Таким образом, имя Явленского оказалось не просто случайным открытием, побочным продуктом работы над темой Марфы-посадницы. Написанное им подтверждает одну из главных идей Фризмана: литература — это не цепь вершин, состоящих из имен первой величины. Это множество писателей второго и третьего ряда, создающих «вещество» литературы. Неизвестно, сколько читателей было у Явленского при жизни. Но спустя сто тридцать лет его пьесу прочли мы.
ЛЕОНИД ФРИЗМАН: ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ
(продолжение. Начало в № 11-12/2025 и сл.)
М. Погодин. Марфа, посадница Новгородская. М.: Наука, 2015
Роман с «Марфой». Забытые имена
2013 год прошел под знаком драмы «Марфа, посадница новгородская». Потерпев неудачу с заявкой на издание Булгарина, мы с Л.Г. принялись искать памятник, который редколлегия приняла бы без обиняков. Сохранившиеся варианты напоминают об интенсивности поисков:
1) «Агасфер». Основной текст — «Странствующий жид» В. Жуковского. Дополнения — «Агасвер» В. Кюхельбекера, тексты Пушкина, Н. Минского, Ю. Кузнецова, Вс. Иванова. Приложение — «Сюжет Агасфера в русской литературе».
2) П. Вяземский. «Путешествие на Восток» (по изд. 1883 г.). Дополнения — стихотворения, записные книжки, воспоминания современников об этом периоде жизни Вяземского. (Возможно, поездка Гоголя в Палестину?) Приложение — «Вяземский и традиция русского паломничества».
3) В. Одоевский. «Сказки дедушки Иринея» 1841 г. Основной текст — сказки, вошедшие в это издание («Бедный Гнедко», «Городок в табакерке», «Житель Афонской горы», «Мороз Иванович», «О четырёх глухих», «Отрывки из журнала Маши», «Разбитый кувшин», «Столяр», «Червячок», «Шарманщик»). Дополнение — не вошедшие в издание 1841 г. тексты, первые издания тех сказок, которые написаны раньше. Дополнения издателя Д.Ф. Самарина («Анекдоты о муравьях», «Серебряный рубль», «Сиротинка»). Дополнения В.Н. Грекова («Два дерева»). Приложение — «Литературная сказка Владимира Одоевского» или «Одоевский-сказочник и русская литература 1830-х–1840-х гг.»
И все же, в ходе обсуждения («бросания шариков», по Фризману) выбор пал на погодинскую драму «Марфа, посадница новгородская».
«Дорогой Костя, — писал Л.Г. — все надо не спеша обдумать и взвесить. Но с первого взгляда меня больше всего привлекает Погодин. Доводы многообразны. Спасибо за дельные размышления».
Заявку мы сформулировали так:
«Тема Марфы Посадницы была одной из сквозных тем русской литературы на протяжении всего XIX века. Достаточно назвать такие вещи, как «Падение Новгорода» В. Петрова (1800), анонимный «Разговор Марфы, посадницы Новгородской, с Ириньею…» (1800), «Царь, или Спасенный Новгород» М.М. Хераскова (1800), «Марфа Посадница, или Покорение Новагорода» Карамзина (1803), «Марфа Посадница» П.И. Сумарокова (1806), «Марфа Посадница, или Покорение Новагорода» Ф.Ф. Иванова (1809), «Причины падения Новгорода» А.А. Жандра (1816), «Марфа Посадница» К.Ф. Рылеева (1822), «Марфа Посадница, или Славянские жены» Е.П. Ковалевского (1832), «Марфа Посадница, или Падение Новгорода» В.И. Аскоченского (1848), «Новгород» М.А. Дмитриева (1861), «Новгородское предание» К.К. Случевского (1880), «Марфа Посадница» Е.А. Прибыткова (1888), «Марфа Посадница» Д.Л. Мордовцева (1891), «Драма на Волхове» Д. Карышева (1894), «Рухнувший великан. Исторический роман из ХV века» Е.О. Дубровиной (1894) и ряд других более мелких произведений.
Едва ли не центральное место в этом обширном перечне принадлежит стихотворной трагедии М.П. Погодина «Марфа Посадница Новгородская». Она заслуженно признана его главным свершением как драматурга, что подкреплено известной высокой оценкой Пушкина. В предлагаемом издании будет показано ее место не только в контексте исторического и художественного творчества Погодина, но и в контексте темы Марфы Посадницы в русской литературе. В обширном разделе «Дополнения» читатель найдет как информацию о содержании и общие характеристики, так и важнейшие извлечения из вышеперечисленных, большей частью совершенно забытых, мало кому известных в наше время произведений. Ориентировочный объем издания — 30 п. л., в том числе текст памятника — 5 п. л., дополнения — 12 п. л., статья — 8 п. л., примечания — 5 п. л.»
Борис Федорович Егоров встретил заявку с восторгом:
«Слава Богу прочитал! Очень порадовала заявка. Только два замечания: раз дается длинный список датированных произведений, то и погодинскую Марфу надо сопроводить датой. А второе — объем статьи. Начнут москвичи скрипеть! Поставьте хоть 6 листов. И к объему трагедии прибавьте лист — 6 листов. Пришлите заявки Ха-Ха, мне, да и В.Е. Багно».
Тогда же Л.Г. начал переговоры с давней своей знакомой, И.Г. Птушкиной, которую прочил в ответственные редакторы. И уговорить ее оказалось непросто…
«Дорогой Леонид Генрихович! Рада, что Вы хотите приготовить для серии новый памятник. В прежние времена я бы, не задумываясь, с радостью согласилась взять на себя ответственное редактирование «Марфы-посадницы», но сейчас у меня большие сомнения. Теперь, когда время поджимает, а я пообещала себе, что не буду брать на себя никаких новых обязательств, поскольку есть много своих «дел», которые ждут завершения, у меня большие сомнения в связи с Вашим предложением. Отказывать Вам мне очень не хочется: я отношусь к Вам с большим уважением и хорошо знаю, как замечательно Вы работаете. Давайте не будем решать этот вопрос без оглядки.
У меня к Вам несколько вопросов. Посылали Вы свою заявку ученому секретарю Р<едакционной> К<оллегии> Л<итературных> П<амятников> Елене Владимировне Халтрин-Халтуриной? В мае (точно не знаю, когда) должно быть заседание РК, и нужно, чтобы Ваша заявка прошла формальное утверждение на РК.
В заявке обязательно укажите сроки завершения работы над памятником и сроки предоставления рукописи в РК. (В заявке, присланной мне, эти сроки не указаны). В письме (не в заявке) к ней можно заметить, что Вы предлагаете меня отв. редактором издания.
Заявку на заседании РК скорее всего придется докладывать мне, а потому напишите мне, пожалуйста, о Вашем соавторе, К. В. Бондаре. О нем на РК обязательно спросят, а я о его работах ничего, к сожалению, не знаю и сказать ничего не смогу.
Думаю, что против «Марфы» никаких возражений в РК быть не может. Этот памятник был в планах РК еще с 1980-х годов; он был объявлен среди готовящихся памятников в печатном справочнике «Литературные памятники», составленном Д.В. Ознобишиным. Имя подготовителя памятника в справочнике не указано. Наконец выяснила, что это Нина Валерьяновна Королёва. Сегодня я с ней говорила по телефону. Она сказала, что ее работа тогда была достаточно продвинута (у нее есть большая папка). Но сейчас она от нее совсем отошла, никак на нее не претендует, спокойно Вам ее уступает и готова поделиться своими материалами. Если они Вас интересуют, то можете ей написать. Желаю Вам всего самого хорошего. С искренним уважением. Всегда Ваша, И. Птушкина»
Далее сюжет развивался по своей логике:
«Глубокоуважаемая Нина Валерьяновна!
Автор этих строк — Леонид Генрихович Фризман. Хотя мне не довелось познакомится с Вами лично, я давний и заинтересованный читатель Ваших работ. Возможно, и Вам попадалось что-то написанное мной.
Обращаюсь к Вам по рекомендации моего давнего близкого друга — Инны Григорьевны Птушкиной, от которой я узнал, что у Вас сохранились материалы Ваших прошлых занятий «Марфой» Погодина и что Вы согласны поделиться ими со мной. Если так, мы могли бы договориться об организационной стороне этого дела. Но в предварительном порядке считаю необходимым уведомить Вас о двух вещах.
- Во всех случаях, когда мной будет что-либо использовано, будет дана благодарственная ссылка на Ваше участие и содействия. Точная форма будет с Вами согласована.
- Пересылки таких вещей по почте в наше время очень дороги. Вы можете быть совершенно уверены, что все расходы будут Вам компенсированы. Если не случится оказии в ближайшее время, то в октябре я приеду на конференцию в ИМЛИ, и тогда, как я надеюсь, наше эпистолярное общение продолжится личным.
С глубоким уважением и низким поклоном, искренне Ваш Л. Фризман»
Конечно, такое обращение не осталось без ответа:
«Глубокоуважаемый Леонид Генрихович, мне Инна Григорьевна рассказала о Вашей заявке на «Марфу Посадницу», и я очень рада, что именно Вы подготовите эту книгу. А что касается моего участия в Вашей работе, — боюсь, что это нереально. Конечно, я постараюсь найти папки с подготовительными материалами по «Марфе», но после моих трех переездов мне не просто будет найти эти папки. Я начинала эту работу, когда в ЛГИТМиК писала книгу «Декабристы и театр» и в Пушкинском доме статьи о Тютчеве. Да, и еще об общественном движении и театре в России первой половины XIX века. Но это было так давно. Потом уже в Москве я оказалась в ИМЛИ — сначала в отделе «серебряного века», потом издавала Ахматову, сейчас занимаюсь ХХ веком, авангардом — то есть Маяковским и портретами поэтов и прозаиков ХХ века…
Поэтому вернуться к Погодину мне не просто. Даже чисто физически. Но — папки поищу. И буду рада познакомиться с Вам лично. Всего Вам доброго. Нина Валериановна Королева».
Тем временем, не дожидаясь формального решения редколлегии, Л.Г. вовсю включился в работу:
«Дорогой Костя. Поищи, пожалуйста, место публикации статьи Ф.Я. Приймы «Тема «Новгородской свободы» в русской литературе». Какой-то сборник, не то «На путях…», не то «На пути…»
Суп состоялся, детали по телефону».
«Дорогой Леонид Генрихович, итак:
1) Прийма Ф.Я. Тема «новгородской свободы» в русской литературе конца XVIII — начала XIX в. // На путях к романтизму. Сб. научных трудов. Отв. ред. Ф.Я. Прийма. Л.: Наука, 1984. С. 100-138.
2) Очень рад, желаю Вам отменного аппетита!»
В этом письме — весь Л.Г. Накануне мы обсуждали рецепт супа из фасоли, и он, гордый своим успехом, не преминул поделиться им со мной. Мы никогда не пренебрегали обыденными вещами, говоря о делах серьезных…
Между тем, ученый секретарь редколлегии, с которой мы переписывались регулярно, отозвалась на подачу заявки:
«Дорогой Леонид Генрихович,
рада получить Вашу заявку на подготовку «Марфы, посадницы новгородской». Регистрирую ее за номером 02(639)/2013.
В последнее время редколлегия обязательно запрашивает образцы примечаний и статьи (вместо статьи можно прислать список публикаций участников проекта по указанной в заявке теме). Если эти материалы отсутствуют, то обсуждение заявки обычно переносится на другое заседание — а они бывают лишь 2 раза в год!
Очередное наше заседание, вероятнее всего, состоится в самом конце мая — поэтому времени для создания образцов вполне достаточно.
С поклоном из Москвы, Е. Халтрин-Халтурина».
Это был поворотный момент в работе над книгой.
«Дорогой Костя, пересылаю выписку. Считаю ее тональность очень хорошей, высказанное «пожелание» мы и без них решили выполнять. По предварительной договоренности я надеюсь в четверг вынести из библиотеки Жандра, так что мы могли бы назначить встречу на выходных. Но подтвердить это нужно в четверг. Я, конечно, смогу подержать книгу сколько понадобится, так что, если тебе эти выходные неудобны, можно увидеться и позднее. Но когда бы ты ни пришел, будь готов потратить время на консультацию по компьютерным делам, если ты сможешь мне таковую дать».
«Дорогой Леонид Генрихович! Выписку я тоже получил и оценил ее, как и Вы, положительно. Готов копировать Жандра в любой из выходных дней, так что можно спокойно договариваться о выдаче книги. О точном времени встречи договоримся, я думаю, в пятницу.
Также рад Вам сообщить, что все тексты из Питера получены, я как раз сейчас занимаюсь их обработкой. Книги Хетсо в РНБ, увы, нет».
Мы работали быстро. В июле я сообщал:
«Высылаю первые питерские материалы: пьесу Ковалевского в том виде, как мне ее прислала наша помощница (16 стр.) и мою переработку для книги (8 стр., меньше не получилось). Я недооценивал фантазию драматургов — здесь Марфа показана с еще не известной нам стороны».
«В наш век можем читать «Русскую старину» не выходя из дома! Вот письмо Жуковского Ковалевскому: ни слова о драме! В интернете тоже нигде ничего, кроме одной строки об этой пьесе, которую мы нашли в Словаре писателей».
Л.Г. отвечал:
«Спасибо, дорогой! Если ты думаешь, что я не использую это письмо в своей статье, то ошибаешься!»
Наконец, после двух месяцев интенсивной работы, в конце сентября Л.Г. рапортовал в редколлегию:
«Дорогой Всеволод Евгеньевич! Памятуя о Вашем сочувственном отношении к моим делам, хотел бы проинформировать Вас об их нынешнем состоянии. «Марфа» готова. В ближайшее время я отошлю ее Инне Григорьевне на предварительный просмотр, а в 20-х числах октября официально сдам Елене Владимировне.
Опасения редколлегии относительно большого объема «Дополнений» в процессе работы отпали сами собой: они получились не 13 л., а 6,5. Общий объем книги ужался до 16,5: памятник — 4, дополнения — 6,5, моя статья — 5, примечания — 1. Мы подобрали и тетрадку иллюстраций, так сказать, − образ Марфы в изобразительном искусстве. Содержание книги и список иллюстраций (не окончательный!) цепляю.
Не хочу расставаться и с Булгариным, надеюсь выпустить книгу «Булгарин и евреи». Замысел активно поддержали два главных специалиста по теме: А. Рейтблат и М. Вайскопф. Остался «пустячок»: найти фонд, который помог бы финансировать издание, этим я сейчас занимаюсь.
Низко Вам кланяюсь и шлю добрые пожелания Вам и Вашей супруге. Неизменно Ваш Л. Фризман»
«Дорогой Леонид Генрихович!
Поскольку «памятником» у Вас является не «вечный образ» (как Легенда о Фаусте или Тристан и Изольда, ранее изданные в Памятниках), а конкретное произведение, то состав и объем Дополнений, который Вы сейчас прислали, мне кажутся более убедительными. Ждем. Привет Вам от Наташи, Ваш В. Багно»
Письмо ученого секретаря, отправленное на завершающем этапе подготовки, читается как финальный аккорд:
«Глубокоуважаемый Леонид Генрихович, конец года — пора составления издательских планов на 2014 — начало 2015 года. Поэтому мы ориентировочно уже включили Вашу рукопись (Марфа, Посадница Новгородская) в редакционно-издательский план редколлегии и передали этот план в “Науку”. Срок сдачи рукописи — согласно очереди — IV квартал 2014 года. Это просто информация Вам и Константину Витальевичу Бондарю на заметку: перспективное планирование — есть перспективное планирование.
Тем временем Инна Григорьевна спокойно — и, как всегда, очень добросовестно — дочитает рукопись до конца, вы вместе всё обсудите, как лучше. Рукопись мы будем рассматривать на весеннем заседании (обычно это май месяц). Что касается Чичибабина, то вчера его должны были подписать в типографию!!!
С поклоном из Москвы, с неизменным уважением,
Е. Халтрин-Халтурина»
Книга вышла в свет в самом конце 2014, но помечена уже следующим годом. После текста драмы, сопроводительной статьи и «Дополнений», перед «Примечаниями», мы поместили следующее пояснение:
«Текст памятника воспроизводится по единственному прижизненному изданию, осуществленному Погодиным в 1831 г., с устранением цензурных искажений, сделанным М.Н. Виролайнен в подготовленном ею сборнике: Погодин М.П. Повести. Драма. М., 1984. Нами также учтены сведения, содержащиеся в примечаниях.
Бóльшую часть раздела «Дополнения» занимают фрагменты романов и пьес, которыми отмечена более чем полуторавековая история темы Марфы Посадницы в русской литературе. Поскольку все или почти все эти произведения в наши дни полузабыты или даже совсем неизвестны, им в каждом случае предпослано краткое изложение содержания соответствующей вещи. Мы стремились отбирать преимущественно те фрагменты произведений, в которых центральное место занимает Марфа и которые, с одной стороны, дают материал для сопоставлений с трактовкой ее образа в драме Погодина, с другой — помогают читателю глубже и правильнее понять анализ эволюции данной темы, содержащийся в сопроводительной статье.
В 2001–2003 гг. аспирантка Л.Г. Фризмана Е.Е. Жукова работала над диссертацией «Историческая драматургия Погодина», которая не была завершена, но некоторые собранные тогда материалы сохранились и были нами использованы. Подготовители также получали помощь от своих коллег: профессор Новгородского университета В.А. Кошелев составил для нас обширный перечень художественных произведений на «новгородскую» тему, который был дополнен ценными рекомендациями А.И. Рейтблата. В библиотечных разысканиях и подготовке материалов для раздела «Дополнения» нам помогала А.Е. Болгова».
Общий вывод, которым Л.Г. закончил свою статью, был лаконичным и исчерпывающим.
«Самое примечательное в истории рассмотренной нами темы — это ее богатство. Прав оказался Карамзин, когда еще в 1803 г. причислил Марфу Посадницу к «великим россиянкам». Вдохновенные усилия стольких и таких разных писателей подтверждают прозорливость его суждения, обернувшегося пророчеством. Нельзя не заметить и того, что особенно охотно тянулись к воплощению образа Марфы драматурги. Трудно назвать другую тему, в отношении которой наблюдалось бы такое настойчивое стремление разрабатывать ее средствами сценического искусства. Трагедия Погодина была не первой пьесой о Марфе, но оказалась первой по художественному мастерству и историко-литературному значению».
⁕⁕⁕
В ходе работы над текстами для раздела «Дополнения» в фокусе нашего внимания оказалась пьеса И. Н. Явленского, писавшего в 1880-е гг. У его «Марфы» было много предшественников, и после Явленского тема не была исчерпана. Однако биография и небогатое литературное наследие этого автора привлекло наше внимание.
Сначала Л.Г. в своей статье предложил анализ его драмы.
«В том же году, что и роман Мордовцева (1882 — К.Б.), была опубликована драма И.Н. Явленского «Марфа Посадница». Пьеса открывается беседой новгородских посадников, которые считают, что свобода их города под угрозой из-за вероятного нападения Москвы, а также потому, что к Марфе чересчур «привязалася Литва», преследующая свои интересы. Один из посадников, Михаил, в отличие от двух других, считает, что переход Новгорода под власть Москвы был бы для него благом и пишет царю донос, где живописует «гордыню Борецкую», которая, дескать, «мутит» новгородцев и сбивает их с верного пути.
Следующая сцена — вече, воссозданное таким, каким мы видели его в повести Карамзина. Сначала выступает посланник Иоанна Холмский, убеждающий собравшихся, что им одно осталось:
Свои восторги с нами слить
И чтоб сумятица унялась —
На трон Иоанна пригласить!
И будет он, как царь наш славный,
На всей Руси один царить —
И весь народ наш православный —
Одной любовию дарить![1]Иначе, «обложив ваш город войском, / пощады больше не дадим; / Огню, мечу все предадим». Вслед за ним выступает Марфа, незыблемая поборница свободы Новгорода, и всей силой своего красноречия пытается вдохновить народ на борьбу:
Мечи у нас еще не ржавы,
Сомкнем дружин богатый хор,
И вспомним годы нашей славы,
Врагу покажем светлый взор!..
Мы троны ставить разучились
И рабски спин уже не гнем:
В свободе выросли, родились,
В свободе с радостью умрем!..[2]Холмский не устает превозносить достоинства Иоанна:
Не ту бы песенку вы пели,
Когда б наш князь был вам знаком:
Пред ним бы вы благоговели,
Своим считали бы отцом!..
Его души движенья — святы,
Он для народа сам живет,
Его и мысли так богаты,
Что он в восторг всех приведет!
Его мечты, дела, улыбки
Любовью полною горят;
Восторги наши без ошибки
Потомство станет повторять!.. [3]Марфа готова согласиться с восхвалениями Иоанна, даже с тем, что «князь ваш чуть не из святых»,
Но жалко нам, что в дело наше
Угрозы стали посылать
И то, что нам всего то краше,
Хотят насилием отнять!..
Нет, нет, в свободе мы родились,
Всосали волю с первых дней
И нам правленья не привились
Чужих ни княжеств, ни царей!..[4]Холмский, и не ждавший другого ответа, перед тем как покинуть вече, еще раз укоряет Марфу в том, что она грезит о временах, давно канувших в прошлое: «край с свободой вековою / Вам никогда не возвратить!»
Очень важен для характеристики Марфы ее пространный диалог с Сапегой, послом польского короля и литовского князя Казимира. Хитрый литовец начинает с того, что льстит Марфе, говорит, что ее «считая женщиной прелестной, / Давно царицей нарекли», что ее «величье, доблесть, слава / Горят, как яркий бриллиант!..» Но лесть не достигает цели:
Такие мелкие забавы
Души моей не веселят!
Я званье гражданки считаю
Превыше царств всех и царей;
И воли, нет, не променяю
На все блаженство ваших дней! [5]На просьбу Марфы о «подмоге» Сапега отвечает, что она будет оказана лишь «если Новгород согласен / Признать власть Польши над собой» и навсегда отдаться под власть короля. Это предложение вызывает у Марфы взрыв негодования:
Я не ждала от Казимира,
Что он предложит нам позор,
На посмеянье всего мира!..
Так дружба Польши чистый вздор?..
<…>
В душе кто рабство презирает
И только в воле видит свет,
Тем Польша цепи предлагает?
Хорош ваш дружеский привет! [6]Сапега надеялся убедить гордую посадницу, что Польша «не даст Новгороду цепей», а подлинная беда грозит со стороны Москвы, которая нанесет ему неизлечимую рану. Но вот какой он получил ответ:
Уж если небу так угодно,
Чтоб мы признали над собой
Чужую власть, то мы свободно
Москве вручим наш жребий злой!
Скорей под пеплом наших храмов
Свои остатки погребем,
Чем вашей Польши гадких хамов
Владеть собою призовем.
Ступай же с глаз моих скорее
Ты королевская змея…
Еще увидим, кто сильнее,
Иль ты, иль родина моя!.. [7]В третьем действии появляется Иоанн, и становится очевидно, что он, как и Марфа, положительный герой. Характеристика, которую дал ему Холмский в своем выступлении на вече, оправдывается. Он справедлив: Михаила, который написал ему донос, а в разгар боя всячески мешал новгородцам, чтобы облегчить наступление московскому войску, Иоанн не только не награждает, а приказывает выслать. О Марфе же, самой непримиримой своей противнице, отзывается с явным уважением:
С одной Борецкою невольно
Придется лично говорить;
А грустно будет мне и больно
Ее упреками дарить!..
Она хоть женщина, но право,
Как патриотка, высока!..
И отнеслася мило, здраво
За честь родного уголка!
<…>
Да кто из нас-то без порока?
Я ей простил уже душой
А если дам два-три упрека,
То за сближение с Литвой!.. [8]Как мы знаем, как раз таких упреков Марфа не заслуживала: она гневно отказывалась подчиниться «Польши гадким хамам». Но и власти Иоанна она признавать не хочет:
Нет, нет! Верна я, неизменна
И, как гранит, мой тверд ответ:
Что только воля мне бесценна,
Без ней и счастья в жизни нет![9]Поставленная перед выбором: признать власть московского князя или быть преданной «на монастырское моленье», Марфа пытается покончить с собой, заколовшись ножом, но «один из опричников схватывает ее руку и нож выпадает на пол». Перед тем, как быть уведенной, она говорит:
И умереть-то мне мешают!
Да жизнь мне также кандалы!..
Свободы, родины лишают,
Так будут ли мне дни милы?
Прощай мой сын, моя отрада,
Сумей Борецким кончить век;
Нас в небе ждет, мой друг, награда —
А здесь же жалок человек!..[10]Художественный уровень драмы Явленского, конечно, удручающе убог, но нельзя не видеть, что он приложил все мыслимые усилия, чтобы идеализировать свою героиню».
Затем забытый писатель стал героем статьи, подготовленной мною для последнего, 7-го тома словаря «Русские писатели. 1800-1917». Таким образом, имя Явленского оказалось не просто случайным открытием, побочным продуктом работы над темой Марфы-посадницы. Написанное им подтверждает одну из главных идей Фризмана: литература — это не цепь вершин, состоящих из имен первой величины. Это множество писателей второго и третьего ряда, создающих «вещество» литературы. Неизвестно, сколько читателей было у Явленского при жизни. Но спустя сто тридцать лет его пьесу прочли мы. И уже поэтому стоит завершить очерк о «романе с Марфой» историко-литературным этюдом о нем.
ИВАН НИКИФОРОВИЧ ЯВЛЕНСКИЙ
Храбрый воин, прилежный чиновник, добрый товарищ и поэт со скромным дарованием — таков был Иван Явленский (1824 — после 1891), представитель известной семьи, из которой вышли его брат, полковник Георгий Явленский, и племянники — Сергей, генерал, Дмитрий, псковский губернатор, и Алексей, знаменитый художник-экспрессионист.
Воинский жребий братьев Явленских был предопределен самим их рождением в семье военного врача, старшего лекаря Тифлисского военного госпиталя. Иван воспитывался в Дворянском полку и был выпущен прапорщиком; служил в Черноморском линейном батальоне, затем в Эриванском карабинерном полку; участвовал в боях Кавказской войны, за отличия в сражениях повышен в чине до подпоручика, поручика, а уволен со службы штабс-капитаном[11].
В 1891 г. отставной офицер впервые явился на встречу выпускников Дворянского полка (в ту пору — уже Константиновского военного училища) по случаю празднования его 84-й годовщины. Об этом событии упомянула «Русская старина» и поместила «от сердца вылившееся стихотворение» «Друзьям», которое Явленский, выпускник 1844 г., прочел на празднике:
Друзья мои! Почти полвека
В среде я вашей не бывал
И жизнь мою, как жизнь абрека,
Родному краю посвящал!
<…>
И вот теперь рассадник света,
Науки, жизни, добрых дел
Услышит пусть слова привета
Того, кто в жизни уцелел!..[12]
Выйдя в отставку, Явленский жил в Астрахани, где служил столоначальником казенной палаты по соляному отделению; чиновником по особым поручениям астраханского генерал-губернатора; управляющим заведениями «Братья Сапожниковы»; уездным и губернским предводителем дворянства. Дослужился он до надворного советника, был кавалером орденов Анны, Станислава, Владимира[13].
И.Н. Явленский
Этот послужной список сопровождался одним из сильнейших человеческих и литературных переживаний Явленского: в августе-сентябре 1857 г. он провел несколько недель в обществе Тараса Шевченко. Познакомились они в Астрахани, где поэт остановился проездом из ссылки, а сблизило их совместное путешествие по Волге до Нижнего Новгорода на пароходе «Князь Пожарский»[14]. Пароход отплыл из Астрахани в самом конце августа, а 3 сентября в журнале Шевченко появился автограф: «Не забывайте любящего вас И. Явленского»[15]. Тарас Григорьевич несколько раз упоминает попутчика в своем дневнике, который он вел по-русски:
«6 сентября. В 10 часов утра «Князь Пожарский» бросил якорь у набережной Самары. Издали эта первой гильдии отроковица весьма и даже весьма неживописна. Я вышел на берег и пошел взглянуть на эту чопорную юную купчиху. На улице попался мне И. Явленский, и мы сообща пустились созерцать город. Ровный, гладкий, набеленный, нафабренный, до тошноты однообразный город <…> Огромнейшая хлебная пристань на Волге, приволжский Новый Орлеан. И нет порядочного трактира. О, Русь!»
«8 сентября. <…> Я рассчитывал, что казенные смотровые сапоги послужат мне по крайней мере до Москвы, а они и до Симбирска не дотянули, изменили, проклятые, то бишь казенные. Иван Никифорович Явленский заметил этот ущерб в моем весьма нещегольском костюме и предложил мне свои сапоги из чисел запасных, за что я ему сердечно благодарен. Сапоги его пришлись мне по ноге, и я теперь щеголяю почти в новых сапогах, вдобавок на высоких каблуках, что мне не совсем нравится, но дареному коню в зубы не смотрят»
«18 сентября. Спасибо Ив. Никиф. Явленскому за то, что он отказался от завтрака и помог мне кончить превосходное прелюдие к превосходнейшему стихотворению, которое я, если Бог поможет, перепишу завтра»
и наконец,
«21 сентября. <…> После обеда проводил моих добрых, милых спутников <…> и простился с ними. Они в почтовых каретах отправились в Москву <…> Просил Комаровского и Явленского цаловать в Москве моего старого друга М.С. Щепкина…»[16]
Иван Никифорович хорошо понимал, с кем он повстречался, и его цепкая память сохранила подробности недолгого знакомства. Много лет спустя астраханский чиновник составил «Заметку о Шевченке Тарасе Григорьевиче», сохранившуюся в архиве «Русской старины» как краткое пояснение к рисункам Шевченко, переданным журналу, но не попавшим в печать[17].
Страсть к сочинительству побуждала Явленского пробовать свои силы в разных родах и жанрах и придавала ему оптимизм. Здоровое жизнелюбие его строк подтверждает это:
За все, за все судьбе спасибо!
За массу горьких в жизни дней,
За боевую жизнь наиба,
За счастье в обществе друзей!
За все восторги и страданья,
Судьбе я шлю всегда привет
И за любовь, за упованье —
В святой родительский завет!
Ну, словом, нет еще момента,
Когда бы я на жизнь роптал —
И говорю без комплимента,
Судьбу бы я расцеловал!..[18]
Но стоило ли вспоминать поэта-дилетанта, если бы он отличился только храбростью офицера или товарищеским отношением к опальному поэту? Возможно, ибо и это немало. Но Явленский страстно желал послужить на ниве литературы, что ему в некотором смысле удалось. Литературное наследие Явленского невелико по объему, но многопланово и разножанрово. Он выпустил две книги, и нелегко назвать жанр, в котором он не попробовал свои силы: путевые очерки, поэма, либретто, бытовая и историческая драма.
В книге очерков «От Астрахани до Астрабада»[19], изданной в 1871 г. с подзаголовком «путевые впечатления», Явленский описывает путешествие по Каспию от Астрахани через Тарки, Дербент, Апшерон, Баку, Ленкорань и ряд мелких населенных пунктов до северного побережья Персии — Энзели и Астрабада (Горгана). Непосредственные наблюдения, переплетающиеся с историческими, этнографическими, мифологическими, экономическими и политическими отступлениями, составляют основу композиции. Внешнеполитические интересы России во второй половине XIX в. обращаются к южному Прикаспию: этим обстоятельством, вероятно, объясняется актуальность и самого вояжа, и вышедшей затем книги.
В 1882 г. в Москве увидел свет сборник, состоящий из четырех пьес и одной поэмы, с незамысловатым заглавием «Драмы, комедия и поэма»[20].
В первой пьесе «Кто виноват?», которую можно отнести к школе бытовой драмы, довольно откровенно изложены семейные недоразумения племянницы Явленского Сапожниковой и ее мужа, крупного промышленника. Действие происходит в вымышленном провинциальном городке Турске и в Москве, в семье Тиховых — торговца и его жены, некогда состоятельных, но теперь обедневших. Поправить пошатнувшиеся дела взялся поверенный Хитров, у которого завязывается роман с хозяйкой дома. Злоупотребления поверенного и измена Тиховой открываются, и та кончает с собой, бросившись под поезд[21].
Историческая драма «Марфа-Посадница» принадлежит почтенной традиции драматургического воплощения образа «великой россиянки», сложившейся к тому моменту в русской литературе[22]. Общие очертания обрисованных в ней событий привычны, но кое-какие акценты автор расставляет по-своему[23].
Исторический сюжет лежит и в основе оперного либретто «Тамара царица Грузии», однако конфликт в нем вымышленный и решен в ключе «роковой страсти»: жестокая красавица Тамара покорена юношей Ростомом, сыном ее приближенного, князя Мамука. Пока князь отбивает атаки персов, царица предается любовным утехам. Узнав же, что у Ростома есть невеста, она коварно приказывает сбросить его в пропасть. Мамук узнает о случившемся, но Тамару настигает божья кара — ее убивает удар молнии[24].
Пьесу «Типы века» можно отнести к комедии нравов: расчетливая Ольга мечтает выйти замуж за богача Штукина, но влюблена в офицера Радугина, который, в свою очередь, мечтает заполучить не столько ее, сколько ее деньги. Во время совместной поездки с Ольгой за границу Радугин, потратив значительные средства, кончает самоубийством, а ничуть не изменившая характер Ольга остается со Штукиным[25].
Единственная поэма в сборнике — «Без заглавия» — состоит из трех глав и относится к «петербургским» текстам; ее сюжет — несчастная любовь Надиной к Приволгину, приводящая героиню к гибели[26].
О жизненной драме самого автора в дальнейшем, после выхода в свет его книги, мы знаем мало. Во всяком случае, в одном из пяти альбомов Михаила Семевского, издателя «Русской старины», сохранилась датированная 1891 г. автобиография Явленского, в которой он писал:
«…в настоящее время в отставке, живу отставным, читая и вспоминая всю русскую старину…»[27]
Л.Г. Фризман в день 80-летия. Фото Н.М. Ройтмана. Харьков, 2015
(продолжение следует)
Примечания
[1] Явленский И.Н. Драмы, комедия и поэмы. М., 1882, с. 60.
[2] Там же, с. 61.
[3] Там же, с. 62-63.
[4] Там же, с. 63.
[5] Там же, с. 82.
[6] Там же, с. 82-83.
[7] Там же, с. 83, 84.
[8] Там же, с. 108.
[9] Там же, с. 115.
[10] Там же, с. 119.
[11] РГВИА, ф. 400. оп. 9. д. 10233. л. 7-35; Марков А.С. Неизвестная фотография Ивана Явленского // Волга. Общественно-политическая газета Астраханской обл. № 172 (26431). 22.11.2013.
[12] Русская Старина. 1891. LXX, 4. С. 258-259.
[13] Николаев К.А. Дворянская летопись, составленная из дел Астраханского дворянского депутатского собрания. Астрахань, 1902; Попов В.И., Травушкин И. С. Астрахань — край литературный. Астрахань, 1968; История Астраханского края. Астрахань, 2000.
[14] Большаков Л.Н. «Все он изведал…» Тарас Шевченко: поиски и находки. Киев, 1988; Большаков Л.Н. Оренбургская шевченковская энциклопедия. Оренбург, 1997.
[15] Шевченко Т. Собрание сочинений в 6 т. Киев: АН УССР, 1964. Т. 5. С. 116.
[16] Там же. С. 119-136.
[17] РО ИРЛИ РАН, ф. 265, оп. 2, д. 3086.
[18] РО ИРЛИ РАН, ф. 274. оп. 1. д. 399. л. 162-162 об.
[19] Явленский И.Н. От Астрахани до Астрабада. Астрахань, 1871; Марков А.С. Редкие астраханские издания // Альманах библиофила. М., 1989. Вып. 25.
[20] Явленский И.Н. Драмы, комедия и поэма. Москва: Тип. Вильде, 1882.
[21] Там же. С. 1-50.
[22] Фризман Л.Г. Марфа-посадница в русской литературе // Известия РАН, Серия литературы и языка. 2014. Т. 73. № 2. С. 20-33.
[23] Явленский И.Н. Драмы, комедия и поэма. С. 51-122.
[24] Там же. С. 123-166.
[25] Там же. С. 167-238.
[26] Там же. С. 239-285.
[27] РО ИРЛИ РАН ф. 274. оп. 1. д. 399. л. 161 об.
