Книгу «Дневники Берии» Шура не нашел, потому что она была очень популярна и весь привезенный тираж в яркой мягкой обложке люди расхватали за два дня. Безо всякой рекламы, информация из уст в уста, как говорится, новость распространилась среди людей и эти дневники были проданы на ура. В ней в книге было все то, что так привлекает читателей всех возрастов, жизнь людей во власти без ограничений и границ, лихой все дозволенный секс, деньги, деньги, слава, бриллианты, золото, предательство, опять секс.
ТЕПЕРЬ ВАМ, БРАТЬЯ
(продолжение. Начало в № 11–12/2025 и сл.)
Женщина, наклонив голову в кудрях, близоруко щурясь, со сдвинутой на плечи косынкой прислушивалась к речи Равива, совсем забыв о популярной книге писательницы Бичер-Стоун. Она ничего не поняла, что за Али, что за Шатков, что за спорт. Но переспрашивать не стала, повернулась и легким шагом ушла вниз по Шамай как пришла, оставив деньги на столе у Эрлиха. «За газету возьмите тоже, я взяла почитать в дорогу, сдачи не надо», — дама была гордая, просто сил нет никаких, какая гордая. Она скрылась из взгляда Эрлиха очень быстро, и потому что шла в густой толпе, и потому что пошел резвый дождь, и потому, что несмотря на гордость, характер и независимость, дама была не слишком высока, не слишком объемна и краски ее были не очень ярки. «Вот дождь колотит, как безумный, уже не знаю сколько времени, а закончится через два часа все сухо, потому что земля истомилась по влаге, трудно напоить», — Эрлих поделился своими наблюдениями над особенностями столичного климата. Мировой бокс, политика, литература, психология, физиология, журналистика, все обсуждалось и обговаривалось в этом магазинчике на все лады. И так, и эдак.
— Читает народ газету вашу, господин Йоав, читает, — Равив констатировал этот факт с удовольствием, как важный участник или даже соучастник. Ничего на него не влияло, никакое недоброжелательное отношение. Он жил вне этого всего, только запоминая и ставя условные галочки чужим словам. Дождь на улице усилился, хотя, казалось, сильнее и обильнее уже нельзя.
— Всегда зимой перед субботой так, заряжает погода, ты заметил эту закономерность? — спросил Эрлих.
— Обратил на это внимание, но закономерности не увидел пока, слишком мало живу здесь, — ответил Шура.
— Экий вы, Ави, осторожный, однако, — Эрлих покачал головой, достал пакет в фольге, извлек из него домашний сытный и насыщенный мясным добром, хорошо пахнущий зеленью и особыми специями, бутерброд, «не хочешь ли ты, Шура, такой же, Маша расстаралась, вам Равив, не предлагаю», начал агрессивно и совершенно по волчьи откусывать от свежих ломтей батона и невероятного размера и вкуса куриных котлет с луком и зеленью. «Только Маша моя может такие сготовить», произнес Эрлих аккуратно вытирая рот и подбородок розово-бежевой салфеткой и перекладывая случившийся мусор в прочный бумажный пакет, оставшийся от посылки из Москвы с книжными новинками издательства Роман-газета и Советский писатель.
Почему Эрлих не предложил бутерброд Равиву осталось загадкой. Возможно, это всего лишь предположение, он решил, что бутерброд его Маши недостоин того, чтобы его съел Равив. Или ему самому было мало, кто знает? Но, вообще, на него такое поведение было непохоже. Он не был эгоистом, Йоав Эрлих, вовсе. Неприязнь к этому вульгарному молодому, многоликому, уверенному в себе человеку, победила? Да, наверное. Равива все это несколько смутило, но вида он не подал. Запоминал потихоньку. Так или иначе, поступок (проступок?) Эрлиха был значимым и очевидно, демонстративным. Он, Йоав Эрлих, не был позером, человеком демонстраций, что делало происшедшее еще более весомым и необъяснимым.
— Не поверите, я же все узнаю про людей через зрачки, посмотрю в глаза и все знаю с точностью в 98 процентов, как минимум, кто он, что любит, кого не терпит, и так далее, — Равив не скрывал насмешки над Эрлихом и Шурой, он был после всех похвал, что называется, на коне. Эрлих не верил ни одному его слову, а Шура же, наоборот, был впечатлен, что-то заставляло его даже напрячься от слов Равива. Интуиция была сильно развита у него и даже выделяла его и не только среди сверстников.
Внезапно без предупреждения в магазин, шумно открыв двери со стороны Шамай, зашла коренастая дама в дождевике, которая везла за собой сумку на резиновых колесах от детской коляски. Это была почтальонша, которую звали Мина Мазепа. Она приехала года три назад откуда-то с Украины, сумела устроиться почтальоном и теперь сублимировала разноской писем и бандеролей все в том же пятачке от Яффо до улицы Шац и вниз по Шамай и Гилель до Янай и Шлом Цион. Участок был большой и разный, что нравилось Мине вдвойне. Женщина сублимировала, если можно так выразиться, и успешно. «Уф, всех приветствую, писем туча и все вам, товарищ Эрлих», она вытерла тряпкой сумку, открыла ее и начала набрасывать их на стол у кассы.
— Ну вот, кажется, все, наслаждайтесь. У меня вопрос к вам, товарищ, Йоав Эрлих, — Мина, несколько странного вида интеллигентная еще крепкая не в меру подвижная женщина средних лет присела на свободную табуретку у входа. Мина, вольно сложившая тяжелые руки на коленях, была похожа на упрямого боксера средневеса в минутной передышке перед третьим решающим раундом. «Я желаю приобрести две книжки у вас, товарищ Эрлих».
Йоав молча смотрел на нее во все глаза. Мина Мазепа была человеком неадекватным. Такой она и выглядела. «Мне нужно купить себе у вас две книжки, — начала она, — я прикрою дверцы, дует сильно». Не ожидая ответа, она приподнялась и плотно закрыла дверь на Профсоюзную, а затем задвинула дверь на Шамай. «Вот, теперь хорошо, сухо и не дует, уф», — сказала она облегченно. И Эрлих, и Шура, и Равив смотрели на нее во все глаза, как на диковинное животное, ожидая от нее какого-нибудь циркового выкрутаса.
— Мне нужна «Божественная комедия» Данте Олигьери и мне нужны еще «Дневники Берии» Лаврентия Павловича, эти книги есть у вас, товарищ Эрлих? Не удивляйтесь ничему, у меня большой разброс интересов, Йоав, — речь и интонации Мины не выдавали в ней душевнобольную. Она репатриировалась меньше двух лет назад без всяких признаков и намеков на болезнь.
В один из дней женщина позвонила в 6 часов утра в квартиру напротив. Там жили такие же как она новые граждане страны. Молодая пара. Их семимесячный ребенок не спал и мать успокаивала его, укачивая на руках. Из лощины поднимался густой синий туман. «Простите меня, я посижу у вас на кухне минут 20, а потом тихо уйду, вы и не заметите, Диночка», — сказала Мина тихим голосом. Она прошла, не спрашивая разрешения, на кухню, оставив дверь открытой. Села за стол, в левой руке у нее был кухонный нож, который она принесла с собой. Хозяйка квартиры, потерявшая способность говорить от неожиданности и страха, позвала мужа. «Дело в том, — очень разумно, размеренно и тихо рассказала Мина Мазепа, — что ко мне в квартиру уже час ломятся оперативные агенты КГБ, требуя код от тайника и чековую книжку. Но я и не таких видала, вот у вас пережду немного и уйду». Она звучала достоверно и убедительно. Выскочил из спальни, взъерошенный муж хозяйки, молодой парень в сиреневой майке и семейных трусах. Он гулко прокашлялся с ночи и хриплым голосом спросил: «Что происходит, что случилось, Мина Игоревна? Что КГБ, где КГБ? Почему?». Мина на эти вопросы не отвечала, показывая широким жестом, что «вот КГБ, здесь КГБ, повсюду КГБ». После этого она будничным голосом сказала: «Скоро уйду, Борис, не волнуйтесь? Сит даун». Жена его, неловко держа орущего ребенка одной рукой, другой рукой, держа выпрыгивающую на пол трубку, безуспешно пыталась позвонить по телефону.
С этого началась история Мины Мазепы в Иерусалиме. Через некоторое время после стационарного лечения ей было рекомендовано заняться физическим трудом, «больше ходите на свежем воздухе, поднимайтесь по лестницам, спускайтесь вниз, и будете вы, дорогая, красивая и молодая». Так сказал ей под ее манерные вздохи, «ох, доктор, что вы такое говорите!? Вообще», благообразного вида с бородкой и пенсне чеховского облика врач, который в Ленинграде работал в больнице на Пряжке, что на Мойке, знаете? Мазепа послушалась совета опытного человека, пошла работать на почту и восстановилась почти полностью.
Эрлих безошибочно достал «Божественную комедию» с полки и протянул книгу покупательнице. «С Дневниками Берии» я не уверен, что еще есть экземпляры, но поищем, был большой спрос на них, Шура, сделай милость, посмотри там внизу», Йоав был спокоен и невозмутим. Равив, наглый и хитрый, как и прежде, смотрел в сторону от этого всего, играл постороннего, которым не был ни с какого боку.
Книгу «Дневники Берии» Шура не нашел, потому что она была очень популярна и весь привезенный тираж в яркой мягкой обложке люди расхватали за два дня. Безо всякой рекламы, информация из уст в уста, как говорится, новость распространилась среди людей и эти дневники были проданы на ура. В ней в книге было все то, что так привлекает читателей всех возрастов, жизнь людей во власти без ограничений и границ, лихой все дозволенный секс, деньги, деньги, слава, бриллианты, золото, предательство, опять секс. Автором «Дневников» был невозращенец, бывший типичный сотрудник «конторы», рослый красавец, соблазнитель, член союза кинематографистов, надменный модник, ценитель прекрасного, которого очень многие в Москве знали. Ему завидовали, им восхищались, о нем, по слухам, вздыхали артистки кино и балерины Большого и веселые девушки из мюзик-холла. Написаны дневники всесильного и могущественного наркома были сильно, со знанием дела, со вкусом и с подробным и полным владением запретной в СССР темой страсти и любви к женскому телу. Понятно, что успех книги у, так называемого, «русского» читателя, был огромный.
Шура поднял голову вверх от нижних полок и отрицательно покачал, покрасневшим от усилия лицом. «Нет Дневников этого человека, Мина Игоревна, если зайдете во вторник, то возможно подвезут еще, не обещаю, но возможно, а сейчас просто нет, простите», — убедительным тоном сказал женщине Эрлих. Он был безукоризненно вежлив с людьми, научился. Вежливость, как он мог в этом не раз убедиться, помогала ему не только на работе, но и в жизни, да, и, вообще. О чем тут говорить?!
— Поняла вас, товарищ Эрлих. Как говорили на нашей кафедре, отрицательный ответ не менее ценен, чем положительный. — Мина взглянула на Равива с некоторой тревогой изучающий фотографический взгляд и перевела свои ярко оранжевого цвета глаза на Шуру. — Сколько за Данте просите? Я за равновесие во всем, это мой принцип, вот и здесь, уравновешиваю согласно интересам, Данте и Берия, вполне соответствуют… Флорентиец, мегрел, все для меня равны. А газет я не читаю, можно было бы и самим понять, газету читать себя не уважать. Между прочим, Данте эту Комедию 15 лет писал… Надо мне идти уже, день короткий, засиделась у вас в тепле Мина Мазепа, — женщина вздохнула, привычно проверила наличие ножа (того самого, из ее утреннего прошлогоднего бегства к соседям) в боковом кармане сумки, поднялась с блаженного отдыха на ноги, натянула дождевик на голову и, сложив книгу к письмам, быстрым шагом ушла под дождь и в дождь по Шамай вверх, только ее и видели, увозя за собой письма и их содержимое. В те времена все писали письма друг другу.
Все идут вниз по Шамай, а вот Мине нужно вверх, все время прямо. Полицейский на мотороллере, притормозил возле женщины, восточный джентльмен, видно старый знакомый. Он предложил Мине свой зонт. Она ему что-то ответила на ходу, покачала головой и продолжила свой путь наверх, шагая почти бодрым шагом заядлой туристки. У нее было полное несогласие и неприятие окружающей среды. Мина не уставала от работы, которая ее успокаивала и утешала. Нож свой любимый, окуная в тарелку с водой, она точила ежедневно перед сном, уже лезвие до половины сточила, оселок даже выгнулся от работы.
— Вот это да, — сказал Равив. Он напрасно пытался понять Мину Игоревну, ему трудно было это сделать, при всей его сатанинской прозорливости, памяти и сообразительности. Все было при нем, и внешнее уродство тоже. Не уродство, конечно, это неверное определение, а отсутствие привлекательности, присутствие снулости какой-то в его облике. Но взгляд его небольших глаз был проникающий и острый.
— Данте и Берия совсем не сопоставимые фигуры, как можно, она не права, эта Мина Игоревна, — подумал вслух Шура. На улице было темновато для 11 утра, хотя и февраль, дождь, ветер. Но электрическую печку для обогрева не зажигали, Эрлих не разрешал. Потому что книги, газеты, бумага, вспыхнет все мгновенно, так что будем греться. Кондиционеры уже были несколько лет, но они были дороги и еще не так популярны. Накаленные алые спирали на никелевом фоне, сопровождали иерусалимскую зиму. А сейчас, напомним, была типичная зима столицы.
— Все можно, кроме того, что нельзя. И почему несопоставимые, разница в эпохе есть, а так, она права, Мина Игоревна, дорогая, — сказал Эрлих уютным голосом, не отрываясь от кассы, квитанций и исписанных от руки листов бумаги.
— Наделает она еще делов, ох-хо-хо, попомните Равива, мне тоже надо идти. Могу сказать, что я ведь многое узнаю по глазам. Посмотрю в зрачки и узнаю про человека очень многое, почти все. Гонорара мне, господин Эрлих, за мою статью не надо, у меня все есть, как известно, вам спасибо, хотя вы мне все равно не доверяете и подозреваете неизвестно в чем, я это знаю наверняка, — он был невыносим этот Равив. Только выдержка Йоава выравнивала ситуацию с ним.
Опять с шумом открылась та дверь, что со стороны Профсоюзной и в магазин почти вбежала с дождем на плечах покупательница.
— Сейчас спросит про «Дневники Берии», — подумал Шура. Он угадал. Голос у женщины был молодой, взволнованный и высокий из-за бега по улицам в такую непогоду.
— Дневников нет, они распроданы, — в ответе Эрлиха появились первые признаки раздражения. «Ой, как жалко», — всплеснула руками, женщина, обрызгав пространство вокруг себя дождевой водой с рукавов белого длиннополого плаща с погончиками. «Специально в центр за этим ехала. Есть еще вопрос к вам», — она обращалась к Эрлиху, безошибочно определив в нем хозяина.
Равив, который уже поднялся уходить, застыл в своей обычной позе уверенного директора если не вселенной, но руководителем небольшого прекрасно развитого, процветающего микрорайона. Что-то его остановило, уж не очередная ли любительница натурализма и эротики, а? Подтверждений этому знаменательному факту не было. Он очень заботился о своем здоровье, думая много о нем регулярно. Даже дышать он старался правильно, как учат на малонаселенных островах востока. «За мной будущее», говорил его внешний вид победителя всех. Насыщенный запах дорогого мужского одеколона, витавший вокруг него, придавал образу Равива некую ауру хмельного гуляния где-нибудь в Гаграх или, как минимум, в вагоне-ресторане скорого поезда Москва Ставрополь.
Женщина, не споткнувшись на отказе, продолжила свой звонкий монолог: «В таком случае, одна надежда на вас, я ищу восьмой номер журнала «Время и мы», за 1976 год. Он есть у вас?». Этот вопрос не застал Эрлиха врасплох. Он без удивления кивнул ей, что, да, есть такой. «Шура, возьми, пожалуйста, внизу на полке из комплекта», раздражение его не прошло, если судить по тону. «Хороший номер, замечательные материалы напечатаны, молодец редактор, Москва, все Москва матушка», — подал свой голос с сильными баритональными гласными Равив, которого никто не спрашивал ни о чем. Равив был переполнен жизненной силой, которая захлестывала этого человека и мешала нравиться ему другим людям. Он очень хотел быть любимым, популярным, но у него это не получалось. Вопрос, почему так? — терзал его. А ответ был совсем рядом, совсем рядом. Он был нескромный, некрасивый и излишне заряженный на жизнь человек. Так тоже нельзя, конечно.
Лишь изредка он пытался клокочущий поток своей энергии обуздать, пригасить, но получалось у него это слабо. Равив плохо знал себя и поступал по наитию, что было чревато ошибками, которые он сам ошибками не считал.
Женщина взяла журнал из руки Шуры и стала нервно его листать. «Вы подарили мне праздник, господа-товарищи, какие имена, какая поэзия, какая проза, просто невероятно», взволнованно сказала она.
— Москва, вторая литература, блистательный Зиновий Зиник там и его друзья Айзенберг, Иоффе и ко всему великолепный европеец Юлий Борисович Марголин, вы правы, уважаемая, праздник. Прошел этот номер не замеченным, к сожалению, а есть эмигрантская интереснейшая и очень сильная литература, они там в Москве такого не ждали уровня, — Равив вещал с важным видом со знанием дела, все его слушали, даже дама поклонница московской школы. Никто ему не возражал, никто не спорил.
Дождь снаружи усилился, хотя, казалось бы, усиливаться больше уже невозможно. Откуда-то с юга из района Бейт Лехема, Вифлеема если по-русски, прикатил на огромной колеснице гром, взрыв которого прямо над головами, заставил всех вздрогнуть от неожиданности и силы. «Гневается начальник наверху», будничным тоном сказал Эрлих. По Профсоюзной проехал с шумом пикап с товаром для хозяйственной лавки, пробив на мгновение полутьму, царившую в магазине, мощным светом фар насквозь и высветив густую тьму дальних углов. Эрлих поднялся и, очень кстати, включил большой свет.
— Что же, все они не здесь живут? — подозрительно спросил Эрлих.
— Иоффе, здесь живет, житель Французской горки, первый дом справа, 7 этаж, религиозен, суров, подозрителен, талантлив, очень умен. Преподает математику. Скептичен. Наивен, как многие поэты. Зиник тоже жил здесь, уехал в Лондон, где устроился в Русскую службу ББС, хорошо знает иврит еще с Москвы, между прочим, Айзенберг Михаил живет все там же, в Москве у Курского вокзала, они все талантливые красавцы, верьте мне, я фанатичный поклонник московской школы. А Юлий Борисович Марголин умер, к несчастью, в Тель-Авиве несколько лет назад. Адреса его я не знаю, жива вдова его. Невероятная судьба, блистательный мужественный человек, недооцененный писатель, описал жизнь в лагерях Советской России задолго до Исаича и других обличителей, здесь он жил на отшибе, если я правильно понимаю, — рассказ Равива, который буквально захлебывался от своих знаний, про героев второй литературы был верным, хотя и недостаточным. Выступал он в магазине перед тремя слушателями, как на номенклатурном конгрессе, был одновременно забавен, важен.
— Рассказываете, как будто знакомы со всеми много лет. Потрясающе, как вас звать? Равив, я запомню. Такие подробности, можно докторскую писать о Второй литературе в университете, — восторженно выговорила женщина. Она была привлекательна, можно сказать хороша собой даже, несмотря на преувеличенные восторги и неуместные охи и ахи. Возраст ее был непонятен, но не больше 30-32, не больше. Столичная дама.
— Они в Москве, наверное, потрясены, испуганы. Конкуренты и предатели родины лучше их, много талантливее, обходят их без напряжения на повороте, им трудно согласиться, — без улыбки произнес Эрлих, глядя на женщину все не устававшую восхищаться действительностью. Дама извлекла очки из футляра с батистовой тряпочкой для чистки стекол внутри, надела их, украсила лицо и резко усилила зрение, чтобы лучше видеть Равива, кого же еще?
— Конечно, они не смирятся с ситуацией никогда. И что бы ни говорила вдова Галича, что он умер от несчастного случая, это не так, они ему не простили отступничества и не простят. Он же их, номенклатура, сценарии, концерты, поездки, дорогие вещи, деньги и вдруг… нате вам… враг народа, энтээсовец, приговорили, не простили, конечно. Два месяца прошло, а уже забыто, проехали мимо. Они никогда не прощают, — нервно наговорила дама себе лет на 12 антисоветских лет срока. Но она говорила все это в Иерусалиме на недоступной советским органам и законам земле.
В декабре 1977 года лишенный советского гражданства Галич Александр Аркадьевич (Аронович), красавец, талант, драматург, умер в своей квартире в Париже от удара током, пытаясь подключить антенну к новенькой стереосистеме фирмы Грюндиг. Официальная версия смерти — несчастный случай.
Друзья поэта рассказывали, что Галич прекрасно разбирался в электротехнике и всегда все электроприборы и даже телевизоры чинил сам.
— С вами сложно не согласиться, уважаемая, но доказательств вашей версии, то есть убийства его нет, ничего не поделаешь, — Шура не знал почему он это сказал, он был недоволен собой, но сказал, балабол. Тогда в то время он был таким, из песни слова не выкинешь. Это так и осталось его личными словами, без которых он вполне мог и обойтись. Позже Шура объяснял эти слова юношеским пустозвонством, непременным желанием сказать свое слово, ему было стыдно за напрасную глупую болтовню, он учился на своих ошибках, как учатся и другие люди, коих много на самом деле. Шура за них не в ответе, ему за себя бы ответить, хотя бы. И почему забыт Ленинград, в этом панегирике второй литературы? Где Рейн, где Аронзон, где Соснора, где все другие ни на кого непохожие? Где Вольф, где Грачев, где Ширали и где Кривулин, в конце концов? Шура не начинал спора, который был бессмыслен и бесцелен здесь. С кем спорить? С Равивом? Западло это, как говорили у него во дворе на Шкапина в Ленинграде, с ним спорить, западло.
— У вас здесь курят? — спросила женщина. Не дожидаясь ответа, она медленно и почти задумчиво достала из сумочки пачку «кента» и подожгла сигарету сочно щелкнув зажигалкой. Она пролистала журнал, нашла нужную страницу и явно перебрав с громкостью, с выражением школьной старосты звонким голосом прочла: «Все, что я видел там, наполнило меня ужасом и отвращением на всю жизнь. Каждый, кто был там и видел то, что я видел, поймет меня. Борьба с рабовладельческим, террористическим и бесчеловечным режимом, который там существует, составляет первую обязанность каждого честного человека во всем мире».
Так она прочла. «Это написал Юлий Борисович Марголин, выпускник Берлинского университета, доктор философии. В августе 39-го он приехал из Палестины проведать родителей в Пинск и очутился на войне. Он оказался в советской зоне, был арестован, как (СОЭ социально-опасный элемент), и получил 5 лет лагерей. Отбывал наказание в районе Котласа. Его мать погибла в пинском гетто. Освободился после войны, как польский гражданин и счастливо вернулся в Тель-Авив в сентябре 1946 года на теплоходе «Гелиополис». Написал книгу воспоминаний «Путешествие в страну ЗЭКа». Достойно и бесстрашно вел себя в качестве свидетеля обвинения на процессе в Париже против режима коммунистов в Москве. Отношение к нему в Израиле местной интеллектуальной и писательской элиты было осторожным и подозрительным, был очень одинок, как и полагается настоящему таланту, вот».
— Помнит все, как будто вычислительная машина в голове ее, одета не модно, привлекательна, темпераментна, у нее просто рецидив ненависти к Советам, — сформулировал свое удивление Шура.
Эрлих, кажется тоже удивился речам этой дамы. Он подкрутил рычажок радио, прозвучал голос диктора Канера: «Коль Исраэль из Иерусалима. 11 часов дня. Передаем произведения Антонио Вивальди. Времена года. Исполняет симфонический оркестр Израильского радио». Тревожная музыка барокко начала 18-го века идеально подошла к бешеному шуму дождя и бурных потоков воды на улице Профсоюзной, на улице Шамай, да, и, вообще, повсюду в городе, даже в отдаленном Неве Яакове. Такое случается в Иерусалиме. Редко, но случается.
— Сколько с меня? — будничным тоном спросила женщина, которая только что так страстно выступала, обличая, ругая, восхваляя. И на тебе, «сколько с меня», как будто из нее выпустили за мгновение нервы, волнение, жизнь. Не иначе, подменили ее, а?
Равив тоже сменил тон. Он говорил негромко и как бы не обязательно, без улыбок и сарказма. Голосом взрослого лектора общества «Знание». «Я хочу напомнить, что в конце 40-х годов в Израиле шумно и публично обсуждали вопрос о названии центральных улиц больших еврейских городов именем советского представителя в ООН Андрея Громыко. Он произносил пламенные речи с трибуны ООН в пользу создания независимого еврейского государства». Равив вздохнул, он был на самом деле косноязычен, и уставал говорить речи, что любил делать больше всего.
— Что же случилось? — спросила его дама, зачарованная речью Равива. Он нравился женщинам, надо отметить, наверное, из-за своей наглой уверенности и безапелляционности. Из-за чего же еще? Уж не из-за красоты, хотя никто не знает об этом ничего, женская душа загадочна и не изведана. Мимолетный взгляд Эрлиха на Равива можно назвать как любознательным, так и саркастическим, смотря как оценивать и понимать этого человека. Руки у Йоава были аккуратно вымыты, ухожены, развиты, выразительны. Они, руки Йоава, выдавали в нем такого многогранного человека, каковым он и являлся. Эрлих, волевой, сильный, независимый, без вредных привычек мужчина, достаточно самостоятельный, чтобы не спорить о пустяках с кем ни попадя.
— Ничего особенного, просто изменилось отношение Хозяина к Израилю, а вместе с этим и отношение его к евреям. А дальше вы все сами знаете, сударыня, все довольно просто устроено в этом мире, — Равив был снисходителен к даме, но это сегодня, только сегодня он позволил себе на волне успеха и удачи.
Он, Равив, хотел сказать, что фамилии почти всех героев Второй литературы подозрительны, вызывают сомнения у читателя и так далее. Почему они все, иначе говоря, Шапиры, а? Литература ведь русская? — хотел спросить он женщину, но не спросил и правильно сделал. Его могли сильно избить здесь в Жидовии за это, тогда это было так, во всяком случае. И потом некрасиво это, рассуждения подлецов, нет?
Резкий короткий звук, упавшего металлического предмета на каменный плиточный пол, на фоне дробного шума сумасшедшего дождя на улице, заставил всех в магазине вздрогнуть. Равив нагнулся и быстро поднял с пола тяжелый страшный нож, называемый еще «выкидухой», опаснейший для чужой жизни предмет. «Вот ношу для самообороны, на всякий случай, мало ли что», пробормотал он. Автоматический нож этот подходил ему, как обношенный, дорогой, штучный с рантом ботинок, не теряющий со временем ни блеска, ни новизны, ни удобства, скажем, английский вечный не снашиваемый, знаменитой марки броги или даже той самой фирмы баркер. Впервые Равив выглядел не то, чтобы неуверенным, но оправдывающимся, невнятно поясняющим что-то о себе малоприятное и никак не связанное с его привычным образом.
Одновременно Равив испуганно схватился за правое колено. У него был еще один нож, прикрепленный к правой голени клейкой багажной лентой. Про этот нож он не рассказал бы никому даже под пыткой, отчего-то стыдясь своей страсти к ножам всех видов. Даже острейшие сапожные ножи, сделанные из пилы ножовки замызганным умельцем, с ручкой, обмотанной черной изоляционной лентой, приводили его в неподдельный восторг. А за бухарский нож пичак со сверкающей молнией на клинке, с узорной ручкой из кости, он отдал соседу по дому, ювелиру Акирову, не торгуясь, 500 лир, да кто же считает траты на страсть. Равив, бодрый, громоздкий и энергичный мужчина, любил ножи даже больше футбола, больше своих будущих сценариев, больше карьеры в науке, профкоме, где нет… Он был человек суеверный с сумасшедшей привязанностью к ножам, тесакам, кинжалам. Наверное, что-то из детства повлияло на него, точнее не определить. А нож американской фирмы Летерман ему просто часто снился почему-то возле голой бежевого тона девушки с лишними килограммами на бедрах и ягодицах, что никак не влияло никак на ее красоту и привлекательность.
Женщина с уже произнесенными вслух в магазине пламенными речами, будто бы забыв обо всем, что говорила и что слышала, буднично собиралась уйти с желанной и негаданной покупкой. Она протянула ассигнацию Эрлиху, который отсчитал ей сдачу. От пакета она отказалась, сказав, «спрячу от непогоды у сердца». Журнал с любимыми ей поэтами и писателями, вложенный в газету, она положила себе на грудь и с победным видом застегнула наглухо до подбородка молнию куртки. Кажется, она уже позабыла что и почему говорила с таким ярким порывом несколько минут назад. Такое было ее свойство памяти и всего богатого на чувства организма. «Если я кого не упомянула, не судите меня строго, я женщина простая, простите», — она наклонила голову навстречу непогоде, она была дамским парикмахером очень популярным. Но вот с писателями и поэтами у нее сложились большие отношения, не иначе как кто-то ее попутал, бес, конечно, кто же еще?
Женщина бодро толкнула дверь в сторону и быстро, даже весело, шагнула под дождь, не уступая его холодной свежей силе. Профсоюзная улица, мощеная иерусалимским бежевым, потемневшем от дождя, камнем, выглядела неуютной, тесной и опасной. Люди шли наперекор погоде, держась поближе к стенам домов, что спасало их от мокрого ветра. Эрлих хотел женщине что-то сказать напоследок, но просто не успел среагировать на мгновенную перемену, произошедшую в ней. Относительно выпавшего у Равива ножа, Йоав ничего сказать не мог, потому что сам с трепетом относился у любому виду оружия. У него тоже был этот оружейный сдвиг в сознании, назовем этот так. Дома у него хранилось в платяном шкафу несколько потрясающих предметов. В частности, австрийский глок, историю появления которого у Эрлиха, хозяин никогда не рассказывал даже самому себе. Скажем лишь, что он стал обладателем этой единицы оружия 19 октября 1973 года на египетском берегу Суэцкого канала. Все произошло случайно. Зашел в дом фаллаха в брошенной деревне, и на столе увидел совершенно новый глок, ну, и взял его себе, потому что устоять перед соблазном было невозможно ему.
Мария Васильевна, женщина самостоятельная и решительная в жизни, которую объехать Эрлиху было невозможно ни в коем разу, ревновала мужа к этой штуке, к ее совершенному внешнему виду и содержанию. «У-у немчура, проклятый, глаза бы мои тебя не видели», шипела она и с грохотом задвигала ящик в шкафу, где Йоав бережно хранил пистолет, завернутый в батистовый белоснежный платок. Но не выбрасывала, боялась реакции Эрлиха, гнев которого мог быть бесконтрольным. Однажды Маша наблюдала мужа в этом состоянии и этого было ей достаточно. Запомнила накрепко. «Не дай Б-г, не дай Б-г», тихо повторяла эта красивая эмансипированная женщина.
— Жить нужно для себя, такова моя установке, — произнес этот Равив, который все не уходил и не уходил, привычно много говорил. — Я ножи, простите, нож свой, упавший, ношу для самообороны, привычка еще из Союза, умею обращаться со шпаной, знаю секреты. Я им живым не дамся, сукам, нанесу непоправимый урон.
Он не объяснял кому им он живым не дастся, изрядно он всем надоел, этот Равив, который все время пытался кого-то перекричать. Так всем казалось даже когда он говорил негромко. «Вытягивает из людей энергию, ушел бы наконец, зануда», — ну не нравился этот Равив Шуре, что поделать. Дверь с Профсоюзной, все никак не застывала на месте. Дверь эта раскрылась и в магазин зашла Ора. На голове у нее был капюшон, глаза зеленые, кошачьи, продолговатые, в руках большой, окрашенный в мокрый красный цвет, газетный кулек с желто-алой крупной и крепкотелой клубникой. Февраль, с ума сойти, ливень, молнии и тревожный гром среди бела дня из-под Вифлеема, клубника и сверкающие глаза влюбленной женщины в каком-то серого цвета, заношенном капюшоне, который очень шел ей. Все абсолютно было ей к лицу. «Здравствуйте», — голос ее был очень лично окрашенный, женский, выразительный, сейчас неуверенный. Голову почти любому мужчине очень легко потерять от этих таинственных продолговатых глаз, округлого овала скул, от голоса, от медленного поворота узких плеч, да, чего там рассказывать, когда от всего ее головокружительного вида можно было растеряться и совершить все что угодно.
Равив споткнулся на своих словах, по-стариковски закашлялся, «я человек доброж… кхе-кхе», нагнулся, резко выпрямился, покраснел, как сваренный рак, и застыл. Эрлих, который мог собраться и заметить деталь в любой самой сложной ситуации, спокойно выдал комментарий к приходу девушки, воздерживаясь от более резких оценок: «Вид у вас, Авиель, такой яркий, что заставляет меня задуматься о правоте известных слов о любви и ее проявлениях», — Эрлих перегнулся через стол, с интересом глядя на Шуру. Улыбка или намек на нее не украсили его аскетичное выбритое лицо с глубокими складками у углов рта, он был трагически собран.
Шура выглядел, как человек столкнувшийся с чем-то необъяснимым словами, излишним и незаслуженно чуждым. Ора держала себя в руках, откусывая от крепких больших ягод осторожно и немного, глядя на Шуру исподлобья, и пугая своего избранника острой линией счастья у висков и глаз. Любовь повлияла на их лица, сокрушительно.
Ни одной мысли не появилось в голове Шуры Симховича, ничто не украсило его существование. Только вот мысль о том, как замечательно, что она пришла сама, смотрит на него исподлобья своими зелеными глазами и взгляд этот выражает все ее чувства и желания, прилетела из ниоткуда и расцвела роскошным бесценным букетом. Равив очнулся, подобрал щеки, подтянул живот и прищурив глаза, решительным голосом спросил у Оры, «госпожа прекрасная, не хотите ли сходить на отбор песни для Евровидения со мной, в Биньяней хаума в воскресенье, есть билеты? Ажиотаж невероятный вокруг». Его иврит был безошибочен, хотя и грубоват, присутствовал неистребимый русский акцент. Такое обращение, как слышал Шура прежде, покоряет женщин сразу. Шура посмотрел на этого щекастого энергичного парня, который на ходу резал подметки буквально, раздраженно, как на помеху на дороге, как смотрят на назойливого безродного брехливого пса у входа, но способность обсуждать, прогонять, отвечать что-либо этому болвану у него отсутствовала сейчас, ему было не до этого.
Ответ же Оры на заманчивое предложение был решителен и отрицателен.
— Вы что, я с другим пойду, я занята для вас, — голос ее звучал надменно и даже презрительно. Как эти совсем девчонки умеют быстро и холодно отшивать прилипчивых приставал, кто научил? Врожденное. Ее слова, на первый взгляд, никак не повлияли на Равива, он по-прежнему демонстрировал заинтересованность, передумав уходить на этот момент.
— Выглядишь, Шура, не слишком важно, подтянись и выдохни, все славно у тебя, — негромко сказал по-русски от своего места у кассы Эрлих. Он пробурчал себе под нос вдогонку, «люди верно говорят, совсем дураком тебя любовь сделала и выглядишь глупцом, держись парень, все путем».
Справедливости ради стоит добавить, что и Ора, разумная, самостоятельная девушка совершенно не склонная к любовным авантюрам, хотя ничего нельзя знать про людей наверняка, тоже выглядела растерянной, да, и чего греха таить, не шибко внешне сейчас умной. Мы говорим здесь о том, как выглядели эти молодые люди внешне. Внутри себя они были оба ого какими крепкими, стальными просто. А в этом оба выдали слабину, да, и слава Б-гу, что так. Стояли они и смотрели друг на друга, Шура и Ора, и, казалось, ничего им больше и не надо. «Да, никто не знает, что такое любовь и что она делает с людьми», глядя в рукопись актуальной политической статьи для своей газеты, подумал Йоав.
Ни Эрлих и ни даже Равив, который кажется ничего не стеснялся, не смотрели на эту пару молодых, было неловко им. Пасмурный темный день этот без единого просвета все длился, по календарю он считался зимним и коротким, и к тому же пятничным, а все продолжался. Молния расколола низкое, движущееся безостановочно небо, пронзила, вспыхнувшим опасным светом центральную часть Иерусалима и воткнулась в размякшую от воды до болота землю возле входа в парк Независимости с распухшими от влаги деревьями и исчезла. Дождь как шел, так и продолжал хлестать наотмашь.
Жутковато блеснула чрезмерным светом в отодвигаемой двери на Профсоюзную магазинная в сто ватт лампа под потолком и в пространство перед кассиром Эрлихом протиснулись два новых любителя русских книг. Или просто поговорить по-русски? Но такого вида джентльмены, вообще, не любят болтать попусту. «Добрый день, у вас есть учебники?», — спросил без улыбки тот, что постарше и покрупнее. Это был громоздкий человек лет 35-ти, с хваткими руками, небольшими острыми глазами, аккуратный, сутуловатый, гладколицый и со странной, какой-то скользящей необычной походкой. Если судить по всему, то он как бы говорил всем окружающим, «я никому ничего не должен, а про вас неизвестно». На нем была горчичного цвета куртка и такого же цвета вольные удобные шаровары от тренинга.
Второй персонаж был помельче, но с белым резким правильным лицом, с горящими большими, полными любопытства глазами и тяжелым простуженным дыханием. Очень плотно, но как-то неряшливо сложенный, что случается с людьми, запустившими себя или больными, из бывших спортсменов, отошедших от занятий и соревнований. Выглядел он как человек, который не знает и не хочет ничем заниматься, только, скажем так, куролесить. От него 50-летнего, от его не прибранных черных волос, от движений тела и рук, исходил дух скандала, несчастья.
— А что вас интересует, господа? — корректно спросил Эрлих, он умел разговаривать с такими людьми.
Сутуловатый проехал по нему своими неопределенного цвета глазами, будто бы оценивая ближайшего противника в бою, и негромко сказал, «нужна книжка от 60-го года Константина Васильевича Градополова «Тренировка боксера». Есть у вас такая?». На улице опять громыхнуло, стремительно мелькнула по стеклу желто-синяя молния, дождь не думал затихать.
— Одер гор одер гор ныт, — прокомментировал псевдо-энциклопедист Равив. Сутуловатый живо обернулся к нему с вопросом, «знаете идиш?». «Да, из дома знаю его, мой родной язык», гордо заявил Равив. «Если в переводе на русский, значит, или все или ничего, правда!?» — сутуловатый оживился, он обращался, казалось, ко всем присутствовавшим в магазине. Не все его поняли, например, Эрлих, но Ора неожиданно в переводе с идиша не нуждалась, диалоги мамы и папы обогатили ее образование этим германским диалектом, этим ласково звучащим и уже уходящим, в неизвестное неразгаданное прошлое, языком европейских евреев. «Это вы про погоду, конечно. Согласен с вами, привыкнуть к такому очень трудно», — доверительно и почти оживленно поделился сутуловатый мужчина, имея ввиду темную штормовую десятибалльную непогоду, не обращаясь ни к кому конкретно. Равив пожал своими толстыми разновысокими плечами, что и, правда, трудно привыкнуть к таким невероятным капризам Средиземноморья так похожими на огромный катаклизм.
— Там в углу за ящиком есть стопка книг, поглядите, там она может быть, — прервал разговор Эрлих. Он показал сутулому, где можно поискать эту самую «Тренировку боксера». — Но если честно, то шансов что-то найти очень мало, книга специфическая.
Человек, который пришел с сутуловатым вместе, выглядел из той породы людей, которые знают, чего хотят в жизни и от жизни, но мощные препятствия и не менее мощные помехи мешают им добиться во всем этом успеха. Уж не безумие ли?
Сутуловатый сделал шаг и наклонился к шкафчику, напоминавшему кухонный. За шкафчиком был угол, образованный несущей бетонной балкой и наличником от бывшей здесь когда-то двери, которая вела, теперь это было совсем непонятно, неизвестно куда. Внушительная стопка книг на заботливо выложенной на полу ежедневной газете ожидала заинтересованного покупателя. Сутулый наклонился и, тяжело дыша, начал перебирать учебники, словари, кулинарные книги 30-40-летней давности издательства общества «Знание». Через минут 5-6 он пробурчал довольным голосом, «есть, нашел» и с облегчением, с красным расплывшемся в улыбке лицом, разогнулся. «А я вам говорил, Мотл Иделевич, что здесь все есть, все присутствует в наличии», торжествующе воскликнул человек, который пришел с сутуловатым. У него был московский растянутый интеллигентный говор, что, Шура, конечно, сразу отметил. Не чужой, но и не свой, решил он про патлатого.
На вопрос сутулого «сколько с меня?» Эрлих махнул рукой, что так берите, без денег, сделайте одолжение. «Матвей, а ты посмотри на этого юношу, хорошие данные и суставы крепкие, взгляни, а», попросил приятель сутулого неожиданно в тихом пространстве, украшенном дождем снаружи. Мотл Иделевич, которого москвич называл то Матвеем, то иначе, повернулся к Шуре, внимательно осмотрел его, как цыгане осматривают коня на ярмарке, с головы до ног и спросил парня, «прежде занимался, боксировал?». Тон его был деловой и небрежный одновременно. Шуре все это очень не нравилось, и он нехотя ответил, что нет, никогда. «Так вы, простите, меня, что встреваю, случайно не тренер олимпийской сборной Израиля по боксу зэмээс Матвей Ильич Софер?». «Так коуча звали в Союзе, а здесь он вернул себе имя, полученное от родителей при рождении», поторопился разъяснить путаницу с именами спутник сутуловатого. Матвей Софер жил и работал в далекой украинской провинции, выигрывал во втором среднем весе титулы в Союзе, был вторым в Европе, но по-настоящему нашел он себя в тренерском деле, да, еще в Израиле, где и бокса-то не было до приезда Мотла Софера. Мотла Иделевича, как было написано в его метрике и в разрешении на выезд на ПМЖ в Иерусалим.
— Мы занимаемся четыре раза в неделю в Доме молодежи в Катамоне, последняя остановка четвертого автобуса, с 7 до 9-ти. Приходи в понедельник к половине седьмого, — Софер был конкретен, интереса особого не демонстрировал, говорил тихо и веско. Он очень верил, что в один прекрасный день встретит мальчика с гениальными данными, который станет великим, непобедимым бойцом. Где и как он встретит будущего чемпиона Софер не знал. Сам он был боксером очень хорошим, умным, опасным, все умеющим. Софер считал безоговорочным гением бокса Мохамеда Али, о котором выше уже было рассказано и еще одного русского парня, его ровесника, с которым он однажды дрался и достойно проиграл ему по очкам. Парень этот был великолепен, гибок, хитер, бил с двух рук когда хотел и как хотел, бои свои строил на ошибках соперника, который очень старался попасть в этого неуловимого хотя и несколько медлительного парня и в результате падал на настил от непонятно откуда настигшего его очень быстрого, похожего на электрический разряд, шокового удара. Он был невероятен на самом деле этот лихой пацан, танцор, гуляка и не злодей совсем. Ему было очень удобно существовать на ринге, так это выглядело со стороны. Матвей Софер дрался в другой манере, он был закрыт, не склонен к авантюрам, но был убедителен и очень опасен в бою. Но тот, подмосковный гений, которому Софер подсознательно хотел подражать был все-таки лучше, естественнее в бою что ли. С режимом он был не в ладах, что влияло на его судьбу. А так он был очень веселый молодой мужчина, совершенно не злопамятный.
По слухам, однажды в Одинцово на открытой веранде пивбара он, вскинув свою руку от избытка талант и пива поймал на лету воробья. Потом он выпустил воробушка, осторожно освободив его из своей ударной правой кисти и подув на него. Птичка встряхнулась, вернулась в состояние полета и улетела на прощанье. «Улетел жид, тоже свободу любит, поди ж ты какой», прокомментировал улет воробья один из сидевших с боксером за одним столом. Все присутствующие еще находились под впечатлением поимки птицы. Реакция на слова отсутствовала, ну мало чего может ляпнуть парень, который часто пропускал прямые в голову, а также крюки и двойки-тройки. Да и потом он правду сказал, если говорить начистоту, нет!? «Ты так, Толик, не говори больше никогда, не обижай людей, можно пострадать», глядя в пол попросил русский средневес. Вот, как минимум, такого безупречного бойца, смешливого борца за справедливость, несомненного гения, хотел подготовить Мотл Софер в Иерусалиме. Он протянул свою руку Шуре и тот пожал ее своей рукой, признавая в нем учителя. «Меня звать Матвей Ильич, так называй», рука у него была с широким запястьем, с толстыми венами и торчащими наружу сухожилиями, а кисть миниатюрная. Можно было напугаться такого сочетания с непривычки.
— Здесь единственная возможность для прогресса и медалей в Москве на Олимпиаде — это спортрота в армии, как в Союзе. Денег нужно на это немного, бюджет в минобороны огромный, тренеры есть, делов-то, а!? Ведь могут помочь. Мы с этим планом вышли на министра, пробились к Эйзеру, по фамилии Вейцман, министру обороны, лихому летчику, отчаянному герою. Он проглядел бумагу, прочел все, хмыкнул и отмахнулся, мол, кому это все нужно, парни, вы что?! Так и осталось все смешным прожектом безумных русских, — поведал приятель Софера, полный неподдельного интереса к событиям чужой жизни.
Дружок Софера был доброжелателен, глаза его сверкали, он был открыт к общению и все равно почему-то полон каких-то розовых непонятных надежд. «Я работаю в университете на русской кафедре, приходите молодой человек учиться, сделаете заодно докторат по неподцензурной русской литературе, большие перспективы, меня звать просто, Зеэв, Зеэв Фройнд, жду вас с нетерпением», — вот у него кисть могла сложиться в кулак размером с дыньку. «Я когда-то был чемпионом Москвы по юношам в полутяжелом весе, давно это было, еще при Сталине, да, а Матвею Ильичу помогаю на добровольных началах». Софер положил конец его сентиментальным рассказам о прошлом, кивнув на дверь и выйдя под дождь из магазина, как ныряют под канаты ринга перед боем опытные бойцы. Зеэв производил впечатление запойного или страдающего душевной болезнью, или того и другого вместе в одном человеке. Сочетание опасное, если подумать.
Зеэв вышел следом за ведущим, по дороге к выходу ощупав Ору своим горящим взглядом буквально до изнанки, до позвоночника до тазобедренных суставов и копчика. Чего еще можно ждать от больного и запойного одинокого мужчины в возрасте под 50, что? Выше стройки на Сионской площади вдоль покрашенного серой краской забора был продолговатый кусок промокшей в глубину земли, которая свежо пахла желанной сыростью. Софер быстро дошел до своего «жука» салатного цвета, отпер дверцу водителя и резко сказал отставшему от него метров на семь Зеэву, «давай быстрее, Вова, пока мы штраф за парковку не словили, и чего ты там разболтался про Эйзера и его отказ нам, а!? Ты чего, все выкладываешь первому встречному, как баба на рынке, последний раз тебе говорю, запомни, тормози». Он нагнулся и влез в салон, плечи мешали ему сесть. Наконец, он победил тесное пространство, открыл вторую дверцу Зеэву и Софер, выкрутив руль, повернув на Яффо под желтый огонь светофора направо, уехал, мощно тарахтя не отрегулированным движком, под не прекращающимся ливнем.
— Можешь освободиться сейчас, Ави? Сходим вместе в Старый город, — приблизившись к Шуре негромко сказала Ора. Было без пяти 12-ть дня. Шура набрал номер магазина Морди и спросил, «сможете без меня справиться сегодня?». «Что, очень надо, да?», никогда раньше Шура у него не отпрашивался. «Да уж, иначе бы не просил, Морди». «А я-то думал, сделаем лехаим с тобой, сегодня годовщина ГИТИСа, 100 лет, представляешь», — Морди расстроился из-за звонка Шуры, но работника своего отпустил, он всегда шел навстречу просьбам такого рода, потому что понимал людей хорошо и потом, все-равно всех денег не заработаешь, верно?
— Я, наверное, пойду на математический факультет, мне обещали зачесть те мои два с половиной курса в Союзе, мечтаю доказать гипотезу Пуанкаре, почти три четверти века люди бьются и у них не получается, а я намерен решить. Еще увидите и услышите мое имя, я по знаку зодиака Лева, что о многом это говорит, — Равив был уже почти на выходе из магазина, но опять счел нужным остановиться и сказать свое веское слово. Уж очень было неуютно на улице Шамай и на улице Профсоюзная, рассказывать о себе и своих больших планах и надеждах ему было много приятнее. Хотя как знать, есть бесспорная и безукоризненная фраза мудреца реб Нахмана из Брацлава, которую стоит повторять беспрестанно, «нельзя никому рассказывать о своем будущем и прошлом и стоит быть скромнее и не хвастать впустую, и ничего не бояться никогда». Запомним эти слова, братья. Но Равива этого остановить не могло ничего, это было, наверное, невозможно. Речь его лилась сливочным водопадом, если только можно назвать водопад сливочным. Но назовем все-таки.
— О чем же это говорит, Равив, рождение под знаком Льва? Чем, кому и как грозит? — спросил Эрлих, который тоже был рожден под знаком зодиака Льва. И Шура, кстати, тоже был рожден под знаком Льва. В Иерусалиме этот знак, отметим, вообще, очень популярен среди населения, да, и герб Иерусалима — лев, лев и ничто другое.
— В моих знаниях, признаю, не без грусти, есть пробелы, товарищи. Я скажу здесь свое частное мнение, — Равив стал вдруг осторожен, хотя все можно объяснить в повелении человека, — что отличает этих людей, скажу самое распространенное, проницательность, мощь, ум, независимость, память, мощная энергия, понимание ситуации, трезвость взгляда и некоторая способность заглядывать в будущее, да-да. Можно еще перечислять, закончу только сиянием, думаю я все, что знал, сказал вам.
Равив как будто сник после монолога, не выдержав напряжения и веса слов. Ора посмотрела на него с каким-то неопрятным любопытством, которого еще минуту назад в ее взгляде не было. «Вспомнил еще данные этого развращенного ангела, блеск и сияние, не относитесь к моим словам слишком серьезно», — добавил на выдохе Равив, совершенно обессилев после этого. Уже в приоткрытых на ширину ладони дверях, держась за ручку, отвернув полное лицо свое от секущего дождя, он добавил «и обязательное понимание чужой судьбы и вера в нее», что было уже совсем непонятно. Как и те другие, которые приходили в магазин в это утро, Равив сразу исчез в быстрой дождливой суете без следа. Будто его и не было, но он, конечно, был, еще как, обычного внешнего вида не самый привлекательный человек со многими знаниями в голове.
Музыка продолжала негромко играть в магазине Эрлиха, создавая нужный и ненавязчивый фон для книжных продаж, книжных поисков, для разговоров про литературу, судьбу, политику, погоду, знаки зодиака, про что нет… Шура мгновенно собрался, Йоав дал ему тяжелый с деревянной ручкой советский зонт, который мог схоронить от дождя не только этих двух юных худых, но и других трех полных. Трех? Нет, четырех.
Ора аккуратно положила влажный пакет с недоеденной клубникой на табуретку возле Эрлиха, который покосился на него без интереса и удовольствия, но промолчал, хотя ему было что сказать. Йоав хорошо владел собой, держал себя в рамках нейтрального наблюдателя, почти всегда. Такое поведение, такая манера Йоава Эрлиха, настоящего европейского щеголя, педанта, аккуратиста, помешанного на чистоте и порядке, давалось ему без труда. Нужно было видеть его в разные моменты жизни здесь. Даже после 120-километрового марш-броска по Иудее и Самарии на курсе молодого бойца, после которого бойцам вручали береты крапового цвета, Эрлих, желавший попасть в израильский десант любой ценой сразу по приезде в Иерусалим, выделялся, конечно, в этой толпе 18-летних вымотанных и ошалевших от нагрузок и отсутствия сна ребят своего батальона. Но никаких поблажек ему 23-летнему никто не делал, а он и не просил о них, все наравне со всеми. После окончания 24‑часового марша комбат подошел к Эрлиху и сказал, «а дай-ка мне боец 60 отжиманий от земли сейчас». Ни у кого из солдат не просил, а Йова выделил из всех и потребовал. «Давай, Эрлих, давай», сказал лысоватый садист. Эрлих как был во всеоружии тут же лег на каменистый грунт и отжался 60 раз опираясь на пальцы рук под взглядами, вымотанных до изнеможения, до окаменевшей белой от соли щетины на черных от солнца щеках, солдат. «Вот так надо, молодец, Эрлих, — сказал комбат, — учитесь бойцы, как надо служить, вот так надо». Комбат ушел, Эрлих поднялся, отряхнулся и тяжеловатой походкой отошел в тень. Под взглядами парней из своего взвода, он выпил полную флягу ледяной воды.
Но все-равно выглядел он как посторонний пришелец среди солдат и командиров, аккуратный, чистый, жилистый, вежливый, бритый и так далее, как это у него получалось он объяснить не мог, да никто и не спрашивал. Все удивлялись внешнему виду Эрлиха, его речи, его манерам, вот уж, белая ворона во всех смыслах. Его овладевание ивритом было мгновенным и тоже необъяснимым. Короче, Йоав Эрлих, жилистый новый репатриант удивлял всех вокруг себя, и себя тоже удивлял, между прочим.
Когда Шура и Ора уже выходили в дверь со стороны Профсоюзной протиснулся выдохнув, совершенно мокрый от бушевавшего без перерывов дождя, новый покупатель, коротко стриженный, жестковолосый, непонятный и непостижимый, в тяжелых и сильных очках, в свитере грубой вязки с воротом на молнии и какой-то непонятной накидкой на плечах. Он поздоровался со всеми, как бы нехотя, оглядевшись кругом и спросил у Эрлиха, «я ищу сочинения Аркадия Гайдара и Валентина Петровича Катаева, есть они у вас?». «Конечно, есть, прямо перед вами на полке справа от вас», сказал Эрлих. «А еще Набоков, конечно, от Ардиса, все, что есть возьму?», подчеркнул покупатель. «Я ценю этих разных писателей и их такие разные тексты, они мне многое дали», — объяснил покупатель доверительным тоном.
Это был одаренный иерусалимский писатель, приехавший из Харькова и печатавший рассказы в местном журнале, который конкурировал с другими подобными изданиями. Ко всему прочему он был филолог и журналист, но сам считал себя, и, не без основания, писателем, прозаиком. Его харьковский знакомый, поэт Александр еще только предполагал репатриацию в Иерусалим. Уже звучала в исполнении Большого детского хора тихая песня «Прекрасное далеко». Знаете, с такими знаменательными словами, «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко, не будь ко мне жестоко, жестоко не будь».
Шустрый громкий земляк Юрия и Александра выбивался в люди в городе Нью-Йорк. Юрий же, жесткий, критически настроенный к действительности человек, был не пьющим, не курящим мужчиной. Он был одинок после развода, достаточно несчастен, суров и требователен к жизни, которая редко улыбалась ему. Он всей душой хотел успеха, счастья, но, возможно, его желание было чересчур сильным и это мешало ему добиться всего. Так бывает, но утверждать наверняка этого ничего нельзя, все в потемках.
Равив мог бы многое рассказать про этого человека в роговых очках и в алом шарфе, который был многим обязан писателям Набокову, Катаеву и Гайдару, но в магазине его уже не было. Он, все-таки был очень странный человек, этот некрасивый негибкий Равив, который терпеливо ждал, машинально раскачиваясь, как на молитве, не горбясь под дождем, 32-й автобус возле Машбира, играя с еще одним ножом, который легко и плавно скользил от локтя по предплечью к кисти и обратно. Нож был страшный, с желобком для стока крови и отверстиями на чудовищном лезвии. Все ножи Равива пугали, все были готовы резать и разить. Он, конечно, помимо других, так называемых демонов, был помешан на холодном оружии, вообще, и на боевых ножах, в частности. Очень многие темы занимали его мысли, скажем, состав дубля московского Локомотива 1962 года, эти имена игроков, которые они сами теперь не помнили через столько лет, он со сна мог произнести среди ночи без напряжения, наизусть, как стихи Барто из букваря. Еще он вспоминал о гипотезе Анри Пуанкаре. Ну, и что? Еще в его мыслях присутствовал искусственный интеллект, политические игры и другое подобное. Сейчас же Равив думал о чем-то своем, улыбаясь своим мыслям, своим будущим сладким догадкам. Выглядел он необычно со своей скептической щекастой улыбочкой, со своими ножами, спрятанными, на теле и в несуразной рабочей одежде, в Иерусалиме такие люди, как Равив, встречаются тут и там, в парках, подворотнях, в присутственных местах, в Геуле, в Кирьят Моше возле пекарни Бермана, даже в Шнеллере они встречаются, где нет? Они не всегда реализуют, заложенный в них заряд, не все у всех складывается, так и живут потихоньку ни во что не вмешиваясь. Храни их всех Господь. Всегда.
Шура и Ора ушли быстро. Они очень торопились, успели на ходу попрощаться с Эрлихом, писатель М. со внимательным видом листал зеленый томик Гайдара и стоял спиной ко всем. «Я здесь посторонний и чужой», казалось, объявляла его неширокая спина. Ну, чужой так чужой, живи так. «Его пример не годен», как сказал поэт Пастернак. Зонт Эрлиха очень помог, он был надежен, хотя и слишком тяжел, но Шура-Ави Симхович хорошо справлялся со всеми трудностями, защищая свою женщину от стихии. Они шли в сторону площади и улицы Яффо тесно и медленно. Впереди, как они оба уверенно считали, их ждала долгая счастливая жизнь. У женщины Оры было мокрое от дождя лицо. Конечно, от дождя мокрое, от чего же еще. Никакой советский старомодный надежнейший зонт не спасал, не мог спасти от этого потока, такой был силы этот палестинский дождина, примчавшийся на Иерусалим из Вифлеема или Наблуса, откуда еще. До моря было далеко.
К Старому городу к Яффским воротам пошли дальним путем, повернув на светофоре налево через Мамиллу, с ее гаражами, мастерскими, складами и опять гаражами. Так предложил Шура. Напротив маленького на четыре столика кафе, которое держали две пожилые сестры, был цветочный магазин, тот самый, в котором работала та любопытная, ладная похожая на виолончель итальянского мастера строением тела, дама, приехавшая из Москвы, специалистка по цветочному искусству, есть такое и в Москве. Да-да, из Москвы, да-да и в Москве все есть, в отличие от других мест, скажем, в Ленинграде, где, вообще, ничего нет, кроме мостов, улицы Шкапина, сада 9 января, описанного поэтом Виктором Кривулиным и грандиозной станции метро Нарвская и такими же роскошными подземными остановками под рядовыми названиями Кировский завод и Автово. И улицы, конечно, Васи Алексеева, рано ушедшего и много успевшего за короткую жизнь рабочего-путиловца, ярого революционера, меткого пулеметчика, смельчака, участника штурма Зимнего дворца. Заметим, что уже больше 100 лет этого пылкого юноши нет с нами. Его прежде времени и безвозвратно забрал, бедного, тиф.
