ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Много лет назад от нас навсегда ушел этот человек, которому и мы, и страна были необходимы. И нам он нужен. Но чувство взаимной необходимости было подавлено. До сих пор сохраняется тайна гибели профессора Бузука. Сведения, которые дошли до нас об этом, противоречивы и отрывисты, они напоминают скорее легенду. Достоверность их требует тщательной проверки. Но исходный материал для такого рода размышлений имеется.

Леонид Смиловицкий

ЗАБЫТОЕ ИМЯ

Глава из новой книги «Беларусь 1937 год: правдивая история»

…знающие люди посоветовали ей позвонить. Дали телефон. Но разговор по телефону к делу не пришьешь, и она решила пойти. Как известно, некоторые инстанции лучше не беспокоить, пока сами не позовут, а те не звали. Долго. Почти полвека. Все меняется в этом подлунном мире: люди, обстоятельства, оценки прошлого, мораль. Но не верила она, что изменилась и та инстанция, куда ей предстояло обратиться. Скорее всего, команды начали поступать новые, был Указ президента, а перед этим решение Политбюро и Совета министров СССР, зашумели газеты, разрешили стать смелыми историкам…

Дело, с которым она просила ее ознакомить, хранилось у них давно, с конца 1930-х. На обложке стоял гриф «Хранить вечно». Наверное, поэтому, когда в конце июня 1941 г. в Минске все кругом горело и взрывалось, плакало и стонало, беженцы с детьми на руках искали свободную платформу, вагон, подножку, а войска Красной армии отходили на «заранее подготовленные позиции», тяжелые деревянные ящики, набитые до отказа папками НКВД с «делами», были поспешно погружены в первую очередь и своевременно дошли до адресата.

После освобождения Белоруссии в 1944 г. здание МГБ республики на Сталинском проспекте было отстроено в числе первых. Его не только восстановили после прямого попадания немецкого фугаса, но и значительно расширили. Хозяина внушительного здания Лаврентия Фомича Цанаву (минского Берию) знали и побаивались все ― от первого секретаря ЦК КПБ и председателя Совмина до простого смертного. Подвалы его заведения заполнили аккуратно расставленными на стеллажи «делами». Доступ к ним имели даже не все сотрудники госбезопасности. С ними разрешали знакомиться только после указания председателя КГБ или помощника прокурора республики, ответственного за контроль деятельности органов. И могла ли она подумать тогда, что «дело», которое она хотела просить показать, находится в Минске, в двух шагах от места ее работы? Что настанет время, когда будет создан специальный отдел при КГБ БССР, который потревожит спецхран, что начнется широкомасштабная реабилитация?

В приемной ее ожидал интеллигентного вида человек с приятными манерами. Поздоровался и попросил пройти в специально приготовленную для таких случаев комнату, представился и сказал: «Мы получили ваше заявление. К сожалению, с самими материалами дела познакомить не можем. Не положено. Но мы готовы ответить на интересующие вас вопросы. И даже письменно». В его голосе чувствовалось отшлифованное многочисленными подобными встречами формальное соболезнование. Ей как профессиональной актрисе это стало сразу заметно.

Через неделю этот интеллигентного вида человек сам позвонил ей домой и пригласил на встречу. На этот раз он держал в руках отпечатанные на официальном бланке своей организации ответы на ее вопросы. Потом протянул фотографию: «Возьмите, мы обнаружили ее в деле, сняли копию. Оригинал, как вы понимаете, мы оставляем у себя». И продолжил: «Он не назвал ни одной фамилии, не подписал ни одного протокола, ни одной бумаги…» Она взглянула ― это была неизвестная в семье фотография отца.

Нет ничего удивительного в том, что вы никогда не слышали о Петре Афанасьевиче Бузуке ― крупном белорусском советском языковеде-слависте и педагоге, одном из тех, кто заложил основы советской лингвистики. «Репрессирован и расстрелян» ― два слова, а за ними пятьдесят два года жизни, с первых юношеских лет и до конца, отданных любимой работе, и десятилетия хулы и забвения.

Современная справочная литература укладывает биографию Петра Афанасьевича Бузука всего в несколько строк. Мало кто знает, что за ними ― история жизни ученого-языковеда, одного из выдающихся советских полиглотов, погибшего в годы культа личности. В архивах, к сожалению, сохранилось не много документов, связанных с ним. Нам удалось их увидеть, эти документальные материалы дополнили воспоминания родных и очевидцев. И по сей день бережно хранит справку о посмертной реабилитации П.А. Бузука пожилая женщина с улицы Змитрака Бедули. Скромную обстановку скрашивают разве что книги и два портрета человека, о котором мы долго говорим с хозяйкой квартиры ― дочерью Петра Афанасьевича Бузука ― Екатериной Петровной.

О жизни и деятельности П.А. Бузука почти не существует никакой литературы, ни научной, ни популярной. В 1969 г. в издательстве «Наука и техника» в Минске вышла небольшая книжка Е. Романович и Е. Юревич «П.А. Бузук», затем в молдавском журнале «Кодры» в 1973 г. промелькнула небольшая заметка «Страницы биографии П.А. Бузука». В 1977 г. вышел в свет библиографический словарь М.Г. Булахова «Восточнославянские языковеды», т. 2, где несколько страничек отведено биографии и основным этапам деятельности нашего земляка. К этому можно только добавить краткие статьи справочного характера в Белорусской советской энциклопедии и Украинской советской энциклопедии. Вот, пожалуй, и все…

Неудивительно поэтому, что даже место рождения ученого в источниках указано по-разному. Так, Е. Романович и Е. Юревич считают, что местом рождения ученого было село Терновка, недалеко от Кишинева. Так полагали и родные П.А. Бузука: его жена, Анна Григорьевна, и дети. Эти же данные попали во все справочники и энциклопедии. Но вот, оказывается, в Одесском областном государственном архиве сохранилось начатое в 1916 г. «Дело о службе П.А. Бузука»^[1]. Оно позволяет уточнить дату и место рождения ученого. Метрическое свидетельство № 4744, выданное 23 марта 1900 г. Кишиневской духовной консисторией, показывает, что Петр Афанасьевич родился 19 июня (1 июля по новому стилю) 1891 г. в селе Шерпены Бендерского уезда Бессарабской губернии (Бендерского района Молдавской ССР). Шерпены как родина П.А. Бузука упоминается также в его документах об образовании^[2].

Учился Петр Афанасьевич не в Тираспольской гимназии, как считалось ранее, а в тираспольском Алексеевском реальном училище, куда поступил 29 сентября 1904 г. Был одним из лучших учеников, с легкостью овладевал знаниями по самым разноплановым учебным дисциплинам: математике и географии, физике, химии и литературе. Но больше всего его тянуло к языкам ― старославянскому, греческому, латинскому, французскому и немецкому. После окончания училища Бузук полтора года самостоятельно готовился к поступлению в Новороссийский университет в Одессе. Для того чтобы скопить денег на поездку, занимался репетиторством. Заявление подал на историко-филологический факультет, который выгодно отличался от других своими профессорско-преподавательскими кадрами.

На занятия Бузук шел с упоением, но через год после начала учебы возникла еще одна забота ― нужно было помочь материально младшему брату Николаю, который поступил в Одесскую гимназию. Еще в университете определилась главная черта натуры нашего героя ― страстность. Во всем, и прежде всего в науке. Он занимался ею самозабвенно, но это не мешало молодому человеку увлекаться искусством, музыкой, театром, литературой. Особенно он любил оперу. У Петра Афанасьевича был прекрасный баритон, и он любил петь. Во время летних каникул часто собирал друзей и вез в деревню к родителям. А там ― костры на берегу, плоты на Днепре, песни под звездным небом… Бузук долго колебался, кем стать: артистом или ученым? Пересилила наука. В университете он вдохновенно занимался славистикой и лингвистическими дисциплинами. Особенно нравились ему лекции Б.М. Ляпунова^[3] и Ф.Ф. Фортунатова^[4], которые читали сравнительную грамматику славянских языков, старославянский язык, историю русского языка и др. Большое влияние на него оказал и профессор А.И. Томсон^[5], который создал при университете кабинет экспериментальной фонетики. В его работе приняли участие наиболее способные студенты, и среди них Петр Бузук. Участвовал он также и в семинаре профессора Томсона по сравнительно-историческому синтаксису индоевропейских языков. Мысли, идеи, подход и методика известного ученого-педагога сказались на научном мировоззрении Петра Афанасьевича. Исключительная одаренность, трудолюбие и настойчивость молодого Бузука привлекли внимание его педагогов, и после успешного окончания университета в 1916 г. по предложению профессора Б.М. Ляпунова его зачислили профессорским стипендиатом на кафедру славянской филологии для подготовки к профессорскому званию. Это решение было глубоко закономерным.

Я держу в руках диплом Петра Афанасьевича об окончании Новороссийского университета. В отличие от современных дипломов, выписанных от руки шариковой ручкой на стандартном бланке-вкладыше, этот документ производит большое впечатление ― пожелтевший от времени титульный лист набран в типографии, вверху двуглавый орел, внизу текст:

Предъявитель сего, Бузук Петр Афанасьевич, сын крестьянина, вероисповедания православного, в бытность студентом историко-филологического факультета Императорского Новороссийского университета по славяно-русскому отделению в 1912‒1916 гг. подвергался испытаниям, на которых показал следующие успехи…

Далее перечислялись наименования 24 учебных дисциплин, и везде одна и та же оценка ― «весьма удовлетворительно», что по тем временам означало «отлично». Диплом был выдан в Одессе 16 мая 1917 г. Подпись: попечитель Одесского учебного округа П. Соковнин.

Одновременно с учебой в университете П.А. Бузук посещал курсы для учителей средних школ, что позволило ему после окончания университета преподавать русский язык, логику и психологию в гимназиях Одессы. Современники Петра Афанасьевича, ученики и товарищи отмечают его исключительную эрудицию и необычайные лингвистические способности. В 1920 г. он успешно сдал магистерские экзамены и начал преподавать различные филологические дисциплины в университете. В 1924 г. Петр Афанасьевич блестяще защитил докторскую диссертацию по теме «К вопросу о месте написания Мариинского евангелия» (в Болгарии). В той или иной степени он владел всеми славянскими, молдавским, румынским, итальянским, немецким, английским, французским, литовским, татарским, древнееврейским, латинским и некоторыми другими языками. На многих из них он читал свои лекции в высших учебных заведениях, писал научные статьи и даже литературные произведения. Особенно ярко знание разносистемных языков проявилось в его трудах по общему сравнительно-историческому славянскому и белорусскому языкознанию. Они были опубликованы в Одессе и Минске и освещали наиболее актуальные проблемы лингвистики, волновавшие ученых СССР и Европы.

Наиболее плодотворно Петр Афанасьевич Бузук работал в Беларуси, куда он переехал по приглашению В.И. Пичеты, ректора Белорусского государственного университета им. В.И. Ленина. Такое приглашение было характерным для того времени: после окончания гражданской войны, потрясшей основы общественного устройства, начался процесс возрождения политического, экономического и культурного потенциала страны. Нужно было скорее развернуть работу по подготовке научных кадров национальной интеллигенции. Это окрыляло очень многих. Сначала приехали В.И. Пичета, В.Н. Перцев, И.И. Замотин, М.Н. Никольский, Ц.Л. Бурстин, П.О. Горин, затем П.А. Бузук.

Шел 1925 г. Бузук легко вжился в новую среду, и Беларусь стала для него второй родиной, где он оказался в центре важнейших событий культурного строительства республики в 1920‒1930-е гг. как видный ученый-филолог, ведь Петр Афанасьевич был лингвистом-славистом, талантливым переводчиком и неутомимым тружеником народного просвещения.

В Белорусском государственном университете он работал совместно с такими видными учеными, как И.И. Замотин, Е.И. Боричевский, А.М. Вознесенский, М.Н. Пиотухович, М.В. Довнар-Запольский, Н.А. Янчук, А.В. Богданович, И.А. Сербов, Д.И. Довгялло и др. Позднее (с 1931 г.) Петр Афанасьевич заведовал кафедрой языкознания в Минском пединституте. Здесь он читал курс общего языкознания, методику и грамматику белорусского языка (на белорусском), грамматику русского языка (на русском), украинский язык и литературу (на украинском). Имея феноменальную память, Бузук за короткий срок выучил древнееврейский язык, прочитал курс общего языкознания для еврейской секции МГПИ им. А.М. Горького на идише. Много было творческих замыслов, но совмещать их с преподавательской деятельностью ему становилось все труднее. Поэтому он перешел на постоянную работу в Институт белорусской культуры^[6] (1926 г.), где еще ранее руководил группой аспирантов на отделении гуманитарных наук. Начался особенно плодотворный период его деятельности. За восемь лет работы в Инбелкульте Бузук опубликовал свыше 60 глубоких исследований по проблемам современного белорусского языка, его истории и диалектологии. В 1927‒1928 гг. он вошел в состав Комиссии живого белорусского языка. В 1929 г. П.А. Бузук становится ученым секретарем, а с 1931 г. ― директором Института языкознания Академии наук Белорусской ССР.

В 1929 г. Петр Афанасьевич принял участие в 1-м международном конгрессе славистов в Праге, где впервые выдвинул идею создания единого общеславянского лингвистического атласа. Эта идея была новаторской не только для белорусской, но и общеславянской лингвистики, а он стал первым лингвогеографом-славистом. В Праге П.А. Бузук сделал доклад по теме: «Лінгвістычная геаграфія як дапаможны метад пры вывучанні гісторыі мовы». Это была первая подобная в славяноведии работа. Что нового привнесла лингвогеография как наука? Оказывается, о происхождении тех или иных явлений в языке можно говорить, рассматривая их положение на карте, ― так намного лучше видны их связи и происхождение, время возникновения. Этот метод ― новое направление в языкознании ― оказался исключительно продуктивным и до сих пор широко используется учеными. П.А. Бузук стал автором первого в славянской лингвистике диалектологического атласа белорусского языка^[7].

Каким человеком он был? Деловой, хваткий, работоспособный. Ум имел острый, четко организованный. Целеустремленный, но не ортодокс. Характер сдержанный, хотя иногда мог вспылить. Интеллигентный и образованный. Проглатывал массу художественной литературы, любил Толстого, Гюго, Роллана, сонеты Шекспира читал в подлиннике. Прекрасно рисовал карандашом. Все получалось у Петра Афанасьевича будто само собой… Он обладал редким обаянием, в обращении был прост, ровен, демократичен, но держал дистанцию. Слово «приказ» не любил. По убеждениям атеист, но к смерти относился серьезно. От природы живой, энергичный, остроумный. Еще ― это важно ― к людским слабостям проявлял снисходительность, многое прощал, но до известного предела. Врагов своих недооценивал ― жалел. Рассеян не был. Трудно упомянуть все, что сделал П.А. Бузук, но еще об одном сказать обязательно нужно. Большой интерес представляют работы Петра Афанасьевича, которые сохранили свое научное значение до настоящего времени, ― о взаимоотношениях славянских языков с неславянскими. Много внимания Петр Афанасьевич уделял проблеме праславянского языка, первоначального расселения славян, диалектного дробления языка славян дописьменной эпохи, древнейших славянских памятников древней Руси.

У Бузука есть интересные литературоведческие работы. Это статьи, посвященные анализу творчества белорусских (Тишки Гартного, Якуба Коласа, Алеся Дудара, Михася Зарецкого, Михася Чароты и др.) и украинских (Георгия Сковороды, Ивана Франко, Михаила Коцюбинского и др.) писателей, белорусско-украинских литературных связей и пр. Под псевдонимом П. Росич (Росич ― девичья фамилия матери) Петр Афанасьевич опубликовал ряд стихотворений, повестей и переводов в «Полыме», «Маладняке» и периодической печати^[8].

Бузук был счастлив в личной жизни. В Минске он встретил свою любовь. В 1926 г. женился на 16-летней красавице Анне Григорьевне Тарасик, которая родила ему трех дочерей: Галину, Оксану, Екатерину ― и сына Владимира. Он очень гордился своими детьми. Несмотря на невероятную занятость, много внимания уделял семье, возился с малышами. Если шел на студенческие вечера, в которых всегда принимал живое участие, то брал с собой старших детей. Часто гулял с семьей в парке им. Профинтерна (сейчас им. А.М. Горького), катал ребятишек на лодке, придумывал для них сказки, со старшими дочками говорил по-немецки. Любил записывать интересные выражения и слова малышей. Таких записных книжек у Петра Афанасьевича было много, но, к сожалению, они не сохранились.

По свидетельству родственницы П.А. Бузука, Любови Григорьевны Тарасик, это был веселый и жизнерадостный человек, который не чурался общественной работы. В Институте языкознания он возглавлял культурную комиссию, в Доме ученых, который до войны был расположен на Коммунистической улице, организовывал вечера художественной самодеятельности: кто-то играл на скрипке, кто-то на виолончели, кто-то на пианино, а Петр Афанасьевич пел. Особенно ему удавались арии из итальянских опер. На концерты приходили коллеги с семьями и вообще все желающие. Бузук читал свои стихи, рассказы. Он имел массу друзей и знакомых, часто в его доме можно было встретить профессоров А.Я. Прокопчука, С.М. Мелких, М.С. Петосина, дружил он с Кузьмой Чорным и Янка Купалой, которому даже посвятил стихотворение «Новому богу»…

Жизнь Петра Афанасьевича оборвалась трагически, он оказался в числе многих талантливых белорусских ученых и общественных деятелей, репрессированных в годы культа личности Сталина. Это было время, когда уничтожался, без преувеличения, цвет нации. Не следует думать, что 1937-й наступил внезапно. Еще в конце 1920-х гг. появились надуманные обвинения лучшей части белорусской интеллигенции в национализме. Возрождавшееся национальное самосознание народа было поставлено под подозрение. Позже это будет определяться как национальный демократизм, или нацдемовщина^[9], и станет очень тяжелым обвинением. Утверждалось, что в Беларуси якобы существует разветвленное национал-фашистское подполье для ликвидации советской власти в восточной части Белоруссии, отторжения ее от СССР и присоединения к буржуазно-помещичьей Польше.

Последовательно и целенаправленно устраняли всех, кто мог усомниться в справедливости новых сталинских порядков. Причем не только ученых, деятелей культуры и вообще интеллигенции, но и партийных, государственных деятелей и военных. При этом рабочие и колхозники тоже не составили исключения. Сначала срезали ветви, потом крону, затем подпилили ствол, а после этого принялись за корни. При этом предлоги были абсолютно надуманными и часто выглядели смехотворно, главное ― устранить любого, кто мыслил самостоятельно. В чем можно обвинить ученого-языковеда? Оказывается, в ориентации на Запад по причине заимствований из польского в белорусском языке! Но в белорусском языке вообще много полонизмов, ведь так сложилось, что долгое время два народа находились вместе под властью Российской империи. Однако особенность обвинений состояла в том, что чем абсурднее был предлог, тем он казался более убедительным. Сталин шел к своей неограниченной власти исподволь. Он старался вовлечь в интриги наиболее авторитетные кадры национальных республик, связать их круговой порукой, оторвать от народа, а потом уничтожить.

В 1926 г. Институт белорусской культуры подготовил и выпустил юбилейный сборник документов и материалов, посвященный 400-летию печати в Белоруссии. В нем рассказывалось о плодотворной деятельности великого просветителя Франциска Скорины, который на десятилетия опередил в книгопечатании москвича Ивана Федорова. Казалось бы, что здесь антипатриотичного, националистического? Однако этого оказалось достаточно, чтобы секретарь ЦК КП(б)Б В.Г. Кнорин^[10] в апрельском номере газеты «Полымя» за 1928 г. выступил с программной статьей, в которой осудил весь ход научной деятельности в области белорусской литературы, языкознания и взглядов на историю Беларуси во многих ее аспектах:

Право белорусских трудящихся на белорусский язык вытекает совсем не из того, что жил и работал на белорусском языке средневековый монах Скорина. Мы его так раскритикуем, что и двух строк ему будет жалко посвятить в истории.

Это, по существу, был первый сигнал на новый курс национальной политики Сталина в республике. Затем последовала целая серия статей в «Правде» и в других центральных и местных периодических изданиях. Появились книги и брошюры на эту тему, в которых мы читаем:

Исследователи белорусской истории считают, что не Октябрь явился началом расцвета белорусской культуры, а ищут белорусский ренессанс (золотой век) в средневековье; основателями белорусской культуры считают монахов ― Скорину и К. Туровского… Вместе с тем активно проводится работа по идеализации прошлого Белоруссии ― празднование 400-летия белорусской печати и юбилея Скорины… идеализация средневековой грамотности через учебники истории литературы^[11].

В 1930 г. состоялся октябрьский Пленум ЦК КП(б)Б, который специально рассмотрел вопрос о национальной политике партии в БССР и фактически придал этой подготовительной кампании в прессе официальное завершение. Всю предшествующую исследовательскую работу объявили «контрреволюционной», остановили и запретили. Недавние научные публикации и даже учебники изъяли из библиотек и уничтожили. Сохранение их в личном пользовании влекло за собой арест и суд. В учебных программах сделали соответствующие купюры.

Особенно пострадали кадры национальной интеллигенции. Репрессиям подверглись такие известные ученые, как А. Шлюбский, Д. Довгялло, В. Ластовский (приехал в СССР в 1927 г.), В. Пичета, С. Некрашевич, М. Мелешко, Я. Лёсик, М. Пиотухович, Ю. Бибило, И. Дворчанин, В. Дзержинский, И.В. Волк-Леванович и многие другие. Часть из них были арестованы и расстреляны, остальные приговорены к заключению или высылке. В Беларусь смог вернуться только Ю. Бибило, которому в 1959 г. разрешили приехать в Минск. Особенно драматически сложилась судьба преемника П.А. Бузука на посту директора Института языковедения И. Дворчанина^[12]. В 1932 г. его как узника польских тюрем обменяли и вернули в БССР, а в следующем году арестовали по обвинению в шпионаже в пользу иностранного государства. Институту философии Академии наук БССР было поручено «научно» обосновать репрессии. И действительно, уже в 1931 г. вышел сборник статей коллектива авторов названного института «Наука на службе нацдемовской контрреволюции»^[13].

Впервые Петра Афанасьевича Бузука арестовали 6 августа 1930 г. по подозрению к принадлежности к контрреволюционной нацдемовской организации «Саюз вызвалення Беларусі». Однако уже 5 сентября его освободили из-под стражи ― слишком уж надуманным и абсурдным оказалось обвинение ОГПУ^[14]. Тем не менее для Бузука арест оказался трагедией. Он был страшно восприимчивым к любой несправедливости, очень эмоциональным. Попрание человеческого достоинства, ложь, наветы отвергал категорически. Высоко ценил в людях порядочность. Многие его коллеги, друзья и просто знакомые, соседи погибли в те годы. Просто исчезли, и все… Но, как оказалось, это было только начало его мытарств и мук. В 1931‒1933 гг. он, еще будучи директором Института языкознания, твердо и последовательно старался отстаивать право науки на самостоятельное существование. Осенью же 1933 г. травлю языковедов в Белоруссии, как и других представителей творческой интеллигенции, начали проводить открыто. 13 октября в «Зьвязде», центральном печатном органе ЦК КП(б)Б, появляется статья А. Джелюка «Да канца разьбіць рэшткі нацдємаўшчіні на мовазнаучым фронце», в которой читаем:

«На фронте языкознания Белоруссии классовая борьба приобрела острые формы. Националисты всеми силами стремятся к тому, чтобы придать лингвистике кулацко-националистические установки».

В статье утверждалось, что нацдемы игнорировали язык пролетариата и подменяли его буржуазно-нацдемовской терминологией, а штабом их деятельности якобы стал Институт языкознания АН БССР. В подтверждение приводились новые слова, возможность употребления которых служила предметом дискуссии среди языковедов и писателей. Вот некоторые из них: вызыск ― «эксплуатация», бядота ― «пролетариат», галыцьба ― «беднота», баруканне ― «борьба», бакуліць ― «обманывать», каламар ― «чернила», сіг ― «шаг», тэнча ― «радуга», корда ― «струна», вовнішча ― «фокус» и т. д.

Современному человеку эти дискуссии языковедов могут показаться странными, но не будем забывать, что 1930-е гг. в истории советской страны были периодом великих экспериментов, порой самых неожиданных. Они приветствовались, ведь существовала официальная установка ― «отказаться от старого мира» и, следовательно, всего, что с ним связано. Языкознание не стало исключением. Необычность предложенных новых слов и терминов кому-то показалась подозрительной, искусственный подход при их создании восприняли как злой умысел противников советской власти. 13‒14 декабря 1933 г. Андрей Александрóвич^[15] публикует обзор в «Зьвязде» под громким названием «Классовая борьба на языковом фронте и реформа правописания белорусского языка». Теоретическим изысканиям своих коллег-языковедов он придал политический характер:

Со звериной ненавистью нацдемы относились к словам, родственным русскому языку, которые влились в белорусский язык благодаря победоносному ходу пролетарской революции и вошли в культуру и быт, стали интернациональными.

И далее:

При создании своего словаря они ориентировались на шляхецко-кулацкий характер речи, на архаичные мертвые провинциальные формы, на язык старых неграмотных бабулек, решительно отгораживаясь от современного живого белорусского языка.

Заканчивалась первая часть статьи совершенно неадекватным выводом:

Нацдемы старались провести такие формы написания, которые бы отбросили современное состояние белорусского языка на столетия (!) назад.

Главные стрелы этих обвинений были направлены против П.А. Бузука как директора Института языкознания АН БССР. Ему вменяли в вину, что в самый острый момент борьбы с национал-демократизмом он фактически покрывал: «лёсиков, некрашевичей, цвикевичей, ластовских и др. Правда, делалось это в завуалированной форме, но там, где обстановка позволяла, Бузук открыто выступал против линии партии». Вышеперечисленные ученые уже были к тому времени ошельмованы и отбывали наказание в тюрьмах и лагерях (в 1937 г. повторно арестованы и расстреляны). Следующим должен был стать Бузук. Все его научные работы подвергались «переосмыслению». Так, его знаменитый труд «Спробы Вопыт лінгвістычнай геаграфіі Беларусі» (Мiнск, 1928 г.) теперь начал трактоваться как «нацдемовский принцип расширения белорусских отличий, черт за пределами границ БССР». Например:

Буква «ў» взята им [П.А. Бузуком], как и белорусскими нацдемами, как символ развивающейся белорусской культуры.

Это обвинение ревнителей официальной точки зрения строилось на факте утверждения профессором Бузуком, что буква «ў» охватывает такие территории, как часть Ленинградской области, Западная область до г. Ржева, часть Харьковской области, часть Черниговской и т. д.

В 1931 г. П. Бузук, И. Матюкевич^[16] и П. Юргелевич^[17] издали брошюру под названием «Анкета для збору матэрыялаў на беларускай мове». Она тоже подверглась политическому обвинению. Сделано это было только на том основании, что авторы в предисловии брошюры ни слова не сказали о достижениях национальной политики советской власти на языковедческом фронте. Вместо этого в предисловии брошюры говорилось, что ее главная цель — решить спорные вопросы грамматики и установить нормы литературного белорусского языка, которые отвечали бы делу социалистического строительства.

В 1933 г. увидела свет новая работа П.А. Бузука в соавторстве с И.И. Матюкевичем, зам. директора Института языкознания, и И.П. Бондаренко ― «Маркс о языке». Казалось бы, тут в чем можно было усомниться? Оказывается, в том, что авторы «обошли борьбу партии с нацдемовщиной, не выявляли ее широкие корни, не показывали реваншистские вылазки нацдемов последнего времени»^[18]. Бузук и его единомышленники не могли, мол, бороться с этим злом, потому что у них у самих «рыльце в пушку».

Особый накал нападки на Петра Афанасьевича получили тогда, когда был произведен выстрел «главного калибра» ― секретарь ЦК КП(б)Б В.Ю. Жебровский, выступая на совещании работников отделов народного образования республики, заявил буквально следующее:

Исключительную засоренность мы имели в АН БССР. Нацдемы нередко возглавляли институты Академии, как, например, профессор Бузук… В ряде работ они ориентировались на феодально-клерикальную белорусскую терминологию (ставка на польские термины). Враг агитировал за равнение на буржуазную культуру Запада, на отрыв белорусского языка от современных задач социалистического строительства. То, что сближает рабочих и колхозников Белоруссии с РСФСР, с русским народом, пробовали уничтожить, построить китайскую стену между ними^[19].

Последовали оргвыводы. Петра Афанасьевича отстранили от руководства Институтом языкознания. Как уже отмечалось, на этом посту его сменил Игнат Дворчанин, тоже, правда, на непродолжительное время, а ученым секретарем назначили Андрея Александровича. Бузука же оставили на скромной должности ученого специалиста^[20].

Второй раз профессор Бузук был необоснованно арестован 13 февраля 1934 г. Он обвинялся в том, что якобы являлся членом контрреволюционной национал-фашистской организации, ставившей целью свержение советской власти и установление буржуазно-фашистского строя, т. е. по ст. 72 и 76 УК БССР (в редакции 1928 г.). Очень скоро, 3 апреля 1934 г., Бузука выслали на три года в Северный край^[21]. Обвинение было сформулировано в постановлении «тройки» следующим образом: связи с белорусскими национал-демократами, а также участие в национал-фашистской организации «Российская национальная партия»^[22].

Ученик Петра Афанасьевича, а затем член-корреспондент АН БССР, проработавший в течение 26 лет директором Института языкознания, Михаил Романович Судник^[23] вспоминал:

Бузук читал у нас в Минском пединституте курс языкознания. Слушали его с восхищением, читал он великолепно. Просто трудно объяснить, как за лекцию он мог рассказать так много, причем образами, так что сразу было понятно и легко запоминалось. Студенты его боготворили. Вдруг новость ― посадили. Приходит новый педагог и говорит, что Бузук, оказывается, враг, и теперь он нам будет читать лекции по языкознанию. Прошло всего два месяца, этот педагог не успел еще как следует развернуться ― посадили и его. Приходит новый ― и опять все повторяется сначала: «Ваш прежний лектор был врагом народа, он получил по заслугам, его курс буду читать я». Прошло несколько месяцев ― посадили и его^[24].

Это был только 1934 год. В таком положении оказался, конечно, не один Бузук и его коллеги. Вот случай, который произошел позже с его учеником, Кондратом Кондратовичем Крапивой, который впоследствии станет академиком АН БССР, народным писателем республики, заслуженным деятелем науки. В совхозе «Балонь» пало около тысячи поросят. В чем дело ― вредительство? К.К. Крапива выехал туда с бригадой газеты «Беларуская вёска», а потом разразился целой поэмой:

Дзядзя здзельшчыны баiцца,
Дзядзi здзельшчына дваiцца.
А на лiха яна мне?
Гата здзельшчина удвайне?
Треба тварам павярнуцца
Да свiнога лыча!

Это оказалось очень смелым по тем временам. К.К. Крапива слыл уже известным баснописцем. Доложили об этом тогдашнему наркому НКВД Белоруссии Берману, который разбушевался: «Ну мы еще посмотрим, кто такой этот Крапива!» И баснописец Крапива вынужден был перейти в драматургию. Сейчас стало документально известно, что уже был собран компромат на народных писателей Белоруссии Янку Купалу и Якуба Коласа, заготовлены даже ордера на их арест. Только счастливая случайность предотвратила трагедию, и вместо позора и издевательств двух выдающихся белорусских деятелей культуры наградили орденами Ленина, что являлось тогда своеобразной «охранной грамотой»^[25].

В 1930-е гг. обстановка в Беларуси, как и по всей стране, стала невыносимой. Под подозрением оказались родной язык и национальная культура и история. Хорошо отозвался о родном очаге ― значит, умаляешь интернациональное единство советских народов. Значит, ты националист, враг. Ату тебя!

П.А. Бузук отбывал ссылку в Вологде. К нему приехала семья. Сначала ему удалось устроиться на работу в библиотечный коллектор (с 29 мая 1934 г. по 1 мая 1935 г.), а потом ― преподавать в Вологодский учительский и педагогический институты. Жизнь Петра Афанасьевича в вологодской ссылке описала его старшая дочь Галина. Память десятилетней девочки сохранила прогулки с отцом по старинной Вологде, с ее прекрасными соборами, теремами будто из сказки с затейливыми резными ставнями. Конечно, большинство храмов уже были закрыты, служба не велась. Более того, в одном из них висел известный маятник Фуко как неопровержимое доказательство научного «атеизма», и отец объяснял Галине принцип его действия^[26].

В бога Бузук не верил, тому же учил и своих детей. Политических разговоров в семье не вели ― взрослые считали, что это ни к чему. К именам Ленина и Сталина Петр Афанасьевич относился сдержанно, произносил их без ложной гордости и придыхания. Свободного времени у него не было, и праздность он не любил ― всегда находилось какое-то занятие. Подолгу просиживал в своем кабинете, склонившись над письменным столом, готовя лекцию или очередную статью, книгу.

По вечерам, отвлекаясь от дневных забот и переживаний, он любил устраивать розыгрыши, придумывал всевозможные шутки, шарады, демонстрировал домашним свою феноменальную память. Часто, к примеру, предлагал сыграть в такую игру: просил дочерей или жену называть ему самые длинные слова, какие только могут, и определял с абсолютной точностью, из скольки букв они состоят. Мгновенно. Лингвистика была его стихией, средой, материалом, и ориентировался он в ней превосходно.

Петр Афанасьевич постоянно искал возможность совершенствоваться профессионально. В Вологде он стал изучать язык коми и добился в этом больших успехов. Затем познакомился с Михаилом Чонишвили, политическим ссыльным, как и он сам, и стал брать у него уроки грузинского языка. Неожиданно для окружающих и домашних «вдруг» заговорил по-грузински…

И еще один штрих к портрету, который сохранила детская память. В вологодской школе, где учились дочери Петра Афанасьевича, учителя и ученики не переставали удивляться, насколько правильно они говорили по-русски, хотя приехали из Беларуси. Это тоже была его заслуга. Малейшего пренебрежения к языку Бузук не выносил. В семье его говорили одинаково чисто, грамотно и «сочно» как по-белорусски, так и по-русски.

Наконец, кончился срок ссылки, подходила к концу разлука с родной Беларусью. Семья уже выехала в Минск с остановкой в Ленинграде. Петр Афанасьевич задержался — нужно было принять экзамены у заочников. А в это время тучи над его головой сгущались, о чем он не мог знать. В мае 1937 г. президент АН БССР И. Сурта^[27] получил запрос от уполномоченного Народного комиссариата иностранных дел СССР при СНК БССР И. Калины об избрании в состав почетных членов Славянского института в Праге академиков П.А. Бузука, Н.Н. Дурново и В.И. Пичеты. Посольство Чехословакии в Москве сообщило НКИД СССР, что этот вопрос будет предметом обсуждения на очередном пленарном заседании института в Праге, которое состоится через три недели. В связи с этим посольство просило снестись с указанными учеными в течение двух недель и выяснить их отношение к этому вопросу. Со своей стороны, НКИД считал целесообразным удовлетворить просьбу чехов, отмечая, что это послужило бы укреплению культурных связей Советского Союза с Чехословакией. Аналогичный запрос был послан президенту Всесоюзной Академии наук тов. В.Л. Комарову^[28]. Однако Президиум АН БССР выступил категорически против ввода в состав почетных членов Славянского института в Праге «врагов народа» П.А. Бузука, Н.Н. Дурново и В.И. Пичеты. Об этом первому секретарю ЦК КП(б)Б В.Ф. Шаранговичу^[29] 14 мая 1937 г. сообщил президент Академии И.З. Сурта.

Внезапно в Ленинграде Анна Григорьевна получила телеграмму от вологодской соседки: «Немедленно возвращайтесь!» Она сразу все поняла ― шел 1937 год. …пришли ночью 15 июля 1937 г. из Вологодского управления НКВД по Северному краю, позвали понятых. Обыск, наутро увели. Больше его никто из родных и близких не видел. Суд вышел скорым и неправым, через несколько месяцев постановлением «тройки» УНКВД по Вологодской области от 7 декабря 1937 г. П.А. Бузука приговорили к высшей мере наказания «как активного участника нелегальной контрреволюционной организации, который проводил среди населения фашистскую агитацию», т. е. по ст. 58-10 и 58-11 УК РСФСР, и 7 февраля 1938 г. расстреляли^[30]. Тогда это выдавалось за суровую беспощадность железной диктатуры пролетариата к ее врагам. Петр Афанасьевич работал до последнего дня своей ссылки. В Вологде он написал большой труд «Происхождение языков», в котором рассматривал не только проблемы лингвистики, но и глубокие общеисторические вопросы ― пытался анализировать происхождение нацизма, хотел проникнуть в суть явлений, которые вызвали его к жизни, и тоталитаризма в целом. Екатерина Петровна, младшая дочь Петра Афанасьевича Бузука, рассказала:

Мама очень надеялась, что пройдет некоторое время и при помощи этих работ отца удастся освободить. Так случилось, что за три дня до начала Великой Отечественной войны она уехала в отпуск к родным отца в Одессу. А мы все остались в Минске с тетей, Любовью Григорьевной Тарасик, бабушкой и дедушкой. Так всю войну мы и были порознь. Дом наш стоял на том месте, где сейчас цирк. Огромный, деревянный, на три квартиры. Раньше он принадлежал генералу. Справа была электростанция по Советской улице. Когда началась война, большой розовый фибровый чемодан, набитый до отказа рукописями, закопали во дворе в землю. Мы совершенно не знали ему цены, но помнили, что мама им очень дорожила. Отступали с другими беженцами до Орши. Попали в окружение, потом оккупация. Мне уже было 10 лет и все, что с нами было дальше, помню вполне отчетливо. С годами кажется, что прошлое просто стоит перед глазами. Поехали в местечко Турец, что недалеко от Мира. Есть там деревня Великая Слобода, где жила родная сестра бабушки, ее муж был священником. Приходик был плохоньким, два села. И крохотный домик возле церквушки. Там мы, дети, провели всю войну. Деревня вошла в партизанскую зону, немцев не было, работала школа. К концу войны фашисты сожгли деревню с воздуха. Люди ушли, мы оказались у родственников в Новогрудке. Встретились мы с мамой неожиданно. Освободили Минск, и мы возвратились к себе домой. Это был июль 1944-го, а осенью немцы бомбили город. Было очень жутко, мы уцелели чудом, сидя под кроватью. Дом разрушило, крыши не было, стена обвалилась… Хорошо, что это были не «зажигалки». Наутро, когда мы выяснили, что жить негде, все пропало, ― получаем от мамы письмо. Она нас разыскала^[31].

Екатерина Петровна с благодарностью вспоминает учителей 44-й минской средней железнодорожной школы, где после войны учились ее сестры и брат, ― никто не давал им почувствовать свою неполноценность как детей «врага народа». Времена были непростые, к членам семей репрессированных относились настороженно, но учителя помнили Петра Афанасьевича, говорили о нем с благоговением, сочувствовали горю семьи. Дети Бузука росли, как все остальные дети, ничем не выделяясь. Их приняли в комсомол. В 1950 г. Екатерина Петровна поступила в Минский театральный институт, Владимир Петрович сдал экзамены на «отлично» в БГУ им. В.И. Ленина на исторический факультет, но его не приняли, понятно почему. Шел 1951 год. Старшая сестра, Галина Петровна, стала художницей. Средняя, Оксана Петровна, врачом. Сестры прекрасно помнят март 1953 г. ― смерть Сталина, общее народное горе. Все очень переживали, слез никто не стеснялся, и это было не показное, ведь они разделяли заблуждения своего окружения, были детьми своего времени, настоящим продуктом сталинской эпохи. И вместе с тем они помнят слова бабушки, Анастасии Фоминичны Тарасик, которая всех их «поставила на ноги»: «Ой, деточки мои родненькие, глядите, что еще самый главный (не произнося имени Сталина) окажется врагом народа…»

Сохранилась единственная семейная фотография, которую Галина, когда бежали из Минска от немцев, сняв со стены, сложила в четыре раза и положила в карманчик. Семья Петра Афанасьевича Бузука долго скиталась без жилья, ведь Минск лежал в развалинах, потом меняли коммуналки, жили у родственников в деревянной халупке, недалеко от станции Минск-Товарный. И так продолжалось, пока не девочки не вышли замуж, не разъехались по разным городам. Екатерина Петровна вздыхает: «Можете себе представить, что произошло бы с нами, если бы отца не арестовали? Конечно, все бы по-другому сложилось…»

Наступил 1956 г. Состоялся ХХ съезд партии, началась реабилитация. Репрессированные стали возвращаться из лагерей, и страна и мир узнали правду о недавнем прошлом. Конечно, еще далеко не всю, но этого оказалось достаточно, чтобы усомниться в ложных стереотипах, по-новому оценить себя и действительность.

Семья Петра Афанасьевича Бузука много лет ничего не знала о его участи после страшного ночного ареста в 1937-м. Писали в инстанции, наводили справки, вдова, Анна Григорьевна, ходатайствовала о пенсии. Летом 1956 г. получили казенный конверт, а в нем ― справка:

«Свидетельство о смерти, 1МС № 004388. Бузук Петр Афанасьевич умер 7 октября 1943 г. Причина смерти: брюшной тиф, о чем в книге записей актов гражданского состояния сделана соответствующая запись за № 461 от 16 мая 1956 г.»^[32]

Горькая правда стала, наконец, известна, и последняя надежда исчезла. Все эти годы Петра Афанасьевича ждали каждый день ― теперь ждать стало некого. Через некоторое время пришло уведомление из Военного трибунала Белорусского военного округа, в котором сообщалось, что постановление «тройки» от 7 декабря 1937 г. отменено за недоказанностью предъявленного обвинения. Вскоре определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда БССР от 26 октября 1956 г. было отменено и постановление «тройки» от 3 апреля 1934 г. и тоже за недоказанностью обвинения. Семья получила официальное подтверждение того, в чем никогда не сомневалась все эти страшные годы.

Екатерина Петровна рассказывает, что выжить и не потерять окончательно веру в справедливость все это время помогали друзья отца и матери, просто честные и порядочные люди. Бузуки всегда были близки к театральной среде. Мы уже упоминали, что Петр Афанасьевич сам являлся завзятым организатором и участником художественной самодеятельности. Родные сестры Анна Григорьевны ― Любовь Григорьевна и Вера Григорьевна ― активными участницами белорусской хатки (театрального объединения), организованной еще Янкой Купалой в 1916‒1920 гг. Хатка объединяла белорусскую творческую интеллигенцию и послужила основой для создания первого государственного белорусского драмтеатра, который сегодня носит имя Я. Купалы. Сохранилась редкая фотография: обе тетушки сидят в группе из двух десятков человек, а в центре ― Янка Купала.

Друзьями Бузуков, которые поддержали семью репрессированного в те трудные годы, были писатель и драматург Кузьма Чорный, народный артист СССР Борис Викторович Платонов, народная артистка БССР Ирина Флориановна Жданович, народный артист СССР Владимир Иосифович Владимирский, народный художник БССР Иван Осипович Ахремчик, народный художник БССР Оскар Петрович Марикс и многие другие. Только благодаря их помощи семью Бузука советские власти не тронули после войны, хотя все, кто оставался на оккупированной территории, находились под подозрением.

Екатерина Петровна Бузук и ее брат, Владимир Петрович, продолжили семейные традиции: оба окончили Минский театрально-художественный институт. Екатерина Петровна стала актрисой и долго работала в театрах страны, а потом ― заведующей литературной частью Русского драматического театра в Минске. Муж ее ― народный артист БССР Ю.Ф. Ступаков. Владимир Петрович работал диктором на радио в Архангельске, Галина Петровна ушла на пенсию и поселилась в Бресте, Оксана Петровна ― в Коктебеле.

Прошли годы. Выросли дети, родились внуки, но не стихала в сердце тупая боль. Имя Петра Афанасьевича, как и многих безвинно погибших людей, постепенно стиралось из памяти современников и неизвестно следующему поколению. Годы застоя этому способствовали. Нигде в литературе, ни в одном справочном издании вы не найдете упоминания о том, как оборвалась жизнь видного ученого, доктора филологических наук, профессора, без сомнения будущего академика, П.А. Бузука. Случайно ли это? Или кому-то очень хотелось, чтобы мы стали народом без памяти, «Иванами, не помнящими родства»? Позволю высказать себе еще одно предположение. Белорусская лингвистика времени П.А. Бузука и И.В. Волка-Левановича стремительно развивалась и находилась на подъеме, вышла на уровень мировой науки. Последующие поколения белорусских лингвистов чувствовали себя в тени авторитетов прошлого, и многих это тяготило. Высокая культура, свобода мысли, энциклопедичность лингвистических знаний остались в прошлом, оказались утраченными. Видимо, это тоже стало причиной того, что имя выдающегося ученого-лингвиста, нашего земляка было незаслуженно предано забвению.

Советских людей долго и старательно отучали задавать вопросы, интересоваться прошлым страны и своей семьи. И отучили. Кто мы без корней? Так или иначе, но, скорее всего, не было бы и сегодняшней публикации, если бы родные П.А. Бузука: жена, дочери и сын ― не обратились с письмом на имя первого секретаря ЦК КПБ тов. Е.Е. Соколова, а также с просьбой к руководству Института языкознания АН БССР им. Якуба Коласа и Института литературы им. Я. Купалы отметить 100-летие со дня рождения Петра Афанасьевича Бузука и выпустить сборник его избранных трудов^[33]. К слову сказать, после ареста в 1934 г. личное дело П.А. Бузука, как и всех других репрессированных, было изъято из отдела кадров АН БССР органами НКВД и до сих пор не возвращено. Возможно, его уничтожили, но этого мы тоже не знаем. Не осталось почти никаких документов. После 1956 г. жене Бузука, Анне Григорьевне, стоило огромных усилий найти подтверждение не только профессорского звания своего супруга, но и просто установить список его печатных трудов.

6 июня 1988 г. семья профессора П.А. Бузука получила документальное подтверждение, что 1 июня 1988 г. постановлением пленума Верховного суда БССР определение Судебной коллегии Верховного суда БССР от 26 октября 1956 г. изменено и дело против Бузука П.А. прекращено за отсутствием состава преступления. Это означает, что если в 1956 г. с Петра Афанасьевича просто сняли судимость, то теперь он был реабилитирован полностью.

Много лет назад от нас навсегда ушел этот человек, которому и мы, и страна были необходимы. И нам он нужен. Но чувство взаимной необходимости было подавлено. До сих пор сохраняется тайна гибели профессора Бузука. Сведения, которые дошли до нас об этом, противоречивы и отрывисты, они напоминают скорее легенду. Достоверность их требует тщательной проверки. Но исходный материал для такого рода размышлений имеется. Правда, долгое время им не хотели делиться «компетентные инстанции», но время заставило их сделать это.

ВЕРСИЯ ПЕРВАЯ. П.А. Бузук умер 7 октября 1943 г. от брюшного тифа. Основание: свидетельство о смерти П.А. Бузука 1МС 004388, о чем в книге записей актов гражданского состояния г. Минска сделана соответствующая запись № 461 от 16 мая 1956 г. До сих пор, кстати, дата смерти 7 октября 1943 г. «гуляет» по всем справочникам и энциклопедиям, содержащим сведения о профессоре Бузуке. Расчет составителей «свидетельства» был очевидным ― свалить все на войну, мол, время было лихое, миллионные потери…

ВЕРСИЯ ВТОРАЯ. П.А. Бузук был расстрелян 7 февраля 1938 г. Основание: официальное письмо Управления КГБ СССР по Вологодской области от 27 декабря 1990 г. за № 10/2-Б-70. Место казни и захоронения не указано. Какие бы то ни было сведения об обстоятельствах гибели П.А. Бузука отсутствуют и в материалах КГБ БССР. Основание: официальное письмо от 10.08.88 за № 10/2277 в редакцию газеты «Звязда». Правда, Управление КГБ СССР по Вологодской области назвало место массового захоронения жертв сталинских репрессий периода 1930-х гг. ― вблизи д. Чашниково Вологодского района, где планируется воздвигнуть мемориал, но там ли покоится прах Петра Афанасьевича?

ВЕРСИЯ ТРЕТЬЯ. Семья покойного профессора считает ее наиболее достоверной и правдивой. Основание: свидетельство сына П.А. Бузука, Владимира Петровича (1932 г.р.). Предоставим ему слово:

«В 1963 г. я работал директором белорусского ТВ. Однажды в студии раздался звонок:

― Вы сын Петра Афанасьевича?

― Да.

― У меня к вам есть разговор, не могли ли бы мы сейчас встретиться? Я буду ждать вас в вестибюле гостиницы “Минск”.

Незнакомец назвался: “Юргелевич, работал ученым секретарем Института языкознания АН БССР, где директорствовал ваш отец”. Он рассказал, что тоже был несправедливо репрессирован, осужден, отсидел “положенное” и работает в педагогическом институте. Юргелевич сказал, что в заключении познакомился с женщиной, которая просила его при малейшей возможности передать детям Бузука, что их отец покончил жизнь самоубийством, не выдержав пыток. Разбил голову о стену в камере. Владимир Петрович был потрясен услышанным и не стал расспрашивать о подробностях случившегося. Не сделал он этого, по-видимому, еще и потому, что Юргелевич и сам не хотел продолжать разговор. Они даже не присели, не прошли в номер, так и беседовали, стоя в вестибюле гостиницы. Единственное, о чем еще спросил Владимир Петрович, было: “Как вы считаете, кто приложил руку к аресту отца?” Юргелевич сказал, что знает, и назвал две очень известные в республике фамилии. На том мы и распрощались»^[34].

Так чему же все-таки верить? На наш взгляд, скорее всего, Петр Афанасьевич погиб в Вологде. За это говорит и фотография, присланная тамошними чекистами в декабре 1990 г. Внимательный читатель, взгляните на нее и сравните с той, которую передали из КГБ БССР в ноябре 1990 г. Между ними ровно семь лет (см. Приложения, с.?).

В минской тюрьме НКВД фотограф запечатлел Бузука в августе 1930 г. На нас смотрит человек с исхудавшим небритым лицом и очень волевым взглядом. Его глаза бесстрашно говорят своим гонителям, что ни сломить, ни запугать его не удастся. Вологодский же тюремный фотограф сделал свой снимок в августе 1937 г. Но какие произошли перемены! Изможденный, заросший многодневной щетиной человек, сразу постаревший на много лет. Глаза ввалились, под ними мешки. Пуговица на брюках обрезана ― так по инструкции, и Бузук поддерживает их руками, чтобы не свалились. На груди унизительная бирка «1.08.1937».

Но сломить Петра Афанасьевича не удалось! Здесь будет уместно привести свидетельство о Язэпе (Иосифе Юрьевиче) Лёсике, дяде Якуба Коласа, который в 1929 г. был заместителем директора Института языкознания АН БССР и в середине 1930-х гг. оказался в числе репрессированных ученых. В 1936 г. его временно освободили, и он сказал брату Антону, что представляло собой следствие в НКВД. Принимая во внимание, что распространяться на эту тему строго запрещено, Язэп Лёсик отмалчивался и только однажды заметил: «Если бы дали мне подписать свой смертный приговор, то я подписал бы…»^[35]

П.А. Бузук не подписал ничего. Ни одной бумаги, ни одного протокола, ни на себя, ни на кого бы то ни было еще (подтверждено в КГБ БССР). Только теперь мы можем понять, какое для этого требовалось мужество! Скольким людям он сохранил жизнь и свое человеческое достоинство ценой собственных физических и духовных мук и страданий. Молдаванин по месту рождения, украинец по национальности, он очень любил Минск и Беларусь, не скрывал, что считает ее своей второй родиной. Он очень многое успел в неполные 52 года и еще больше мог бы сделать как ученый. Полвека жизни, затем полвека забвения. И вот его имя наконец возвращается в научный оборот, в историю белорусской лингвистики, в память народа.

(продолжение)

Примечания

^[1] «Дело о службе П.А. Бузука» // Одесский областной государственный архив, ф. 45, оп. 4, д. 1142, л. 2-К.

^[2] Архивная выписка от 3 апреля 1991 г. из метрической книги церкви Георгиевской в с. Шерпень 1-го округа Бендерского уезда за 1891 г. (ныне Шерпень ― село в Новоаненском районе Молдавии) // Национальный архив Молдовы, ф. 211, оп. 2, д. 280, л. 1504.

^[3] Борис Михайлович Ляпунов (1862‒1943 гг.) ― российский советский лингвист-славист, родился в с. Болобоново Курмышского уезда Симбирской губ.; сын астронома М.В. Ляпунова, брат математика А.М. Ляпунова и композитора С.М. Ляпунова, окончил Петербургский университет (1885), профессор Новороссийского университета в Одессе (1901‒1924) и Ленинградского государственного университета (1924‒1929), член-корреспондент Петербургской академии наук (1907), академик АН СССР (1923) и Польской АН (1930), член-корреспондент Болгарской (1932) и Чешской (1934) академий наук.

^[4] Филипп Федорович Фортунатов (1948‒1914 гг.) ― российский лингвист, профессор, действительный член Петербургской академии наук (1898), основатель московской лингвистической школы, один из наиболее значительных лингвистов дореволюционной России, трудился над историей индоарийских, балтийских и славянских языков, работал с индоевропеистикой, теорией грамматики; занимался обширной педагогической деятельностью.

^[5] Александр Иванович Томсон (1860‒1935 гг.) ― российский советский лингвист, член-корреспондент Петербургской академии наук (1910), родился близ Дерпта (Тарту), окончил Петербургский университет со степенью кандидата по санскрито-персидскому разряду восточного факультета, профессор Новороссийского и Одесского университетов (1897‒1932), в котором организовал первый в Украине кабинет экспериментальной фонетики; член Всеукраинской научной Ассоциации востоковедения в Харькове, преподавал сравнительную грамматику на одесских Высших женских курсах, изучал общее и сравнительное языкознание, санскрит, армянский язык, историческую фонетику, славянские языки, экспериментальную фонетику.

^[6] Институт белорусской культуры ― первая белорусская научная организация (1922‒1928), позднее Академия наук Беларуси, работали секции: историко-археологическая, белорусского языка и литературы, белорусского искусства, изучения революционного движения, этнографическая и правовая, а также несколько постоянных комиссий: словарная, терминологическая, литературная, библиографическая, по изучению природных производительных сил, охране памятников древности, искусства и природы, открыта аспирантура, выпускались журнал «Наш край» и «Запіскi аддзела гуманітарных навук», «Запіскi аддзела прыроды i народнай гаспадаркi».

^[7] П. Бузук. Спроба лінгвістычнай геаграфіі Беларусі. Мiнск, 1928 г.

^[8] Архив автора. Т. Тарасава. «Лінгвіст, літаратуразнавец, паэт»: Да 100-годдзя з дня нараджэння П.А. Бузука. Успаміны. Рукапіс. Мінск, чэрвень 1991 г.

^[9] Национал-демократия — политическая идеология, совмещающая национализм с демократией, а демократические принципы государственного устройства — с национализмом в политике и общественной жизни, предполагающая плюрализм мнений, отрицающая теорию классовой борьбы и диктатуру пролетариата, что воспринималось большевиками как покушение на основы их политического господства.

^[10] Вильгельм Георгиевич Кнорин (Виллис Юрьевич Кнориньш; 1890‒1938 гг.) ― родился в д. Лигатне Венденского уезда Лифляндской губ., советский партийный и государственный деятель, историк и публицист, один из авторов «Краткого курса истории ВКП(б)», член ЦИК СССР и ЦК ВКП(б), одновременно руководитель информационно-пропагандистского отдела Коминтерна (1928‒1937), доктор исторических наук (1935), расстрелян в 1938 г., реабилитирован посмертно.

^[11] А. Сенкевич. «За ленинскую линию в национальной политике» // Полымя, 1930 г., № 11/12, с. 172‒173.

^[12] Игнат Семенович Дворчанин (1895‒1937 гг.) ― белорусский писатель и общественный деятель, окончил Пражский университет (1925), защитил докторскую диссертацию на тему «Франциск Скорина как культурный деятель и гуманист на белорусской ниве» (1926), преподавал в белорусской гимназии Вильно, депутат сейма Польши (1928), член руководства Товарищества белорусской школы, арестован польскими властями и осужден на восемь лет тюрьмы (1930), передан в ходе обмена политзаключенными СССР (1930), и. о. директора Института языкознания АН БССР, арестован НКВД (1933) и приговорен к расстрелу с заменой на 10 лет исправительно-трудовых лагерей, отбывал наказание на Соловках, расстрелян 8 декабря 1937 г. в Ленинграде, посмертно реабилитирован (1956).

^[13] Наука на службе нацдемовской контрреволюции / Под ред. С.Я. Вольфсона. Минск, 1931 г.

^[14] Из письма В.Н. Дашковского, директора Центрального архива КГБ БССР, Екатерине Петровне Бузук от 11 ноября 1990 г.

^[15] Андрей Иванович Александрович (1906‒1963 гг.) ― белорусский советский поэт, критик, переводчик, государственный и общественно-политический деятель, род. в Минске, участвовал в подготовке реформы белорусского правописания, директор Института языка и член-корреспондент АН БССР (1936), член ЦИК БССР (1931‒1937), арестован (1937) и осужден на 15 лет, отбывал наказание на строительстве Норильского металлургического комбината (1938‒1947), арестован повторно (1949) и выслан в Красноярский край, реабилитирован (1955).

^[16] Иосиф Игнатьевич Матюкевич (1890‒1938 гг.) ― языковед, окончил БГУ, ученый секретарь и заместитель директора Института языкознания АН БССР (1931), арестован (1933), расстрелян (1938), посмертно реабилитирован (1956).

^[17] Петр Яковлевич Юргелевич (1894‒? гг.) ― языковед, старший научный сотрудник в Институте языкознания БелАН (1930‒1935), арестован (1935) и осужден на 5 лет, отбывал наказание в Вятских лагерях НКВД, после реабилитации (1960) проживал в Могилеве.

^[18] Зьвязда, 1933 г., 29 сакавiка.

^[19] Там же.

⁴⁹ Подробнее: С.Н. Запрудский. «Научный и политический аспекты реформы белорусского языка 1933 года» // Славяноведение, 2007 г., № 3, с. 73‒78.

^[20] Подробнее: С.Н. Запрудский. «Научный и политический аспекты реформы белорусского языка 1933 года» // Славяноведение, 2007 г., № 3, с. 73‒78.

^[21] Северный край с 1 октября 1929 по 5 декабря 1936 г. включал в себя острова Северного Ледовитого океана (Вайгач, Земля Франца-Иосифа, Колгуев, Новая Земля), Соловецкие острова Белого моря с городами Архангельск и Вологда.

^[22] Письмо В.Н. Дашковского Екатерине Петровне Бузук от 11 ноября 1990 г.

^[23] Михаил Романович Судник (1910‒1995 гг.) ― языковед, окончил МГПИ им. А.М. Горького (1938), кандидат филологических наук (1954), один из составителей современного «Русско-белорусского словаря» (1962), член-корреспондент АН БССР (1970), заслуженный деятель науки БССР (1980), директор Института языкознания им. Якуба Коласа АН БССР (1957–1983), один из составителей «Русско-белорусского словаря» (1962) и «Толкового словаря белорусского литературного языка» (1996), председатель Белорусского комитета славистов (1958–1985).

^[24] Архив автора. Запись беседы с Михаилом Романовичем Судником в Минске 12 апреля 1989 г.

^[25] Архив автора. Запись беседы с Кондратом Крапивой (Кондратом Кондратовичем Атраховичем) в Минске 15 мая 1987 г.

^[26] Архив автора. Запись беседы с Галиной Петровной Бузук в Минске 18 августа 1989 г.

^[27] Иван Захарович Сурта (1893‒1937 гг.) — окончил фельдшерскую школу в Могилеве (1914), студент медицинского факультета 2-го МГУ (1918), начальник оперативного отдела ВЧК РСФСР (1921), начальник отдела политконтроля ГПУ (1925‒1926), заместитель наркома просвещения БССР (1933), нарком здравоохранения БССР (1933‒1936), академик АН БССР (1936), президент АН БССР (1936‒1937), арестован 27 августа 1937, расстрелян 20 декабря 1937, посмертно реабилитирован (1956).

^[28] НАРБ, ф. 4-п, оп. 1, д. 12007, л. 35.

^[29] Василий Фомич Шарангович (1897‒1938 гг.) — зам. народного комиссара юстиции БССР (1921‒1923), 2-й секретарь ЦК КП(б)Б (1930‒1934), 1-й секретарь ЦК КП(б) Б (с марта 1937), руководил кампанией массовых репрессий в республике, привлечен к процессу по делу «Правотроцкистского антисоветского блока», осужден и расстрелян (1938), реабилитирован посмертно (1957).

^[30] Письмо В.А. Забелинского из архива Управления КГБ по Вологодской области Екатерине Петровне Бузук в Минск от 27 декабря 1990 г. в ответ на ее запрос о судьбе отца, П.А. Бузука.

^[31] Архив автора. Запись беседы с Галиной Петровной Бузук в Минске 18 августа 1989 г.

^[32] Выписка из свидетельства о смерти П.А. Бузука // Архив АН БССР, д. 3664.

^[33] Конференция состоялась 2 июня 1991 г. в Институте языкознания им. Якуба Коласа АН БССР. См.: Алесь Крывіцкі. «Аснавальнік беларускай лінгвагеаграфіі» // Навіны Беларускай акадэміі, 5 ліпеня 1991 г.

^[34] Архив автора. Запись беседы с Владимиром Петровичем Бузуком в Минске 26 января 1990 г.

^[35] Лiтаратура i мaстацтва, 1990 г., 14 снежня.