Василий, ревностно относившийся к авторитету своей власти, не допускал никакого проявления своеволия у своих подданных, независимо от их места на социальной лестнице. Он не одобрял связи Анны с Алексием и даже собирался объявить ей об этом, но всё же даже не допускал мысли о том, что кто-то, без его ведома, может предпринять что-либо, касающееся его сестры.
ВЕЛИКИЙ КАГАН ВСЕЯ РУСИ
(продолжение. Начало в № 2-3/2026)
Византия. Поместье дината Софрония 983 год.
Очнувшись в непроглядной тьме, Алексий несколько мгновений в паническом страхе пытался сообразить, что с ним и где он находится. Всё тело его болело, особенно голова. Нестерпимо тошнило. Молодой человек попытался сесть. На ощупь определил он, что лежит на охапке соломы. Вонь, сырость и холод, царившие вокруг, навели Алексия на мысль, как ни странно, успокоившую его. Он понял, что находится в подземелье, а это, хотя и не сулило ничего хорошего, всё же отметало всякие мистические фантазии, вызвавшие у Алексия такой ужас вначале. В голове постепенно прояснялось, и патрикий вспомнил, как накануне принимал у себя в доме дината[1] Софрония. Пили лёгкое хиосское вино, провозглашали здравицы в честь василевса, а потом… Что было потом, Алексий никак не мог вспомнить, несмотря на все усилия. Последнее, что отчётливо всплывало в памяти, было лицо дината, странно усмехнувшегося после им же самим предложенного тоста за прекрасную сестру императора. Алексий застонал не столько от боли, сколько от догадки, вызвавшей бессильный гнев и досаду на самого себя, на свою доверчивость и глупость. Ведь знал же, что не простит василевс преступную любовь его! Знал, что когда-нибудь рука Василия II коснётся его. Знал, а надеялся. Глупец! Поверил Анниным словам. Любят, дескать, её братья, особенно Василий, вымолит она у него согласие на брак. А уж как хотелось верить! Ведь целых полгода длилась их с Анной связь и ничто не указывало на гнев императора. Напротив, многие царедворцы вдруг стали ниже кланяться при встрече и искать расположения Алексия. Император Иоанн Цимисхий, тот ведь тоже не царского рода был. Женился на сестре василевса Романа, только и всего. Э-эх! Не вышло, не дал Господь. Где-то ошибся. А плата за ошибку, известное дело, голова! Патрикий[2] понимал, что несмотря на тяжёлое положение, в котором он очутился, всё же некоторые признаки явно свидетельствовали о том, что с ним хотят прийти к какому-то соглашению. Он жив, руки у него не связаны и зелье, которым опоил его динат, было, по-видимому, лишь сильным снотворным. В Византии знали толк в ядах! Неугодные василевсу обычно заболевали и после долгих мучений переходили в мир иной. Некоторые внезапно теряли память, впадали в безумие. Алексий вспомнил одного из богатейших властелей империи Ефстафия Малеина. Тот в неуёмной гордости своей по-царски принял у себя Василия второго, и немедленно был приглашён василевсом во дворец в «знак благодарности». Раздувшийся от важности, Ефстафий удостоился чести сопровождать императора в его личном возке. В Константинополе новоиспечённый придворный заболел и вскоре умер. Василий же почтил отпевание усопшего своим присутствием, пролил слезу и, заметив, что возлагал большие надежды на покойного, обещал позаботиться о его малолетних наследниках.
— И позаботился!
Алексий криво усмехнулся. Имения Малеина взял в казну, «временно», конечно, а детей отдал на воспитание в семью захудалого патрикия из Херсонской фемы.
Узник решил, что ничего кроме ожидания, предпринять он пока не может. Улёгшись на охапку соломы и, видимо, ещё не освободившись полностью от действия снотворного, незаметно для себя он задремал. Проснулся Алексий от резкого света и жара, исходившего от факела, поднесенного прямо к его глазам. Молодой человек в страхе вскочил. Рука, державшая факел, отдёрнулась и, прямо перед Алексием выплыло приторно улыбающееся лицо Софрония.
— Иуда! Патрикий плюнул прямо в глаза динату.
Из полутьмы выскочили двое вооружённых стражников. Схватив узника, они заломили ему руки назад. Софроний, перестав улыбаться, утёрся полой накидки.
— Прощаю тебя по— христиански на первый раз.
— Прощаешь?! По-христиански?!
Алексий глумливо засмеялся.
— Боишься! Ежели Анна узнает про дела твои, в ногах моих валяться будешь!
— А ежели не узнает?!
К Софронию, видимо, вернулось хорошее настроение, и он вновь расплылся в ласковой улыбке. У Алексия неприятно похолодело в груди. Он понял, что может не выйти из подземелья живым, и, что если динат испугается мести царевны, то никаких шансов на спасение он своему узнику не оставит. Алексий сменил тон.
— Прости, Софроний! Я со сна, во тьме насидевшись, тебя сразу не признал. Думал, угодил к разбойникам или к мятежникам, не дай Бог!
Динат закивал головой, делая вид, что поверил в неуклюжую ложь своего пленника.
— Пусть Господь убережет нас от разбойников и мятежников.
Он перекрестился и сел на, услужливо придвинутый к нему одним из стражников, стул. Алексий продолжал стоять, не зная, что предпринять. Первым его побуждением было, сесть куда угодно, даже на пол, только бы подчеркнуть, что Софроний, выскочка и прихлебатель, не ровня ему. Поразмыслив же несколько секунд и решив, что злить своего тюремщика неразумно он застыл, не двигаясь с места. Динат немного помедлив, сказал с деланным радушием:
— Садись, патрикий!
Алексий замялся, глядя на охапку соломы, не зная, как ему быть. Насладившись замешательством пленника, Софроний, не оборачиваясь, прикрикнул на стражников:
— Вы что не видите!? Благородному Алексию не на что сесть!
Деревяный чурбан, предложенный узнику, ещё раз подчеркнул разницу между ним и тем, в чьей полной власти он находился. Алексий сел, напряжённо вытянувшись, пытаясь сохранить достоинство.
— Я уж и не знаю, благородный патрикий, за что мне недостойному такая честь выпала. Послан я от греха тебя отвернуть и тем самым душу твою бессмертную спасти.
— Все мы грешны, благородный Софроний.
Алексий решил держаться настороже, не понимая пока, куда гнёт динат.
— Ох, истинная правда! Да вот грех греху рознь. Твой-то, уж не обессудь, велик чрезмерно.
— Молитва и покаяние от греха очищают. Умышленно не грешил, смертных грехов за собой не ведаю. Если же согрешил по неведению, готов любую епитимью от святой церкви нашей принять безропотно.
Софроний пожевал губами:
— Вот говоришь, нет за тобой смертных грехов. А гордыня? Она — тот самый…что ни на есть смертный.
— Неужто патриарх на меня ополчился!? Мелькнуло в голове у Алексия. Харистикий[3], деду пожалованный, видно, спать не даёт.
— Благородный Софроний! У меня и в мыслях не было кичиться ни богатством, ни древностью рода своего.
Алексий развёл руками, подчёркивая своё недоумение.
— Но если бы кто помог мне доказать скромность свою и сыновнюю покорность матери нашей церкви, то благодарность моя не показалась бы скромной.
Динат одобрительно кивнул головой и с интересом промычал:
— М-м-м…
Ободрённый патрикий продолжил уже смелее:
— Поместье моё в Каппадокии от всей души предлагаю тебе благородный Софроний.
Динат, наслаждаясь своей властью над узником, играл с ним как кот с мышью.
— Поместье, говоришь? — задумчиво протянул он.
— Да-да, конечно! Поспешил подтвердить патрикий, начавший уже было верить в то, что ему удастся благополучно выпутаться из беды.
— А монастырь с землями возле Антиохии, василевсом Константином пожалованный предкам моим, с радостью верну церкви раньше срока.
— А за что меня по-царски одарить хочешь? — с наигранным удивлением спросил динат.
Алексий смешался было, но тут же нашёлся:
— Так ведь за то, что привёз меня сюда, дабы горькой правдой душу мою спасти. Я бы тебя дома — патрикий на мгновение запнулся, представив, что бы он сделал с Софронием, если бы очутился у себя во дворце, — и не послушал бы.
— Ах вот оно что! Динат захихикал. Только гордыня твоя не в богатстве. Он сделал длинную паузу. — С царём вровень встать захотел! С помазанником Божьим!
У Алексия сжалось сердце и задрожали руки. Обвинение такого рода предвещало скорый и мучительный конец любому, против которого оно было направлено.
— Значит, не ошибся. Значит, не простил ему василевс Анну. Вот и расплата пришла. Все эти мысли вихрем промелькнули в голове Алексия.
— Хоть бы не пытали, а разрешили самому яду принять. Последние слова патрикий невольно произнёс вслух.
— Наложение рук на себя — ещё горший грех, чем гордыня. Назидательно произнёс динат. А мы ведь о спасении души говорим.
Несмотря на ужас, туманивший его разум, Алексий не мог не обратить внимания на странно мирный тон дината. Лихорадочно соображая, он пытался понять, почему именно Софроний, имевший, кстати, духовный сан беседует с ним? И именно беседует, а не допрашивает! И почему его не пытают в присутствии эпарха и высших судейских чиновников, как требует того Эпанагога[4] в случае обвинения в государственной измене? Эти несоответствия вновь пробудили у молодого человека надежду. Он решил, что в его положении лучше всего будет, пассивно обороняясь, выжидать, пока его тюремщик раскроет истинную причину происходящего.
— Никогда, — Алексий сделал ударение на этом слове, — никогда не было в голове моей мыслей таких крамольных! Всегда был я и остаюсь покорным подданным государевым, а руки на себя наложить захотел от горя, что обвиняем в таком злодействе. Чем же ещё могу я, сидя здесь, невиновность свою доказать?! Пусть василевс знает, что доверие царское мне жизни дороже.
— Любишь василевса…. Полувопросительно произнёс динат.
— Мы все любим его.
— Любим, конечно, любим. А только вот некоторые, из любящих василевса, да продлит Господь его годы, на честь императорскую посягают и через царственную сестру его на трон взобраться хотят.
Алексий молчал, не зная, что ответить. Наконец, долго сдерживаемые, возмущение и гнев возобладали над благоразумием. Собравшись духом, он встал и твёрдо произнёс:
— Не верю я, что государь так думает! Мы с Анной друг друга любим, но ничего без соизволения василевса не мыслил я меж нами и не дерзну помыслить. Неужто он тебя, динат, послал ко мне? Алексий, вложив весь свой сарказм в слово «тебя», сел, отвернувшись от Софрония.
— Не посылал он меня, нет. Слова дината настолько удивили патрикия, что он резко повернулся и с напряжённым вниманием уставился на говорившего.
— Другие меня послали. А кто? Скрывать того не буду. Потому что отсюда тебе, патрикий, всего два выхода есть: один — своими ногами — в монастырь, другой же — ногами вперёд — на погост, что рядом с тем же монастырём. Так что скрывать от тебя мне нечего. Господин наш, атриклин Фотий, и с ним другие люди знатные, о благе государства пекущиеся, молодость твою жалея, постриг принять тебе предлагают. Жизнь сохранишь и грехи замолишь. Известие о том, что василевс не причастен к его похищению, придало молодому человеку силы.
— Меня всё равно хватятся рано или поздно, да наверняка уж Анна и послала за мной. Слуги мои все видели, как увозил ты меня с собой, а назад я и не вернулся. Неужто ты, динат, от василевса похвалы за самоуправство ожидаешь? И впрямь веришь, что Анна простит тебя? А если от меня избавишься, то почему бы его величеству сестре своей твою голову в утешение не подарить?! Ему-то это стоить ничего не будет. А Фотий…, да ты ведь сам знаешь, что атриклин отречётся от тебя первым. Подумай Софроний. Если же отпустишь меня, поклянусь на евангелии всё забыть и обещание своё выполню.
— Уже подумал. Нет мне пути назад, дорогой Алексий. Софроний подчеркнул слово «дорогой». — Свобода твоя моей жизнью оплачена будет. Дороговато выходит, так мне кажется. А постриг твой добровольный вознаградится так, что поместье твоё в Каппадокии лептой малой мне видится. Умён господин наш атриклин — всё предусмотрел.
Видя, что Алексий хочет ему возразить, динат предупреждающе выставил вперёд ладонь, не дав патрикию начать.
— И это также предусмотрел. Насладившись недоумением своего пленника, Софроний продолжил. — Ты мне напомнить хотел о подозрении, падающем на меня. Ведь так?
Алексий молчал, чувствуя, что западня, в которую он попал, захлопывается окончательно.
— Так вот. Уехали мы с тобой в обнимку, оба в сильном хмелю. По крайней мере, все слуги в этом уверены. Привезу же я тебя назад, в буйном помешательстве, коим ты внезапно заболел. А коли царевна пожелает видеть тебя, проку ни ей, ни тебе в том уже не будет. Динат сокрушенно вздохнул. — Не узнаешь ты её, да и никого другого не узнаешь. Смеяться лишь бессмысленно станешь да слюни пускать. М-да…. Так что думать не мне нужно, а тебе, благородный патрикий.
Софроний даже не попытался скрыть иронию, прозвучавшую в его словах. Сникший окончательно, Алексий глухо пробормотал:
— Зачем вам всё это?
— Что?
— Ну, монастырь, постриг…. Лучше бы уж убили сразу.
— Да нет, ошибаешься, юноша. Для всех это было бы не «лучше». Анна должна быть уверена, что искренне захотел ты посвятить себя служению Господу нашему Иисусу Христу. Вот тогда она от тебя откажется, и благу государства браком с равным себе послужит. А расстраивать царевну твоей гибелью, без крайней необходимости, Фотий неразумным считает. Вот так.
Алексий, понурив голову, прошептал еле слышно:
— Прошу тебя, дай мне подумать.
— Конечно, конечно, — «великодушно» согласился динат. — Подумай до завтра. У тебя целая ночь есть для этого. Да, вот что, — Софроний хлопнул себя по лбу, — забыл совсем. Время драгоценное на обдумывание мести не трать. Примешь схиму в монастыре отдалённом, в Сирийской пустыне одиноко стоящем. В месяце пути от Константинополя. И если надежду лелеешь оттуда царевну на помощь призвать, то зря, ибо узнает она, как испугался ты и предательство на жизнь свою выменял. Любовь её предал. Ну а если письмо ей напишешь о том, что служение Богу предпочёл счастью земному, то в глазах её мужем праведным, любви её царственной достойным, навеки останешься.
Когда за динатом захлопнулась со скрипом массивная, окованная железом дверь, в подземелье вновь воцарилась прежняя непроницаемая тьма. Алексий какое-то время продолжал в оцепенении сидеть на своём импровизированном стуле, потом бессильно сполз на солому и заскулил по-волчьи.
Киев. Еврейский квартал. 983 год
Федосий бесцельно брёл по улицам Киева, ничего не замечая вокруг себя, глядя в землю и временами что-то шепча. Смеркалось. Редкие прохожие, торопящиеся попасть домой до наступления темноты, бросали удивлённые косые взгляды на пешего дружинника. Грудень, стоявший на дворе, запустил вечернюю позёмку. Мороз крепчал. Помимо воли ноги понесли Феодосия на Копырёв конец. И, как это бывало с ним уже не раз, очнулся дружинник напротив больших и нарядных хором Авраама Парнаса. С тех пор, как увидел он Лею, не было дня, чтобы не приходил сюда в надежде хоть одним глазком взглянуть на неё вновь. В последнее время только служба и посещения церкви могли помешать ему исполнить этот каждодневный ритуал. Феодосий появлялся обычно вечером и, стараясь оставаться незамеченным, прятался среди деревьев в метрах 20 от дома. Вот и сегодня пришёл он на ставшее уже привычным место и приготовился ждать. Скорее всего, бесплодно и, как всегда, безнадежно. Юноша понимал, что между ним и дочерью киевского габая пролегает даже не пропасть, а нечто ещё более непреодолимое. Сознание того, что еретичка имеет власть над его душой, ввергало Феодосия в уныние, взрывавшееся иногда дикими вспышками гнева. Ещё с детства был он нелюдимым и сторонился товарищей. Мать Феодосия умерла рано. Отец привёз его в Новгород совсем ещё малышом. Если бы не отчаянная смелость и бешенство, находившее на него в драках со сверстниками, не видать бы чужаку, смешно коверкающему слова, от них уважения. Да и то сказать, не столько уважали, сколько суеверно боялись маленького варяга, никогда не просившего пощады и дравшегося по-взрослому молча с безумием в глазах. А уж, когда отец, принявший христианство, крестил сына, и вовсе перестали мальчишки играть с бывшим Гуннаром. В 10 лет попросился Феодосий с отцом на службу. Прокопий, очень любивший сына, не смог отказать и с той поры началась воинская жизнь. А в 980 году от рождества Христова пришли с Владимиром в Киев уже два дружинника, матёрый и молодой. Оба служили в малой дружине под началом Престича. Не любил их старый воевода, но за храбрость уважал и жаловал. Среди своих соплеменников-варягов отец и сын слыли берсерками, но христианство отдаляло их от остальных, веривших в Одина, Валгаллу и валькирий. Всю свою жажду любви, недополученную им с детства, обратил Феодосий, как истинный неофит на Христа. Только во время молитвы чувствовал он себя спокойно и умиротворённо. Феодосий был уверен, что Бог любит его, и это заменяло ему всякую иную земную любовь. Год назад услышал он от заезжего поляка, прибывшего в Киев от короля Мешка к Владимиру, что есть в Европе рыцарские ордена, где благородные воины посвящают жизнь свою служению Иисусу Христу. В сердцах их один Господь властвует, ибо дают они обет безбрачия на всю жизнь и свято соблюдают его. С тех пор и решил Феодосий стать одним из тех рыцарей, чтобы крестом и мечом обращать язычников в истинную веру, а уж если проливать кровь, то не за владык земных, а во славу Божью. Решил, да сказать отцу всё не осмеливался. Как увидел Лею, всё смешалось в нём. Сразу же церковные образа вспомнил.
— Икона ожившая, да простит мне Господь!
Поразительное сходство ошеломило его. Остолбенело смотрел он вслед девушке, пока она с сопровождавшими её слугами не скрылась из виду. С тех пор ни о чём другом кроме Леи, Феодосий думать не мог. Просит он слёзно пресвятую Богородицу, чары, над ним власть взявшие, развеять, а лик её небесный Лею и напоминает. Бежит на берег Почайны, чтоб там, в уединении, молитвой соблазн изгнать, а ручей плавностью и тихим журчанием Лею в памяти вызывает. И корчма была с «зеленым вином» и бои кулачные… Ничего не помогло. А как догадался, что молился неискренне, что не хочет он Лею забыть, вовсе голову потерял. Понимает, грех великий на нём, да ничего не страшится, разве что суда отцовского. И видит Феодосий, нет у него выхода, кроме как в бою со славою пасть, ибо наложить руки на себя-то уж всем грехам грех — смертельный! Одно — это лишь и удерживало. Вот только сомневался, что жизнь отдать за князя-язычника — есть доблесть христианская. Приказ Нифонта принял, как чашу желанную яда, от боли и горестей избавление сулящую. В душе уже всё решил молодой дружинник. Знает он, как Святой вере послужить и за долг перед князем рассчитаться. Не станет он прятаться за кинжал, отравленный — своей рукой поразит он врага Христова, и бежать не станет, дабы по делам своим мученическую кончину принять. На сердце легко сразу стало. Ходит Федосий, сам с собой временами разговаривает, улыбается тихо. Радуется, что вечного блаженства не лишится, преступному вожделению не поддавшись. Вот увидеть её в последний раз, а там уже и до царства небесного совсем близко. Стоит дружинник в засаде своей, с ноги на ногу переминается от холода. Скоро уж, совсем скоро Леа из синагоги с вечерней молитвы домой возвращаться должна. Шорох сзади услышал, а за меч схватиться не успел. Сила непонятная руки сковала, к бокам прижала плотно. Только и успел подумать: «Аркан!» А тут тьма на Феодосия обрушилась. Подхватили его спеленатого, беспомощного с мешком на голове и понесли куда неведомо. А через несколько минут внесли в тепло, да так связанного на пол и положили. Вокруг Феодосия ходили какие-то люди, и звучала незнакомая гортанная речь. Потом вдруг всё стихло, и властный голос отдал краткую резкую команду. Тотчас же чьи-то руки поставили юношу на ноги и, развязав, ловко сдёрнули мешок с головы. Феодосий несколько секунд, полу зажмурившись, привыкал к свету. Обнаружил себя он в просторной богато убранной зале, стоящим перед седым благообразным стариком с длинной бородой и пейсами, закрученными за уши. На нём был чёрный парчовый кафтан и мягкие, без каблуков, сафьяновые сапоги. Чёрная, полукруглая шапочка на голове довершала наряд того, кто, очевидно, был хозяином в этом доме. Феодосий машинально провёл рукой по боку, пытаясь поправить несуществующий меч.
— Не утруждай себя втуне, кмет[5]. Меч не помощь тебе ныне. Славянский язык старика был правильным, но протяжные интонации и чуждые ему согласные придавали сказанному странный и даже угрожающий оттенок.
— Кто таков и почто соглядатайствуешь у дома сего уж многие дни. Неужто долю имеешь в разоре и воровстве постыдном, кои нашей общине мирной недругами уготованы были? Не послан ли кем из них?
Молодой человек вспыхнул, затем, овладев собой, приосанился и, цедя слова, произнёс:
— Не кмет простой я. Мечник княжий. Роду вятшего[6] честного, рекусь Феодосием. А наветы твои прощаю, так как стар ты и немощен.
— Я, Авраам Парнас, киевский габай[7], верный слуга князя нашего Владимира, да продлит Всевышний его годы, немолод, увы, но род мой от Цадока[8] иерусалимского и древностью родам царским многим не уступит. А всё ж ответа от тебя не получил я. Имеешь ли причину достойную, мечник?
Феодосий потупился.
— Кручину злую имею, а сказать не скажу. Не обессудь.
— Ан ведь живот твой в моей власти. Поелику скрытен ты, значит, злоумышлял и право моё, по закону Божескому и человеческому, тебя смерти предать.
— Не страшусь я. Постыло мне всё, и земное и не вабит меня. Отцу небесному про меня всё ведомо, а перед тобой не покаюсь, ибо ты из племени, Спасителя предавшего.
Лицо Авраама исказилось от гнева и он, с трудом сдерживаясь, заговорил нарочито чётко и размеренно.
— Навет сей не нов для народа моего, много безвинных страданий принявшего. Уповаем мы, что Спаситель придёт, но час его, увы, не настал. Не буду я о вере с тобой, вьюноша, пререкаться. А вот ежели в злом упорстве стоять на своём будешь и правду не откроешь, от мучений кончину лютую примешь!
Авраам обернулся к стоящим позади вооружённым аварам и, указав на пленника, сказал что-то на их языке. Двое из слуг тотчас же подскочили к Феодосию и, заломив ему руки, туго связали их за спиной. Затем, усадив его на массивный дубовый стул, привязали накрепко к спинке и сиденью. Один из аваров вытащил из-за пояса тонкий, как спица, кинжал и сунул в пылающий очаг. Раскалив его добела, он направился к пленнику. Молодой человек, дотоле не сопротивлявшийся и безучастно наблюдавший за зловещими приготовлениями своих палачей, закрыл глаза. В эту минуту дверь в залу распахнулась и в неё стремительно вошла Леа, а за ней спустя мгновение появился растерянный Гидъон. Авраам, увидевший дочь и гостя в такой неподходящий момент, поморщился и с досадой прикрикнул на слуг.
— Кто рассказал!?
Леа подошла к отцу и, взяв его за руку, мягко и успокаивающе сказала:
— Отец, ты ведь знаешь, что мне не нужно рассказывать. Я просто почувствовала, что у нас находится чужой человек и, что человек этот очень страдает.
Авраам смешался и развёл руками.
— Да…, да, конечно, но девушке здесь нечего делать. Это враг. Он желал нам зла. Ты же знаешь, что совсем недавно толпа разбойников пыталась разгромить дома наших родственников и друзей. Я думаю, что этот человек один из них.
Леа, отпустив руку Авраама, подошла совсем близко к Феодосию, совершенно оторопевшему от неожиданности и смотревшему на девушку с немым восторгом и ужасом. Вглядевшись в лицо юноши, Леа, отвернулась и тихо сказала отцу:
— Он не враг. Чистая душа, уже не принадлежащая миру сему. Развяжите его.
Авары замешкались, глядя на хозяина. Авраам открыл, было, рот, пытаясь возразить дочери, но потом махнул рукой всем своим видом показывая, что «умывает руки».
Гидъон, дотоле стоявший в стороне, подошёл к девушке.
— Леа, Всевышний наградил тебя мудростью и добротой, но ты поступаешь опрометчиво. Освободив его, ты можешь, не приведи Господь, накликать беду на всю общину. Выйдя из этого дома, он может вернуться. И на сей раз не с толпой простолюдинов, как это было совсем недавно, а с такими же, как и он, вооружёнными воинами.
— Этого не произойдёт.
— Но почему, почему ты в этом так уверена?!
— Он больше не вернётся сюда.
Девушка, отвернувшись от Гидъона, уставилась долгим немигающим взглядом в лицо пленника.
— Да, печать…, явственная и грозная… Леа заговорила в пол голоса, обращаясь к самой себе.
— Какая печать?! Гидъон в раздражении почти выкрикнул эти слова.
Она, будто не слыша ничего, провела рукой по голове Феодосия. Затем, повернувшись к отцу, грустно сказала:
— Малах а мавэт[9] начертал знак на его челе. И никому он не подвластен до своего часа.
Авраам и Гидъон, единственные из всех присутствующих, понимавшие речь Леи, в страхе отшатнулись и застыли в растерянности.
— Отец! И ты, Гидъон! Прошу вас, оставьте нас наедине. Я должна поговорить с ним.
Гидъон, уже пришедший в себя, забыв о вежливости, опередил Авраама.
— Леа! Это опасно и, в конце концов, это неприлично! Согласно халахе[10], девушка, после бат-мицвы не должна оставаться наедине с мужчиной, в особенности, если этот мужчина иноверец. Мы останемся здесь для твоей же безопасности.
Леа отрицательно покачала головой.
— Ну, пусть хотя бы слуги останутся с тобой.
Видя, что Лею не убедить, Гидъон, волнуясь, с горячностью обратился к Аврааму:
— Мар Парнас, Вы должны запретить Лее эту глупость!
— Дорогой наш гость, думает, что это возможно?
В голосе Авраама прозвучала грустная ирония.
— Я так уже давно не думаю. А кроме того, Леа и глупость — сочетание невозможное.
Леа, подойдя к Гидъону и, пристально глядя ему в глаза, мягко промолвила:
— Ничего со мной не случится. Ты ведь уже не тревожишься за меня, правда?
Гидъон как-то обмяк и, медленно наклонив в знак согласия голову, пробормотал:
— Не тревожусь… А сейчас все выйдите! Голос девушки звучал тихо, но в нём чувствовалась сила и уверенность.
Зала опустела. Ничего не понимающий Феодосий вскочил на ноги:
— Почто не опасаешься меня?! Ведь тать я, на тебя и родичей твоих злоумышляющий!
— Оговор твой напрасен. Зрю я тебя до сердца самого. Да и немудрено это. Душа у тебя незамутнённая, прозрачная, как у дитяти малого. И зла ты мне не причинишь. Сам ведаешь. Вижу, любишь ты меня всей душой своим и всем сердцем. Да только любовь свою понимаешь неверно. Не супругу будущую во мне зрить ты должен, но сестру, сострадающую. Ибо тот Единый, в коего мы оба веруем, предназначил меня другому. А разве исполнение воли Всевышнего не есть радость единственная в сем мире?
Феодосий потупил взор:
— Истинно так.
Леа мягко усадила юношу и, сев напротив него, взяла его за руку. Не говоря ни слова, она смотрела на Феодосия, легонько поглаживая его ладонь. Воин чувствовал, как сумятица мыслей как-то сглаживается, успокаивается.
— Зачарован! — слово мелькнуло и исчезло. Вместо него появилось ощущение покоя и тихой радости. Феодосий почувствовал, что глаза его увлажнились. — Ах, Леа, Леа! Неужто Господь повелел нам врозь быть?
Константинополь. Большой Дворец василевса. Покои царевны Анны. 983 год
Анна плакала. Плакала навзрыд, как маленькая обиженная девочка. Ей казалось, что всё вокруг рушится. Она даже не вытирала слёз, оставлявших тёмные бороздки на напудренном лице. Сидевший рядом Евстратий, молча гладил её по руке. Царевна подняла на него заплаканные глаза.
— Делай, что хочешь, подкупи, посули, отрави…! Я не знаю…! Ну, что ещё?! Верни мне его, в-е-ерни!
Анна в исступлении заколотила маленькими кулачками в мягкую грудь евнуха. Не отстраняясь и не пытаясь возразить, тот терпеливо ждал, пока царевна успокоится. Анна в изнеможении упала на ложе. Рыдания перешли во всхлипывания и вскоре затихли.
— Могу ли я посоветовать тебе…
Девушка, неожиданно резко вскочив, перебила Евстратия:
— Молчи! Я знаю, что делать.
Она позвонила в колокольчик.
— Приведите меня в порядок! — приказала вошедшим служанкам и, повернувшись к евнуху, добавила, убеждая не то его, не то самое себя: — Брошусь в ноги брату, он поймёт и простит!
Евстратий вздохнул:
— Василевс гневлив и грозен. А что, если всё это по его велению было исполнено?
— Нет, нет! Анна замотала головой, не желая допускать такую возможность. — Василий знает, какой замечательный человек Алексий и как предан он императору. Это кто-то другой! Это… патриарх! Да-да… Больше некому! Он, уродливый, сморщенный и старый ненавидит красоту и молодость. Это он!
Евнух развёл руками, желая возразить, но, видимо, решив, что спорить с женщиной в таком состоянии небезопасно, молча поклонился.
— Жди меня здесь! Я скоро вернусь. Алексия привезёшь ко мне ты, Евстратий! Тебе я доверяю.
Евнух вновь склонился в поклоне, таком глубоком, что грустная ироничная улыбка на его лице никак не могла быть замечена царевной. Анна стремительно, нарушая все правила этикета, почти бегом неслась через дворцовые покои. Служанки, не поспевавшие за ней, были в отчаянии, не решаясь просить свою госпожу замедлить шаг. Придворные и дворцовая челядь, встречавшиеся на её пути, кланяясь, изумлённо перешёптывались. Подойдя к дверям императорского кабинета, Анна решительно распахнула их собственноручно, воспользовавшись замешательством стражников, не решившихся помешать ей. Василевс был не один. С ним были атриклин и эпарх Константинополя.
Грозно нахмурившись, Василий повернулся на звук открывшейся двери. Увидев Анну, он смягчил выражение лица:
— Сестра моя! Что заставило Вас нарушить наше уединение? В словах василевса прозвучало явное неудовольствие.
— Ах, государь, я молю о прощении. Но если Вы меня не выслушаете, я умру! Слёзы показались на глазах девушки.
Василий хмыкнул и, подойдя к сестре, обнял её и поцеловал в лоб. Искорки смеха промелькнули в его глазах.
— Я, кажется, догадываюсь, в чём дело. Нужны деньги, а скупердяй Фотий — он бросил притворно суровый взгляд на атриклина — говорит, что денег в казне нет!
Василевс расхохотался и оба сановника тут же присоединились к нему.
— Да нет же, нет, государь! Девушка, заламывая руки, бросилась на колени перед братом. — Позвольте мне всё рассказать Вам!
Василий нахмурился, поняв, что даже при всей своей эксцентричности, Анна не может быть в таком состоянии из-за пустяка.
— Оставьте нас одних! Эпарх и атриклин, поклонившись, вышли. Василий, усадив сестру на стул, сел напротив, почти касаясь своими коленями её колен.
— Рассказывай!
Обострённое чутье влюблённой женщины подсказало Анне единственно верное решение. Она выложила всё напрямик, не применив никаких, ещё минуту назад казавшихся такими необходимыми, тактических хитростей.
— Брат мой! Освободите Алексия! Он верный слуга Ваш. Меня накажите! Я зачинщица нашей любви. Сам бы он никогда не осмелился!
По оторопелому выражению лица василевса Анна с радостью убедилась, что права, и брат не имеет отношения к похищению её возлюбленного. Василий, ревностно относившийся к авторитету своей власти, не допускал никакого проявления своеволия у своих подданных, независимо от их места на социальной лестнице. Он не одобрял связи Анны с Алексием и даже собирался объявить ей об этом, но всё же даже не допускал мысли о том, что кто-то, без его ведома, может предпринять что-либо, касающееся его сестры. Анна догадывалась, что брат не питает добрых чувств к её возлюбленному, но зная характер василевса, была уверена в том, что теперь-то уж гнев на ослушников окажется гораздо сильнее его неприязни к патрикию. Расчёт оказался верен. Василевс промолчал несколько секунд, затем недоверчиво переспросил:
— Освободить? Он что … в заключении?
— Увы, это, скорее всего, так! Динат Софроний увёз Алексия из родового поместья, с тех пор никто его не видел. Сведения надёжные, государь.
Василевс побагровел. Схватив колокольчик, он неистово затряс им.
— Начальника этерии ко мне! Прорычал он появившемуся в дверях слуге. Тот опрометью выскочил из кабинета. Анна молча наблюдала за братом, в сильнейшем раздражении, мерявшем комнату шагами. Понимая, что говорить с ним сейчас опасно, всё же тихо проронила:
— Это патриарх, государь. Только он и мог осмелиться.
Василий, остановившись на мгновенье, метнул было в Анну свирепый взгляд, но вдруг задумался и пробормотал:
— Харистикий…. Как же я забыл?! Может быть, может быть….
В это время в кабинет вошёл статный молодой человек в кольчуге. В его воинском снаряжении не хватало лишь меча. Шлем он держал на полусогнутой левой руке. Очень светлые волосы и борода, а также прямой нос давали основание предполагать в нём скандинавское происхождение. Вошедший преклонил колено перед императором:
— Я здесь, мой повелитель. Приказывай!
— Где меч твой, Хелег? — Василевс знает, что никому не дано права заходить в его покои вооружённым. — Введи сюда дежурную стражу этерии. Вооружи всех короткими мечами, пригодными для схватки в тесноте. Пусть спрячутся за колоннами. Ты же, как только ко мне войдут… — Василий запнулся, но тут же продолжил — войдут люди, неважно кто, сразу же прильнёшь ухом к двери. Как только услышишь мои слова «мир с вами», ворвёшься вместе со своими воинами и схватишь всех, на кого я тебе укажу. Если же кто-то из этих людей придёт с охраной, то обезоружишь её, а сопротивляющихся убьёшь.
— Всё сделаю, государь.
Хелег поклонился и вышел. Анна исподтишка наблюдала за братом, боясь встретиться с ним глазами. Таким она видела его не часто. Перед ней был жестокий и решительный правитель, перед которым трепетала не только Византия, но и соседние народы и страны. Человек, который проявлял необычайную даже для того времени жестокость не только к врагам, но и к своим подданным. Прозвище «булгарохтонос» (убийца болгар), с которым он вошёл в историю, как нельзя лучше характеризовало его. Хотя имена многих других народов могли бы с не меньшей справедливостью заменить в этом прозвище слово «булгар». Раздражение, ещё минуту назад сквозившее во всех его действиях, уступило место зловещему спокойствию.
Когда в кабинет вошли вызванные атриклин и эпарх, Василий благожелательно улыбнулся им.
— Господа! Мы все должны поблагодарить царевну Анну, которая добросовестно и преданно исполняет, возложенные на вас, обязанности.
Василевс встал и картинно поклонился сестре. Ничего не понимающие царедворцы, с некоторым запозданием также склонившись в поклоне, забормотали слова благодарности. Василий, сев на место, продолжил:
— Ну, я-то знаю за что благодарю, а вот ты, Фотий и ты, Ипатий, знаете ли?!
Эпарх, почуяв грозу, от страха потерял дар речи и лишь отрицательно мотал головой. Атриклин же, сохранивший присутствие духа, выступил вперёд.
— Несказанная мудрость царевны, с коей может сравниться лишь её красота, вызывает благоговение у всех подданных нашего повелителя, и наша благодарность…
Василевс, во время всей этой тирады сидевший неподвижно с закрытыми глазами, вдруг подскочил, как разжавшаяся пружина и, схватив тяжёлый со слоновым набалдашником посох, обрушил его на спину атриклина. Несчастный Фотий, закрыв голову руками, согнулся от боли. Нанеся ему несколько ударов, Василий подскочил к Ипатию, упавшему на колени и побелевшему от ужаса. Замахнувшись на него посохом, василевс остановился и лишь пнул ногой эпарха. Тяжело дыша, Василий сел в кресло. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь кряхтеньем тучного атриклина, с трудом поднимавшегося с пола. Глядя на Фотия, эпарх также поднялся с колен, опасливо поглядывая на василевса. Василий с минуту молчал, с интересом разглядывая свои жертвы.
— Одни мои подданные похищают других моих подданных по приказу третьих, а те, кому надлежит ни в коем случае не допускать этого, не имеют понятия о происшедшем. И речь идёт не о пропавшем уличном цирюльнике, а о знатном патрикии! Если бы не сестра моя, не знал бы, и я! Почему, Фотий, не ведал ты о намерении патриарха, вернуть церкви харистикии, пожалованные властелям в прежнее царствование?! Где, соглядатаи твои, Ипатий, для коих жалованье из казны нашей исправно получаешь?! А?!
Эпарх умоляюще поглядел на атриклина, но видя, что тот молчит с непроницаемым выражением лица, также молча нагнул голову.
— Фотий! Пошлёшь сейчас…нет! Поезжай сам за патриархом и привези его во дворец! Предлог придумай сам. Он ни о чём догадываться не должен. А главное, позаботься, чтоб охраны с ним не было. Ипатий! Через час здесь должен быть митрополит Константинопольский с причтом. Пусть готов будет к пострижению в монахи раба Божьего Николая II Хрисоверга, бывшего Патриарха Вселенского.
Видя, что оба вельможи нерешительно топчутся на месте, Василий удивлённо поднял бровь. Атриклин, перекрестившись, опустился перед василевсом на колени.
— Не ведает патриарх ни о чём. Раб твой негодный приказал эпарху патрикия Алексия в скрытое место доставить, что и было выполнено динатом Софронием.
Василий округлил глаза, но, понимая, что у Фотия должно быть объяснение тому, что в эклоге[11] определялось, как «преступный сговор», довольно сдержанно спросил:
— Понимаешь ли ты, что говоришь?
— Да, государь.
— Как же осмелился ты на преступление это пойти?!
— Преданность императору и интересы государства подвигнули меня на это. Я готов ответить своей головой, но прежде умоляю выслушать меня. Государь! Положение Византии внушает тревогу. Возмущение властелей твоими справедливыми и мудрыми новеллами привело к многочисленным вспышкам недовольства в отдалённых фемах. Особенно опасными стали эти мелкие восстания, когда три месяца тому назад во главе кучки смутьянов стал презренный изменник Варда Фока. Взбунтовав вверенную ему армию, он, объединившись с Вардой Склиром, разбил несколько отрядов имперских войск из пограничных гарнизонов. Сегодня, по сути, бунтовщики контролируют всю Малую Азию. Мы не можем послать против него ни стратига Халда, усмиряющего болгар, ни стратига Иоанна Вога, отбивающегося от варварской Руси в Херсонесе, ни даже Хильвудия, противостоящего арабам в Сирии. В казне денег нет. Увеличить налоги опасно, так как Константинопольская чернь, зараженная арианской ересью, и так уже ропщет и достаточно любого повода для, не дай Бог, смуты в столице. Василий вздрогнул и перекрестился. Все присутствующие, прекрасно понимавшие, что может натворить озверевший «охлос», дружно перекрестились вслед за ним. Государь, ты сам изволил говорить, что Византии нужен сильный союзник. А для этого есть один путь — породниться с державой сильной и богатой.
Атриклин, заметив, что заинтересовал василевса, сделал паузу, как искусный оратор, чтобы сильнее заинтриговать слушателя. Василий нетерпеливо стукнул посохом о пол.
— Всё это мне известно. Дальше!
— Повелитель! В короне государства есть бриллиант, за который любой монарх мира сего станет верным союзником Византии. Да и недостоин бриллианта этого никто кроме венценосца славного и могучего.
— Ты говоришь о сестре моей, порфирородной Анне?! В голосе василевса прозвучала угроза.
— Да, государь.
— И ты решил выдать её замуж. Позволь мне как близкому родственнику узнать, за кого же?
Атриклин втянул голову в плечи, но, прекрасно понимая, что жизнь его зависит от правильного ответа, решил не напоминать Василию о союзе с князем Владимиром. Понимая, что император помнит об этом предложении, Фотий продолжил, глядя прямо в сузившиеся от гнева глаза василевса.
— Никогда б не осмелился я и помыслить о том, чтобы царственной Анне без высочайшего повеления жениха искать. Но не раз видел я недовольство твоё, патрикием дерзким, осмелившимся к престолу самовольно приблизиться. Не однажды грозно хмурился ты при упоминании имени его. Как верный слуга престола обязан был я прочесть волю твою в глазах твоих. Не с меня ли спросил бы ты, государь, ежели бы запоздал я? Неужто простил бы слугам своим, не уберёгшим честь семьи императорской? Ровня ли патрикий Алексий сестре василевсов Василия и Константина, и дочери василевса Романа?!
Фотий опустился на колени и, склонив голову, тихо сказал:
— Если ошибся я, то на плаху пойду с чистой совестью, ибо от чистого же сердца старался выполнить долг свой.
Василевс задумался, глядя поверх атриклина, затем поджав губы, спросил:
— Что с патрикием? Жив ли?
— Конечно, конечно, — заторопился Фотий, — разве посмел бы кто причинить вред приближённому самой царевны! Он пользуется гостеприимством дината Софрония и, как мне стало известно, после отеческих увещеваний и добрых бесед, Алексий решил принять постриг в дальнем монастыре, дабы о спасении души стараться.
Анна, дотоле стоявшая в оцепенении, ошеломлённая происходящим, очнулась как ото сна. Завизжав, она кинулась с кулаками на Фотия.
— Мерзавец! Ты всё лжёшь! Вы пытали его! Он меня любит и никогда не примет постриг! Никогда!
— Успокойте царевну! Василий вскочил с кресла. Неизвестно откуда появившиеся два евнуха подхватили Анну под руки и бережно, но настойчиво потащили к двери. Обезумевшая девушка вырывалась, выкрикивая бессвязные обвинения в адрес брата и его приближённых и только оказавшись за пределами кабинета, замолкла и почти без чувств повисла на руках слуг.
— Встань, Фотий! Василий коснулся плеча, всё ещё стоявшего на коленях, атриклина.
— Ты верный и умный слуга. А патрикия я прощаю, ибо само его намерение посвятить себя Богу, доказывает, что не было у него мятежных мыслей и планов в отношении сестры нашей. А теперь можешь назвать мне достойных женихов для царевны.
— Рискую навлечь на себя гнев василевса, но полагаюсь на волю Божью и мудрость государственную императора. Фотий глубоко вздохнул и бросил быстрый взгляд на Василия, оценивая настроение своего повелителя. Не заметив ничего угрожающего, он решился.
— Наилучший вариант для государства и царствующей династии — Владимир, князь русичей. Выпалив это предложение, атриклин тут же поспешил добавить: — Разумеется после принятия святого крещения.
Василий пристально посмотрел на своего царедворца.
— Ты знаешь, Фотий, я готов поверить в то, что ты подкуплен этим варваром. Так последовательно и бесстрашно отстаивать опасные интересы…. И чьи же!? Не свои, не кровного родича, не близкого друга. Такое, мой верный слуга, возможно только за очень большое вознаграждение.
Атриклин протестующе замотал головой и выставил ладони вперёд, защищаясь от обвинения. Василевс снисходительно махнул рукой.
— Что может этот нищий князёк предложить одному из самых богатых людей в империи. А может и самому богатому? Василий испытующе посмотрел на сановника. — Ты, верно, богаче меня, Фотий, а?
Атриклин твёрдо посмотрел в глаза василевсу.
— Всё, что у меня есть, получил я от императора моего и в любую минуту готов вернуть ему всё, что имею. А ежели пожелает мой господин, могу добавить и то единственное, что получил не от него, а от Бога — жизнь.
Фотий прослезился. Долгие годы при дворе отточили его умение притворяться до истинного артистизма. В нужные моменты он мог заставить себя чувствовать что угодно и беззаветно верить в, что говорит, даже если это была записная ложь, выдуманная им самим накануне. У слушавших атриклина создавалось полное впечатление искренности и, даже те, кто были уверены в абсолютном вероломстве царедворца, попадали, хотя бы кратковременно, под влияние его актёрского мастерства. Василий смутился, что, бывало с ним крайне редко. Он подошёл к атриклину и обнял того.
— Знаю, знаю… В преданности не сомневаюсь, а вот в целесообразности твоего предложения не уверен.
Фотий молчал, зная, что василевс сейчас выскажет то, что обдумывал уже давно, с того момента, как впервые услышал о возможном браке Анны с Владимиром.
Василий зашагал по комнате, что он делал всегда, обдумывая свои планы.
— Ну, отдадим мы Анну, ну и что? Какова численность войска русичей? 10 тысяч, 20 тысяч воинов? Для набегов на наши пограничные фемы и разорения наименее укреплённых клисур[12] этого вполне хватит. А вот оказать нам действенную помощь в войне с халифатом или Болгарией не может он никак, даже если всю свою дружину пришлёт, а сам без единого воина останется. У халифа, например, под рукой 100 тысяч, и из них конницы не менее половины. Русия — варварская страна. Она бедна и не развита, а казна её князя, скорей всего, пуста. Такого родственничка ещё и подкармливать придётся. Но это ещё куда ни шло. Хуже всего то, что осудит нас и мир христианский и не христианский. Скажут: «плохи дела у Византии, ежели сестру императора порфирородную за князька захудалого просватали».
Василий внезапно остановился, затем, сев в крес-ло, выжидающе посмотрел на Фотия. Тот откашлялся.
— Во всём прав василевс, но если будет мне позволено, хотел бы я указать на некоторые факты, ускользнувшие от царственного внимания. Первое: если 10-тысячный отряд русичей донимать станет Болгарию с севера, то ой как не просто станет царю Самуилу угрожать нам, воюя на два фронта. Есть и другой вариант. Смелых и безжалостных русичей можно бросить против преступного Варды Склира. Не хотел бы напоминать тебе, о мой повелитель, что в борьбе против мятежников полностью полагаться на наши войска и наших военачальников, увы, опасно. Легко им сговориться с бандитами — язык-то общий. Печальный пример Варды Склира доказывает мою правоту. А вот с русичами не договорятся. Второе: бедна ли Русия? Нет. Да только сборы от торговли с ней в казну твою тысячи солидов[13] приносят, а ведь это всего лишь десятина. Несметные сокровища там таятся. Воск, кожи, пенька, смолы пушнина, серебро. И за всё это мы платим золотом, потому что богатства сии на вес золота и есть, а преимущества в торговле с Русией у нас нет. Равны мы в глазах Владимира и с арабами, и с европейцами. А вот ежели станет князь русский шурином василевса, то и монополию на торговлю получить можно. Ну, уж тут казна твоя, о, повелитель, в мгновение ока наполнится.
Василевс заёрзал в кресле и буркнул:
— Заманчиво, заманчиво… Но ты забыл мой милый Фотий, что я не купец, да и сестра моя тоже не из этого почтенного сословия.
Атриклин, чутко уловивший в замечании императора нотки одобрения, поклонился.
— Есть ещё третье, с позволения моего господина. Фотий сделал паузу и поднял указательный палец вверх. — И первое и второе при всей своей важности не сравнимы с тем, что скажу я сейчас. Князь Святослав, Хазарскую державу[14] разгромив, титул Великого кагана[15] всея Руси самочинно присвоил. Никто из государей того времени беззакония сего не признал. А вот Владимир сын Святослава и Малки, племянницы последнего кагана Великой Хазарии Иосифа все права на сей титул имеет.
Выражение удивления, промелькнувшее на лице Василия, не укрылось от внимания атриклина. Воодушевлённый этим, он возвысил голос. И если Византия поддержит претензии князя русского, то уж и остальным деваться будет некуда, ибо закон, силой подкреплённый — неоспорим. Фотий придал своему голосу максимальную торжественность.
— О, повелитель! Не за князька захудалого сестру свою драгоценную отдашь, а за Великого кагана Русо-Хазарии! Династия же Македонская в недалёком будущем половиной мира править станет. Василий подпёр кулаком подбородок и, откинувшись назад в кресле, задумался, не сводя глаз с атриклина.
— Ох, и умён же ты, Фотий, ох, и хитёр же! Умён, потому что голову золотую Господь дал тебе, а хитёр потому, что знаешь, как сберечь её на плечах. Много умных голов по земле покатилось, потому что умных боятся. А вот коли нужда в такой голове сильнее страха перед ней, то это только если она, голова эта, хитра безмерно. Не спрашиваю я тебя, атриклин, почему сразу же не рассказал того, что приберёг на сегодня. Не главное это сейчас. Повелеваю.
Фотий весь подобрался, понимая, что конфиденциальная часть разговора окончена.
— Отношения со Святополком заморозить и все усилия направить на крещение Владимира и заключения союза с ним. Ты же, Фотий, знай, в случае успеха — не атриклин ты, но куропалат. Царедворец побагровел и, задыхаясь от радости, переполнившей его, бросился в ноги василевсу. Василий, протянув атриклину руку для поцелуя, добавил, с грустью, чрезмерная глубина которой вызывала сомнение в её искренности, — в противном же случае, зная тебя, я уверен, что неудачи тебе не пережить, мой верный Фотий.
Константинополь. Большой Дворец василевса. Покои царевны Анны. 983 год
Евстратий, услышав грузные шаги за дверью Анниной опочивальни, быстро вскочил и спрятался за тяжёлыми складками оконного занавеса. Когда евнухи, уложившие полубесчувственную девушку на ложе, вышли, он осторожно приблизился к неподвижно лежащей царевне. Анна, не повернув к нему головы, тусклым голосом сказала:
— Всё погибло. Алексий принял постриг.
— Это не так. У меня есть точные сведения. Девушка широко раскрыла от удивления глаза, затем, поднявшись, села на ложе.
— Ты уверен в этом?! Но ведь Фотий сказал василевсу …
— Он солгал, ослепительная.
Анна решительно встала и метнулась к туалетному столику.
— Я иду к василевсу. Василий не любит лгунов, Фотий! Почти нараспев мстительно произнесла царевна, разглядывая себя в зеркальце.
— Умоляю, не спеши.
— Это ещё почему?
— Даже если василевс и накажет атриклина, это не вернёт тебе Алексия. Он всё равно примет постриг, на этот раз по приказу императора.
Анна опустила руки.
— Значит всё потеряно?
— Есть небольшой шанс, именно потому, что Фотий солгал. Позволишь ли мне говорить?
Анна вновь оживилась и даже притопнула ногой от нетерпения.
— Говори же, говори!
— Готова ли ты ради патрикия на всё?
— Готова!
— Пойдёшь ли ты — Евстратий понизил голос до шёпота — против брата своего венценосного?
Анна, глядя как зачарованная в глаза евнуха, медленно наклонила голову.
— Так слушай же. Пока Алексий не принял постриг, я поеду и освобожу его.
— Как?! Вырвалось у царевны.
— Не тревожься, остались ещё верные люди. Евнух сделал успокоительный жест рукой. — Я спрячу патрикия, но времени у нас мало. Об его исчезновении станет известно и атриклин сразу же прикажет искать его. Проси у василевса разрешения поехать завтра утром помолиться пресвятой Деве Марии, матери Божьей в монастыре, императором Юстинианом воздвигнутом. Ему совестно перед тобой, он отпустит. Охраны много не будет, так как места там спокойные. Как выедешь из Константинополя, вели повернуть на юг. Скажешь слугам, что неправильно поняли желание твоё и помолиться хочешь ты в монастыре святой Марии Магдалены.
Анна встревожилась.
— Это опасно, ведь там сейчас бесчинствуют мятежники.
Евстратий сделав секундную паузу, произнёс свистящим шёпотом:
— Там готовит свою армию к походу на Константинополь будущий император Варда Фока! И не давая Анне опомниться, быстро продолжил: — Если ты будешь с ним, то это привлечёт на его сторону многих из Византийской знати. Взамен же, когда обвенчаешься с Алексием, даст Варда должность куропалата[16] супругу твоему.
Анна, услышав о венчании, просияла, но немного поколебавшись, спросила:
— Что будет с братом моим?
Евнух пожал плечами.
— Воздастся ему, по справедливости. То, что другому готовил, сам и получит.
Заметив недоумевающий взгляд царевны, Евстратий добавил:
— Сан монашеский примет, вот и всё.
Анна облегчённо вздохнула.
— Я согласна. Сняв с пальца перстень с огромным рубином, она протянула его своему спасителю. — Возьми, это тебе.
Евнух, поклонившись, прижал руки к груди.
— Не ради этого стараюсь.
Анна пытливо посмотрела на него.
— А ради чего? Ты ведь головой своей рискуешь.
Евстратий невесело рассмеялся.
— Цена голове моей невелика.
Царевна подошла к евнуху и ласково взяла его за руку.
— И всё же скажи мне, для чего это тебе нужно? Ведь я ничем не могу одарить тебя. Деньги и должности… Раньше я думала, что ищешь через меня милости у василевса, а сейчас… Анна развела руками. — А голову твою мне жаль. Ты мне — царевна замялась, подыскивая слова — как подружка.
— Благодарю тебя, несравненная. Евстратий едва заметно ухмыльнулся, но голос его дрогнул. — Истинно говоришь, головой рискую, поэтому и дерзну всю правду сказать. Кто знает, доведётся ли ещё когда. Низкорождённый я, царевна. Грамоте меня монах из любопытства обучать стал. А как заметил, что смышлён я, показал меня настоятелю храма святых апостолов Петра и Павла преподобному Григорию. Посчастливилось мне. Взяли служкой в храм. Оттуда во дворец через год попал. Василий Ноф искал смышленого и грамотного помощника секретарю своему, отец же Григорий ему меня порекомендовал. И вновь повезло мне. Новый хозяин мой евнухом был, как я теперь, поэтому не растлили меня, не превратили в игрушку для мрази всякой, коей во дворце и сейчас немало, а при Никифоре Фоке разврат и вовсе считался нормой, а норма — ущербностью. Я быстро выдвинулся и стал правой рукой у Василия Нофа. Вёл жизнь знатного патрикия. Наряды, пирушки, женщины. В ненастную декабрьскую ночь в году 6478-м от сотворения мира всё круто переменилось. Ты, царевна, совсем мала ещё была и помнить не можешь. А я помню, всё помню… Тени от факелов на стенах пляшущие, суету, плач, крики… Феофано, императрицу вдовствующую, руки в притворном отчаянии заламывающую и фальшивыми стенаниями стены дворца оглашающую. Помню… Глуп я тогда был. Евстратий скрипнул зубами. — Льстило мне по наивности моей, что императрица мне знаки внимания оказывает. А когда той же проклятой ночью патриарх Полиевкт во дворец прибыл и Феофано с Иоанном Цимисхием вопросил грозно: «Кто правителя преступно умертвил?!» — Императрица, не колеблясь, на меня и указала. Стою я, на Никифора Фоку, кровью залитого смотрю, а сам думаю, скоро и я вот также лежать буду. Иоанн перед патриархом склонился и поддакивает. Дескать, давно я на императрицу бесстыдно взор устремлял, вот и посягнул в преступном безумии на супруга её. А тут, откуда ни возьмись, братца Вашего — малолетнего василевса Василия привели. Цимисхий его за руку взял, очи свои бесстыжие потупил и к патриарху подвёл. Пусть, говорит, царственное дитя судит убийцу своего отчима. Ну, император-то наш уже тогда волчонком был, только немногие волчий оскал его видели. Я-то узрел доподлинно. Евстратий провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. — Глянул Василий на меня и говорит, что, дескать, я его сиротой сделал и, что никакое наказание преступника не вернёт ему «дорого отца». Тут уж все, кто был вокруг в ту минуту, изумились несказанно. Кто закашлялся, а кто закряхтел. Всем ведомо было: не жаловал Василий отчима своего, да и всех поклонников матери ненавидел люто. Мне это хорошо известно было, и приговор сразу ясен стал. И такая буря у меня в душе поднялась! Не казни испугался, а что вот так ни за что погибну и с клеветниками не поквитаюсь. Пал я на колени перед братом Вашим, перекрестился. Невинен ни в чём! Крест целую и спасением души клянусь! Поверь, повелитель! Не принимай грех на душу осуждением невиновного! А василевс глянул на меня ласково и говорит, кротко так и печально. Дескать, прав ты, Евстратий, тут главное душу не погубить. Все так и замерли. Неужто простит меня. Да и я, грешным делом, поверил. А Василий мне уж и кинжал протягивает. Ты, говорит, не бойся. Ежели нет на тебе вины, то в царство небесное, как мученик за правду попадёшь, а грех весь на голову очернителя твоего падёт. И на Цимисхия глянул. Смотрю я на кинжал и представляю, как войдёт он в плоть мою. Думаю, попаду ли в сердце или же, кровью истекая, мучиться буду. И всё не страшно мне. Вроде не я это, а кто другой. А пуще всего злоба душит на бессилие своё против злодеев царственных, что уйдут они от расплаты заслуженной. И вдруг осенило меня свыше. Понял я, что по грехам своим должен кару понести, а накладывать руки на себя никак мне нельзя. А как смоет наказание тяжкое грехи мои, то избран буду Господом мечом на преступников, василевса умертвивших и меня иудиным грехом предавших. Схватил я кинжал и… В первые секунды даже боли не почувствовал. Ничего не соображал. Только вой, вокруг меня раздавшийся, помню. И ещё помню, успел протянуть я брату Вашему кровавые ошмётки мужественности своей, а потом тьма…
Евстратий замолк, уставившись в пол. Через несколько мгновений, овладев собой, он поднял взгляд на Анну. В глазах девушки стояли слёзы. Она попыталась что-то произнести, но ей перехватило горло и, подойдя к Евстратию, царевна поднялась на цыпочки и, взяв его голову двумя руками, притянула к себе так, что рослому евнуху пришлось согнуться почти вдвое. Поцеловав его в глаза, она резко отвернулась и отошла к окну.
— Ты должен и меня ненавидеть, Евстратий, ведь я дочь и сестра тех, кому ты так страстно желаешь отомстить.
Евнух вздохнул.
— Эх, блистательная! Оказывается, мужчина и кастрат думают совсем по-разному. Не скрою, желал я лютой смерти всей семье вашей, а сейчас и не верится. Справедливости хочу, а не отмщения. Да и сердцу не прикажешь — любит оно Вас, меня не спрашивая. Не то как дочь, не то, как мечту несбывшуюся, не то, как прошлое невозвратное. А что до остальных — Цимисхий своё уж получил — отравили его.
Анна вопросительно глянула на Евстратия, тот не прерываясь, утвердительно кивнул головой.
— Феофано в забвении и пустоте век свой доживает, а вот брат Ваш пусть живёт и здравствует, потеряв самое дорогое. А для него великого и гордого — самое дорогое — это власть.
Киев. Подол. Дом купца Нифонта. 983 год
В конюшне было сухо и уютно. Тишина, изредка нарушаемая фырканьем лошадей и характерным хрустом, поедаемой ими соломы, успокаивала. Острый конский запах вовсе не мешал Нифонту. Он любил бывать здесь.
— Лошадь не человек. Продать не продаст и в ли-хую годину выручит.
Это отец его покойный говаривал. А отцовская наука крепко запомнилась. Летом, случалось, и ночевал в конюшне, а сейчас вот для души зашёл, полюбоваться, сердцем отдохнуть. Нифонт обходил конюшню, стойло за стойлом. Похлопывал лошадей по крупу, кормил овсом с ладони. Два конюха стояли поодаль. Знали, не любит хозяин, когда в такие минуты кто рядом снуёт. Заслышав громкий шёпот и возню у двери, купец недовольно обернулся.
— Ну, что там ещё? К нему торопливо подбежал один из конюхов.
— Из людской приходили. Тебя, хозяин, некий кмет младой требует. Ему говорят, дескать, — не велено, а он за меч хватается, грозится, ежели хозяина не позовут.
Обеспокоенный Нифонт быстрым шагом вышел из конюшни и велел открыть ворота. Увидев вошедшего Феодосия, он встревожился ещё больше, однако не подав виду, приветливо махнул юноше рукой.
— А лошадей торговать пришёл? Ну, проходи, проходи. Феодосий, недоуменно было глянувший на Нифонта, понял, что возражать не нужно и утвердительно кивнув головой, проследовал за купцом.
— Пойдём, воин, покажу тебе конька славного. С этими словами, Нифонт повлёк Феодосия в дальний угол конюшни. Убедившись, что никто их не может услышать, купец вопросительно и хмуро глянул на дружинника. Феодосий заторопился.
— Знаю, не велел ты мне приходить без зову, да дело не мешкотное. Злодейство неслыханное готовится!
Феодосий был бледен, закушенная нижняя губа свидетельствовала о крайней степени его взволнованности. Можно было бы подумать, что он сильно напуган, но глаза юноши сразу же опровергали это предположение. В них не было и тени страха, а лишь гнев и ненависть. Нифонт сразу же не то, что бы понял, а почувствовал всем своим естеством, что произошло нечто совершенно неожиданное и, что «нечто» это смертельно опасно для него лично. Купец медленно подошёл к коню, стоящему рядом в стойле и, взяв скребок, принялся его расчёсывать.
— Говори! Тихим голосом приказал он дружиннику.
Сбиваясь и захлёбываясь от переполнявшего его негодования, юноша продолжил злым шёпотом:
— Варяги, из недавно пришлых, те, кому обо мне ничего не ведомо, промеж собой на норманнском, не кроясь от меня, говорили. А речи те страшные таковы: ночью в ближнее полнолуние все христиане под нож пойдут во славу Перунову. Добрыня мерзость сию возложил на дружину особую. А в дружине той одни варяги, да и те все новые, языка славянского не разбирающие. И приказал им дядя Владимиров «ни старых, ни малых не жалеть». Добром же от невинно убиенных «варягам тем вольно володети». Радовались норманны те, имение будущее подсчитывали.
Феодосий замолк, уставившись на свои руки, непроизвольно сжавшиеся в кулаки. Нифонт же, обняв коня за шею, застыл в тяжёлом раздумье. Впервые за много лет почувствовал он себя растерянным и беспомощным. Нифонт подумал, что вот так же, наверное, чувствует себя паук, когда крепкая, красиво сплетенная им паутина, вмиг сметается веником хозяйки. Хотя, какая там паутина! Бог с ней! Самому уцелеть бы! До полнолуния оставались две седмицы. За это время можно было сделать многое. Эта мысль несколько успокоила купца. В крайнем случае до Херсонеса добежать уж точно успеется. Ну, это уж в самом крайнем случае. Ибо жизнь свою он может и спасёт, если василевс провал простит, да чего жизнь эта стоить будет без богатств его Киевских?! Нет! Бежать нельзя! Сообщить надо бы в Константинополь, да вот ответа дождаться не придётся. Некому будет ответ этот получить. Вот и выходит, что действовать нужно самому, на свой риск и страх. Овладев собой и приняв решение, Нифонт вплотную подошёл к дружиннику.
— Ну, что, брат Феодосий! Уверовал ли ты ныне, что Навуходоносор на столе Киевском сидит?! Юноша зажмурился, не в силах глядеть Нифонту в глаза.
— Ох, верю! Прости мне, наставник, сомнения мои глупые!
— Как же не простить мне тебя, вьюнош, когда сам Господь Фому, апостола усомнившегося, простил! А вот ждать свадьбы языческой Владимира с Чакшевной не будем. Опередить врага веры Христовой надо.
Багдад. 983 год
Адуд-ад-Даула против своего обыкновения медленно, почти шагом проезжал улицами Багдада. Белый арабский жеребец под ним недовольно фыркал, грызя удила и норовя понести вскачь. Свита, окружавшая хозяина халифата, держалась на почтительном расстоянии. Повелитель не терпел никаких помех во время своих размышлений. Подумать же шахиншаху было о чём. Досаждало то, что никак не получалось сосредоточиться. Поверх любой его мысли постоянно всплывало лицо этого хитрого ничтожества аль-Таи, именующего себя халифом.
— «Наместник аллаха!» — Адуд презрительно усмехнулся.
— Да любой наместник Адуда в самой захудалой провинции имел больше власти, чем этот «повелитель правоверных». А что поделаешь?! Аль-Таи — потомок пророка и халифом может быть только он. «Правоверные не поймут» — говорит Шубейки.
— Упрямый мул! Ведь есть тысячи способов обойти это препятствие. Например, вынести учёное постановление о том, что и он, Адуд — потомок Мухаммеда. Или же доказать, что халифом может быть только кто-то из Бувайхидов. В конце концов, правоверные это стадо баранов, блеющих громко, но повинующихся пастуху. Пастух же для того козла и держит, чтоб за ним овцы шли.
Представив себе узкое, обрамлённое треугольной жиденькой бородкой лицо шейх-аль-ислама, шахиншах развеселился. И впрямь козёл! Ну, если не козёл, то уж брат его, по крайней мере. Адуд рассмеялся. Настроение его улучшилось. Шубейки стар и упрямство его растёт вместе с годами. Нужно что-то решать… Тем временем кавалькада подъехала к мосту через Тигр. Прежде чем вступить на него, шахиншах осадил коня и залюбовался своим творением. Мост был построен по его приказу 7 лет назад, и Адуду было хорошо известно, что жители Багдада искренне восхваляют его за это. Он знал, что народ любит и ценит своего шахиншаха. Лицо его просветлело. Разве только мост, облегчивший жизнь правоверных многократно!? А новый рынок, а госпиталь, а медресе, а бани! Всё это было воздвигнуто только потому, что Аллах привёл его на трон халифата. На трон? Если бы! Между ним и троном всегда стоял и будет стоять аль-Таи. Он пришпорил коня и пустил его галопом. Быстрая езда, как всегда, вызвала в нём чувство силы и уверенности. «Опора престола» любил управлять. И в этом для него не было различий между «большим» и «малым», «важным» и «второстепенным». Он управлял всем, чего касался. Конём, людьми, халифатом, событиями. Он, как умелый игрок в шахматы расставлял фигурки людей и, двигая их, создавал заранее спланированные им ситуации. Убеждаясь раз за разом в правильности своих расчётов, шахиншах испытывал удовлетворение, всё больше уверяясь в том, что Аллах избрал именно его своим наместником на земле и, что аль-Таи, занимающий это священное место, не более, чем испытание, последнее испытание, уготованное Всевышним будущему халифу. Проверка, которую он, Адуд, должен выдержать с честью. Нет ничего проще, чем убрать халифа, но это путь глупца. Междоусобица и смятение в умах подданных меньше всего нужны были правителю халифата. Особенно сейчас, когда в Византии после долгих лет смуты воцарился жёсткий и решительный Василий. Хорошо ещё, что занят он сейчас внутренними распрями, но придёт день, и Адуд понимал это, когда Византия всей своей мощью обрушится на удел Аллаха. И день этот, увы, не за горами. Шахиншах не любил воевать. Он был одним из очень немногих правителей своего времени, понимавших, что один день мира решает больше проблем, чем год победоносной войны. Но он также хорошо понимал, что весьма немногие в государстве разделяют эту его точку зрения. Адуд вздохнул. Пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, он стал разглядывать, проплывающие мимо него улицы. Багдад был прекрасен. Дворцы, украшенные затейливой каменной резьбой, арки мечетей, минареты, узкие, но ровные улицы, лучами разбегавшиеся от широкой просторной дороги, по которой ехал Адуд, создавали ощущение красоты и гармонии. Купцы из аль-Мисра, Индии, Китая и Европы в беседах с шахиншахом, восхищаясь городом, в один голос клялись, что нет в мире ничего подобного. Придворные учёные, подтверждая оценку купцов, ссылались на ибн-Хордазбеха. Великий географ и путешественник, сравнивая Багдад с Румом, изумлялся ничтожности последнего. Только поэту было под силу описать совершенство «столицы мира». Поэты, учёные… А с ними что будет без Адуда!? Он любил их. Слушая стихи и диспуты, шахиншах отдыхал душой. Жадно впитывая всё новое, благодаря стихам, он научился понимать красоту. … «Ковёр из звёзд уже разостлан, на нём почиет ночь…». Стихи — блаженство души. Ну, как ты объяснишь это Шубейки или халифу!? Адуд знал, что аль-Таи считает его защитником еретиков. Да и шейх аль ислам при всей преданности своей шахиншаху всё больше ворчал, выказывая недовольство «попустительством безбожникам, распустившим языки». Действительно, Адуд не ограничивал своих любимцев в их учёных изысканиях. Иногда их споры в вопросах веры заходили далеко, но ведь они жаждали истины. И разве не Аллах направляет, идущего праведным путём!? Дай волю халифу и другим «твердолобым», так все поэты, воспевающие любовь к прекрасным женщинам и вину, историки, описывающие пророка человеком и учёные, выражающие сомнение в плоскости земли будут вырезаны в один день. Пока он, Адуд жив этого не будет, но как сделать так, чтобы дело всей его жизни не было загублено аль-Таи или ему подобным!? Раз в неделю, перед пятничной молитвой, шахиншах, следуя традиции, посещал халифа в его дворце. Правоверные должны были видеть, что «опора престола» является также и опорой веры. Посещения эти раздражали Адуда. Всю нужную информацию о халифе, он получал от своих осведомителей, и в беседах с аль-Таи, не видел ничего кроме бесполезной траты времени. Особенно же уязвляло самолюбие шахиншаха то, что, соблюдая внешние признаки почтения, он должен был кланяться халифу, называя его «повелителем». Правда, оставаясь вдвоём, без свидетелей, он разговаривал с аль-Таи совершенно иначе, как истинный хозяин. Адуд с удовольствием вспомнил, как ёжится «повелитель», оставаясь с ним «один на один», как мелькает страх в его выпученных чёрных глазах. Это было приятно, также, как и мысль о Зейнаб, мелькнувшая в голове. И на этот раз не ошибся Адуд. Очаровала наложница этого «сластолюбца». «Держит сердце его в своих руках» — сообщают верные люди. Вот и хорошо! Пришло время воспользоваться этим на благо веры и государства. Подъехав ко дворцу халифа, Адуд спешился. Два темнокожих невольника, возникнув, словно из-под земли, подхватили коня под уздцы. Огромного роста стражи, низко склонились перед шахиншахом, опустив кривые мечи. Не поднимая глаз, они широко отворили перед Адудом узорчатые, покрытые киноварью и позолотой ворота. Тут же захлопнув их за вошедшим, великаны решительно преградили путь его свите, впрочем, не делавшей никаких попыток проникнуть вовнутрь. Шахиншах шёл быстрым и уверенным шагом. Сабля в драгоценных ножнах, похлопывавшая его по ноге, непреложно указывала на исключительность положения её обладателя. Входить с оружием к халифу мог только он — «опора престола». Дворцовая челядь при виде Адуда замирала и падала ниц, двери покоев открывались перед ним, как бы сами собой. Создавалось впечатление, что воздух, толкаемый грудью шахиншаха, распахивает их настежь. Завидев вошедшего, халиф встал с сафьяновых подушек и поспешил к нему навстречу. Адуд склонился в глубоком поклоне.
— Мир и благоденствие тебе, о солнце веры!
— Да пребудет и с тобой благословение Аллаха!
Аль-Таи обнял гостя, затем жестом пригласил его сесть. Шахиншах, исполняя привычный ритуал, вновь поклонился до земли.
— Смею ли я, ничтожный, сидеть в присутствии повелителя правоверных!?
Аль-Таи самодовольно погладил бороду и окинул взглядом приближённых, стоявших полукругом вдоль стен зала. Как всегда, не прочитав на их лицах ничего кроме льстивого внимания, он махнул рукой.
— Оставьте нас наедине. Буквально в одно мгновение зал опустел.
Халиф тоскливо подумал, что вот сейчас Бувайхид бесцеремонно, не спросив разрешения, сядет напротив, а десятки ушей и глаз у замочных скважин и щелей в дверях будут видеть, слышать и убеждаться в том, кто истинный правитель в государстве. Как ни странно, но гость продолжил стоять перед, уже удобно усевшимся, хозяином. Аль-Таи растерялся, будучи совершенно не готовым к такому поведению шахиншаха. Не зная, как поступить, он встал. Адуд, довольный смятением халифа, едва заметно ухмыльнулся. Аль-Таи, сообразив, что совершил ошибку, попытался скрыть свою досаду.
— Может ты, о высокочтимый Адуд, опасаешься, что кто-то может подслушать нас и желаешь побеседовать в более удобном месте?
Халиф сделал шаг в направлении двери, жестом позвав за собой шахиншаха.
— Не стоит.
Адуд развалился на подушках.
— Садись и ты, повелитель, — пригласил он аль-Таи.
Халиф судорожно глотнул, пытаясь справиться с кипящей в нём ненавистью. Это удалось ему, хотя и с большим трудом, и он грузно опустился на своё место.
— Нет ничего секретного в том, что я бы хотел сообщить тебе.
Адуд намеренно пропустил слово «повелитель», как делал не раз в подобных случаях. Докладывая аль-Таи о государственных делах, шахиншах, в зависимости от настроения, иногда ограничивался пустыми общими фразами, а иногда, откровенно забавляясь, подробно останавливался на сложных военных или хозяйственных проблемах, спрашивая «совета и указаний от повелителя правоверных». Аль-таи, наученный горьким опытом, обычно в таких случаях, приторно улыбаясь, отвечал, что полностью полагается на мудрость «опоры государства». Когда Адуду всё же удавалась спровоцировать халифа и тот, не выдерживая унижения, высказывал своё мнение, то шахиншах неизменно с фальшивой покорностью отвечал, что «мудрые указания повелителя будут немедленно исполнены». Аль-Таи же прекрасно понимал, что ничего исполнено не будет, или же будет сделано нечто противоположное его мнению. Вот и сейчас, несмотря на тщательно обдуманное и десятки раз мысленно отрепетированное начало беседы, халиф колебался. Он не решался заговорить с шахиншахом, зная, что если Адуд заподозрит неладное, то второй возможности уже не представится никогда. Зная, что шахиншах считает его хитрым и лживым, аль-Таи решил огорошить грубого Бувайхида, неожиданной для того, прямотой. Минуя цветистые предисловия пустые и длинные, он вдруг выпалил, глядя прямо в глаза своему врагу:
— Мы живём во время заката солнца ислама.
Адуд вздрогнул и насторожился. Никогда раньше халиф не касался глобальных проблем. Особенно встревожил шахиншаха тон аль-Таи, печальный и пронзительно искренний. Адуд промолчал, ожидая продолжения. Поняв, что халиф ждёт его реакции, шахиншах, ещё не решивший, как ему вести себя, осторожно промямлил:
— Что так расстроило тебя, о, повелитель? Пол мира благоденствует в лучах в истинной веры и… Халиф перебил «опору престола». — Мы оба знаем, что опущен меч пророка и ржавые зазубрины на нём. Кровавый раздрай в мусульманском мире и кяфиры радуются, глядя на него. Разве продвинулось зелёное знамя ислама хоть на пядь вперёд за последние 50 лет?! Разве исполняют правоверные завет Аллаха?! Нет! Они, рыгая от сытости, гладят себя по пухлым животам, либо вспарывают их друг у друга. Адуд, уже овладевший собой, снисходительно усмехнулся.
— Халифат не может сейчас вести наступательную войну против неверных. Византия слишком сильна, а на-ши южные границы находятся под постоянной угрозой.
И уже явно заскучав, добавил:
— Нужно выжидать, накапливая силы и укрепляя государство.
Халиф положил руку на запястье шахиншаха.
— Кому как не мне знать глубину твоей мудрости и осторожности, о, опора государства! Не зря славит тебя простой люд, называя отцом.
Адуд, невзирая на неприкрытую лесть, прозвучавшую в словах халифа, не мог не податься ей хотя бы потому, что никогда прежде не говорил аль-Таи ничего подобного. В душе у шахиншаха шевельнулось нечто похожее на великодушие или даже скорей на жалость к побеждённому. В принципе халиф признал его первенство и главенствующую роль в государстве. Аль-Таи продолжил, не отрывая глаз от своего визави.
— Не о войне идёт речь. Разве не учил нас пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, что там, где нельзя силой, можно и нужно — халиф с нажимом произнёс слово «нужно» — хитростью. Вспомни, что написано в Коране о курейшитах. Адуд вскинул брови, не понимая, куда клонит аль-Таи. Тот же, довольный напряжённым вниманием собеседника, понизил голос.
— Язычники, познав истинность веры из уст мудрецов ислама, станут союзниками, а затем и верными вассалами халифата. Аль-Таи нарочно не сказал «вассалами халифа», дабы не раздражать самолюбивого шахиншаха. Затем русичи, а я говорю именно о них, и так уже несколько десятилетий трясущие Византию, в союзе с нами разрушат этот оплот ереси и на бескрайних просторах воцарится новый халифат, столь могучий, что оставшиеся жалкие островки христианства и язычества не нужно будет завоёвывать— они сами сдадутся, поражённые величием Аллаха. Ну, а раскольники Фатимиды и Омейяды, преступно объявившие себя халифами, приползут на брюхе, моля о снисхождении. Сделав паузу и подняв глаза к небу, Аль-Таи возвысил голос.
— Ислам воцарится на всей земле и наступит царство Божье!
Халиф и шахиншах вместе, не сговариваясь, проведя руками по бородам, воскликнули:
— Иншалла!
Адуд с нескрываемым удивлением посмотрел на аль-Таи. Шахиншах был отчасти даже напуган. Оказывается, человек, которого он много лет считал мелким интриганом, на самом деле был гораздо глубже и сложнее. Ясный аналитический ум «опоры престола» сигнализировал об ошибке, допущенной в оценке опасности. И, как следствие, опасность эта увеличивалась многократно. В том, что власть опасна, шахиншах не сомневался никогда. Её желают все или, во всяком случае, очень многие. В этой желанности и заключается угроза для каждого её обладателя. Адуд понимал, что как раз аль-Таи не может не жаждать этой власти и, уже только поэтому, объективно является врагом шахиншаха. Понимал Адуд также всю фантастичность и ненадёжность предложения халифа, но оно настолько захватывало воображение своим величием, что сразу отказаться от него не хватало сил. Шахиншах был истинным мусульманином. Был он также умным и дальновидным политиком, умевшим принимать быстрые и правильные решения. Грандиозность затеи и последствия её для всего мусульманского мира были настолько судьбоносными, что Адуд решил сразу — нужно попробовать. Конечно, этот, ничего не понимающий в государственных делах, аль-Таи и представить себе не может насколько всё это не просто, но такую великую идею мог внушить ему только Аллах. Мысль эта успокоила шахиншаха и вернула привычное чувство превосходства. Да, несомненно, Аллах! Ибо только Всевышний знает, почему иногда избирает самых ничтожных из людей орудиями для свершения его воли. Вот и пророк, до того, как он стал им, был простым погонщиком верблюдов. Сравнение, пришедшее на ум Адуду, не понравилось ему самому, и он даже потряс головой, пытаясь изгнать его из своих размышлений. Халиф пытливо глянул на шахиншаха. Тот в ответ широко улыбнулся.
— То, что сказал ты сейчас, о, повелитель, — благая весть, полученная с небес.
Аль-Таи просиял. Всё получилось, как нельзя лучше. Адуд не заподозрил ничего. Правда, нужно ещё подвести его к мысли о посольстве к русичам во главе с Шубейки, ну, ничего — Аллах поможет и в этом. Халиф размяк. Шахиншах даже нравился ему сейчас. Ну, если не нравился, то во всяком случае не вызывал привычного раздражения, смешанного со страхом. Ему захотелось сказать что-нибудь приятное своему врагу.
— Да, кстати, мысль об обращении русичей в истинную веру была возвещена Всевышним из уст Зейнаб, которую ты, о, опора престола, подарил мне.
Сказав это, аль-Таи тут же спохватился, поняв, что совершил ошибку. Он успел заметить, как блеснули глаза шахиншаха и грозно сдвинулись брови.
— Я счастлив, о, солнце ислама, что мой дар пришёлся тебе по вкусу.
У халифа защемило сердце. Слова шахиншаха не обманули его. Он знал, что отныне Зейнаб будет в постоянной опасности и никто, даже он, не в силах защитить её от длинных рук могущественного врага. Сделав неимоверное усилие, халиф растянул губы в улыбке. Его главная цель была настолько важна, что даже Зейнаб не должна была помешать в её достижении.
— О, Адуд! Драгоценнейший дар в моей жизни был ниспослан Аллахом! Этот дар — твоя преданность и мудрость.
Шахиншах низко поклонился. Подняв голову, он несколько мгновений пристально вглядывался в медоточивую улыбку своего визави, удивляясь могуществу лести. Слова халифа, несмотря на всю свою фальшь, скрытую в них, приятно щекотали самолюбие. Адуд, медленно не сводя глаз с халифа, произнёс:
— Чтобы доказать тебе, повелитель, что моя преданность тебе воистину безгранична, я решил послать к русичам своего учителя и наставника, светоча учености шейх-аль-ислама Шубейки.
Аль-Таи настолько растерялся, что раскрыл рот от удивления, не зная, что сказать. Именно это обстоятельство, сыграло ему на руку. Искренность удивления халифа не вызывала никаких сомнений и была истолкована в его пользу. Адуд попрощался и удалился в полной уверенности, что никаких скрытых намерений у аль-Таи не было. Халиф сразу же после ухода шахиншаха, в изнеможении плюхнулся на подушки, вытирая пот со лба. В очередной раз, он испытал постыдное чувство страха и беспомощности перед умом и проницательностью Адуда.
— Сам предложил послать Шубейки!
Ловушка или…? Неужто затмил Аллах разум шахиншаха?! А если это так, то более ясного знамения свыше и желать нельзя! Принесла, несомненно, принесла Зейнаб удачу своему повелителю!
Примечания
[1] Динаты — высшие светские и церковные должностные лица в Византии.
[2] Патрикии — высшее сословие в Византии.
[3] Харистикий — передача светскому лицу церковного имущества в управление на определённый срок.
[4] Эпанагога — византийский сборник законов конца IX века.
[5] Кмет — воин, витязь.
[6] Вятший — знатный, достойный (старорусское).
[7] Габай — староста синагоги.
[8] Цадок — древний иерусалимский род, упоминаемый в библии.
[9] Малах а мавэт — ангел смерти (ивритское).
[10] Халаха — свод религиозных законов в иудаизме.
[11] Эклога — свод византийского права.
[12] Клисура — пограничная крепость в Византии.
[13] Солид — (другие наименования номизма или безант) византийская денежная единица. (4.55 г. золота).
[14] Хаза́рия (650–969) — средневековое государство. Контролировало территорию от Днепра до Казахстана.
[15] Каган — верховный правитель Хазарской державы.
[16] Куропалат — престижный высший придворный чин в Византии.
