!» И дальше шли его неразборчивые закорючки, пояснявшие:

«Мой пациент и друг по имени Джозеф, житель Канадского города Квебек. Он поёт в городском хоре тенором. Он мне рассказал, что в его стране много снега и мороз до самой весны. Я принял его приглашение и уехал с ним в Квебек. Зелёная тёплая Флорида — не для меня, особенно, летом. Кларочка, мой ангел, твою любовь я увожу с собой. Она не даст мне замёрзнуть. А ты, Роберто, если будешь делать каждое утро три упражнения, которые я тебе показал, скоро забудешь о своём радикулите. Ну, как говорится, «не поминайте лихом». Что означает, вспоминайте меня не плохими словами.

Ваш Фёдор-Федорини».

Клара, которая нашла письмо Фёдора первой, уже явно прочла его не один раз. Не выпуская письма из рук, она его прочла Роберту вслух. Сейчас она напомнила ему Клару в тот далёкий вечер, когда, держа в руках вязаную гетру, она объявила мужу о своей связи с Фёдором. Клара выдержала паузу, во время которой на её бледном лице обозначилось несколько изогнутых линий похожих на ухмылку. И Роберт услышал: «Я всегда считала его большим ребёнком…»

Вероятно, Роберт тоже должен был что-то сказать. Отреагировать как на выходку Фёдора, так и на оценку Клары. Но слов у него не нашлось. Он молчал, заблудившись в собственных мыслях, и, внезапно, откуда-то из глубины времён, как эхо из детства, он услышал голос своей бабушки: «Гой останется гоем!». Тогда, ребенком, Роберт не понял, ни что значит слово «гой», ни саму поговорку бабушки. Теперь же, в ответ на Кларино заявление, Роберт лишь пролепетал, как полагается либеральному американскому еврею: «Каждый имеет право делать свой собственный выбор».

В период летней жары, чуть ли не единственное место в «Лебедином парке», где можно укрыться от палящих лучей, находится под гигантским баньяновым деревом. Сюда, во Флориду, это дерево завезли аж из Индии. В обширном пространстве Лебединого парка есть, возможно, несколько десятков таких деревьев. Сквозь его густо сплетённые ветви не пробивается ни один лучик солнца. Вот там-то, в его раскидистой тени, я и познакомился с семейной парой — Кларой и Робертом. Они сидели на скамейке, прижавшись друг к другу, слившись, как единое целое, где одно не отделить от другого. Он держал её руку в своей, как и полагается преданной влюблённой парочке. Глядя на них, мне в голову пришла первая строка из поэмы Пушкина, которую Чайковский вставил в оперу «Евгений Онегин»: «Любви все возрасты покорны…».

Ноябрь 2025.
Бруклин, Нью-Йорк — Дирфилд-бич, Флорида.