В Мюнхене также активизировались усилия по образованию новой еврейской общины. 16 июня 1945 года адвокат Зигфрид Нойланд, скрывавшийся от нацистов и избежавший гибели, внёс в правительство Баварии предложение — возродить еврейскую общину, так как в Баварии снова поселилось 430 евреев. Уже через месяц после предложения Нойланда 105 человек из этого числа положили начало баварской еврейской религиозной общине.
Ганс-Петер Фёрдинг, Хайнц Ферфюрт
КАК ЕВРЕИ В ГЕРМАНИЮ БЕЖАЛИ
Забытая глава послевоенной истории
Перевод с немецкого Киры Немировской
(продолжение. Начало в № 5-6/2025 и сл.)
Это были два разных мира
Восточноевропейские и немецкие евреи с трудом находили общий язык
Ожидание, ожидание, бесконечное ожидание! В середине 1947 года, спустя мучительно долгий год жизни в Цигенхайне Арон и Лея Вакс внезапно почувствовали, что их терпению приходит конец. Желание молодой семьи после рискованного, полного опасностей бегства из родной Польши как можно скорее попасть в Эрец Израэль, кажется, никогда не осуществится: эти тупые англичане со своей ежемесячной квотой в 1500 человек! Можно было легко посчитать, сколько лет должно пройти, пока желанные сертификаты окажутся в руках у молодой пары. Арон и Лея решили положить конец этой неопределённости.
Однажды вечером они тихо, без лишнего шума, покидают лагерь для «лиц без гражданства». Их путь лежит во Франкфурт. А конечная цель путешествия, о которой Арон и Лея знают понаслышке — французский порт Марсель. Говорят, что это идеальный трамплин для достижения их заветной цели. По рассказам, ходившим в лагере, Лея и Арон знают, что из этого французского порта отправляются суда, нелегально перевозящие еврейских эмигрантов на Святую землю. Разумеется, ещё до осуществления этой затеи Арон Вакс выяснил ситуацию и обнаружил, что наиболее удобный маршрут в соседнюю страну лежит через юго-запад Германии. Добравшись до Франции, можно будет как-нибудь добраться и до Средиземного моря. Внезапная решимость на подобное рискованное путешествие была неслучайной: Лея беременна. Первенец молодой пары должен появиться на свет уже через несколько недель. Будущие родители поклялись — их первый ребёнок ни в коем случае не должен родиться на немецкой земле. А этот момент наступит совсем скоро.
Вначале всё шло как по маслу. Арон и Лея приближались к Саарланду, стараясь избегать встреч с немецкими полицейскими. Ночью они перешли границу. Однако вскоре после этого их путешествие закончилось. Через несколько километров Ваксов задержали французские жандармы, которые препроводили их в казарму. На следующий день их доставили в паспортный отдел — как нарочно, в руки немецких стражей порядка. Арон и Лея были возвращены в Саарланд. Их арест носил официальное название «особый случай на границе». Два следующих дня молодая пара пребывала в неведении относительно своей дальнейшей судьбы. Всё это время им задавали обычные в такой ситуации вопросы — откуда, куда, почему? Паспортов у Арона и Леи не было — только справки, удостоверяющие их принадлежность к «лицам без гражданства». Эти документы, снабжённые в конце официальной пометкой «насильно увезённые за пределы родины персоны» были необычными для местных ведомств. Для молодой пары, страшно подавленной происшествием, бегство в соседнюю Францию завершилось возвращением в Германию, в Цигенхайн.
Подробности этих бурных дней Лея Вакс помнит плохо. Все они изложены в официальных записях. Из них следует, что Лея и Арон Вакс находились с 6 по 12 июня 1947 года в полицейском отделении Саарбрюкена и оттуда препровождены к месту их первоначального проживания. Спустя много десятилетий сын Леи и Арона Робби вспоминает, что его родители незадолго до его рождения 4 сентября 1947 года отважились обратиться в больницу гессенского города Трейза.
Намерение будущих родителей предотвратить рождение своего первенца на немецкой земле отражало настроения многих евреев в послевоенной Германии.
«Мы не можем допустить мысли, что есть евреи, которых привлекала бы Германия», — писал весной 1946 года журналист Роберт Вельч. — «Здесь пахнет трупами, газовыми камерами и пытками. Однако и сегодня несколько тысяч евреев всё ещё живут в Германии. Послевоенный хаос сделал часть Германии центром проживания евреев. Но это, по нашему пониманию, лишь переходное состояние. Этот остаток еврейских поселений в Германии должен быть как можно быстрее ликвидирован. Германия — неподходящая страна для евреев».
Известный немецкий раввин Лео Бек после своего освобождения из концлагеря Терезиенштадт сказал:
«Для нас, немецких евреев, этот период нашей истории закончился. Всегда приходит конец тому или иному историческому периоду, когда надежда, вера, убеждения окончательно погибают. Мы верили, что немецкий дух и дух еврейский могут на этой земле обрести взаимопонимание и сосуществовать. Это была иллюзия. Эпоха евреев в Германии миновала окончательно».
Прогнозы Вельча и Бека оказались преждевременными. Именно в это время еврейский журналист Летцерер активно работал в еврейских печатных изданиях Германии. Родившийся в 1891 году в габсбургской Праге, он ещё в юности начал писать. В двадцатые годы прошлого столетия Летцерер был назначен главным редактором берлинской еврейской газеты «Jüdische Rundschau» («Еврейское обозрение»), бывшей печатным органом немецких сионистов. После утраты в 1939 году должности главного редактора Летцерер уехал в Палестину, где издавал «Информационный бюллетень», журнал эмигрантов из Германии. После окончания войны Летцерер работал как корреспондент в либеральной еврейской газете «Haaretz», издаваемой изгнанным из Германии нацистами берлинским предпринимателем Залманом Шокеном. Как корреспондент Летцерер объездил всю оккупированную союзниками Германию.
В конце 1946 года журналист писал о своём посещении Франкфурта
«Особенно мне бросилось в глаза во Франкфурте (в Мюнхене и в Нюрнберге тоже) отсутствие всяких следов довоенной еврейской жизни в этих городах. Люди не имели понятия даже о самых простых вещах, о которых ещё в 1938 году знал любой немецкий еврей».
Этому утверждению вторит Вельч:
«Эти выжившие немецкие евреи — люди, которые остались здесь случайно, отрицающие надобность общества, обходящиеся без него, ни в коем случае не представляющие компетентного, влиятельного направления немецкого еврейства».
Примечательно, как в этой связи Вельч рассматривает «лиц без гражданства». Для него они — лишь «случайный, меняющийся элемент, никоим образом не связанный с местом пребывания и не имеющий намерения быть связанным с ним в будущем». Эти «мигрирующие евреи» создали в лагере Цигенхайн «маленькое еврейское государство», однако это государство находится под американским протекторатом». По мнению Вельча, это послужило поводом к возникновению дистанции, отделявшей выживших после Холокоста немецких евреев от восточноевропейских евреев, их сотоварищей по судьбе. Об этом свидетельствует и сообщение Вельча из Германии в начале 1946 года. Тогда Вельч посетил еврейскую общину, расположенную на Ораниенбургерштрассе, в которой иногда находили временное пристанище еврейские беженцы из восточной Европы: «Эти люди рассказывают, что в Польше среди евреев распространяется слух, будто из Берлина можно прямиком добраться до Палестины». Беженцы были охвачены своего рода «мессианскими настроениями» и не слушали здравых рассуждений.
Разочарованием дышат удручающие записи исследователя религии Гершона Шолема о его путешествии по превращённым в руины немецким городам. Родившийся в 1897 году в Берлине Шолем в 1923 году переселился в Палестину. После войны он посетил Германию, чтобы разыскать и спасти уцелевшие еврейские святыни и увезти их в Иерусалим. Тогда же Шолем посетил еврейские общины и лагеря для еврейских «лиц без гражданства». «В Германии есть евреи и евреи — общности, совершенно не схожие между собой», — подвёл Шолем свой неутешительный итог. Из 7500 проживавших в Берлине евреев большая часть «не имела никакого понятия ни о еврейской культуре, ни о еврейских обычаях». Добрая половина берлинских евреев были евреями лишь наполовину или состояли в смешанном браке, хотя вначале существовало мнение, что начинается новый этап в жизни немецкого еврейства. Но евреев как таковых почти не осталось. Шолем приводит слова тогдашнего председателя еврейской общины Эриха Нельханса:
«Я тоже думал о новом начале, но убедился, что, напротив, немецкое еврейство прекращает своё существование, постепенно исчезает. Собственно говоря, настоящих евреев осталось совсем немного».
Шолем жалуется на «дезорганизацию еврейской жизни, неосведомлённость в еврейских обычаях, на нехватку раввинов. «Отсутствуют даже элементарные понятия».
Нелицеприятно отзывается Шолем и об обитателях еврейских лагерей. Он считает, что у «евреев в лагерях» нет материальных проблем, так как о них заботятся благотворительные организации. Питаются они много лучше, чем немецкие евреи. Шолем приходит к выводу, что «большинство живущих в лагерях евреев решило не работать в этой стране». Следствием этого он считает недоверие и подозрительность, активизацию «чёрного рынка», излишнюю политизацию обитателей лагерей, ведущую к ожесточённости, разногласию и вражде. Шолем присоединяется к спорному мнению Самуэля Грингауза, главного редактора газеты «Jidisze Cajtung» («Еврейская газета»), выходящей в лагере Ландсберг. В одной из своих cтатей Грингауз пишет, что выжившие евреи — отнюдь не самые лучшие». Шолемом овладевает опасение: «Зачастую такой еврей считает, что он ничем никому не обязан. Свою точку зрения он объясняет тем, что он теперь может ни с кем и ни с чем не считаться». Результатом этого является рост антисемитизма. Заканчивает Шолем пессимистической фразой: «Сказать о жителях лагерей что-нибудь позитивное нелегко».
Встреча со страной, где он родился, очень травмирует Шолема. Он пишет в Нью-Йорк Ханне Арендт: «Из Европы я вернулся таким разбитым, что смог прийти в себя лишь спустя долгое время». Ещё более впечатляют дневниковые записи Шолема: «Во мне что-то сломалось, я был чрезвычайно удручён. Эта поездка опустошила мою душу, и у меня всё валилось из рук». Удручающие суждения о «еврействе» послевоенной Германии — не только следствие создавшегося негативного мнения о них в период Холокоста. Здесь можно говорить о религиозной подоплёке и связанной с ней точкой зрения. «Гитлеровская диктатура привела к выдворению евреев из страны», — утверждает историк Дан Динер. Другие авторы также ссылаются на это, но ни один из них не говорит об этом с таким пылом. Дан Динер, преподающий в Иерусалиме и в Лейпциге, указывает, что в Библии говорится об изгнании детей Израиля враждебными народами. Он также вспоминает об изгнании в 1492 году евреев из Испании католическими королями Фердинандом и Изабеллой. Преследование евреев в средневековой Европе оставило глубокий след в коллективной памяти еврейства. Это относится не только к верующим евреям, придающим изгнанию евреев сакральное значение, но и к евреям светским, придающим иное значение вспышкам недоброжелательства и пренебрежения по отношению к еврейству.
Динер высказывает мнение, что вся Германия поражена какой-то заразой, чем-то вроде мучнистой росы. Умом постичь это трудно, однако «это оказывает своё вредоносное действие». Эта зараза появляется в различных кругах общества, в том числе в политических и литературных кругах. Такие люди могли бы сказать о себе: «Я то, что не является Германией». Динер говорит, что именно в Германии евреи отождествляются с частью культуры, с образованием и даже языком. Эта часть, по разумению самих евреев, является частью целого. Поэтому Динер говорит о «негативном симбиозе» немцев и евреев — ситуация, в которой отсутствует элемент нового начала.
Евреи не связывали своего будущего со «страной убийц». Послевоенная Германия была для них территорией, на которой они просто не представляли себе своего длительного существования. Поэтому Всееврейский конгресс, проходивший в 1948 году в Монтрё, принял резолюцию, в которой на все времена в Германии исключалось присутствие евреев. Спустя два года очередной Всееврейский конгресс даже угрожал — если евреи по какой-либо причине всё ещё останутся в Германии, то впредь они не могут принадлежать к мировой еврейской общности. Когда в 1950 году молодое государство Израиль отчаянно защищало свою независимость в борьбе с арабами, организация «Jewich Agency» потребовала у находившихся в Германии евреев в течение шести недель покинуть «проклятую землю». В противном случае они не будут считаться евреями и рассчитывать на какую-либо помощь. До 1956 года на израильских выездных документах была особая красная печать со словами на иврите: «кроме Германии».
Эти угрозы в той или иной степени оказывали воздействие на проживавших в Германии евреев, что приводило к ожесточённым конфликтам. При этом возрастало традиционное недоверие немецких евреев к восточноевропейским евреям. Взаимопонимания «между йекке и евреями из восточной Европы», как показывает это Михаэль Бреннлер, не было. К примеру, в Берлине давно живущие и ассимилировавшиеся в Германии евреи района Шарлоттенбург и восточноевропейские евреи, проживавшие в бедных кварталах, представляли собой два обособленных мира. Этот возникший после геноцида внутриеврейский «раскол по принадлежности», по наблюдениям Дана Динера, не был преодолён и в течение последующих десятилетий оказывал воздействие на еврейские общины западной Германии.
Уже 22 апреля 1945 года, накануне поражения и официальной капитуляции нацистской Германии, на развалинах кёльнской синагоги на Роонштрассе состоялось первое богослужение, на котором присутствовали выжившие после Холокоста немецкие евреи. Одновременно было образовано «временное правление еврейской общины Кёльна». За этим последовало образование еврейских общин в Бонне и Майнце, а также в Мюнхене, Нюрнберге, Гамбурге и Берлине. В разделённом на четыре сектора Берлине было даже четыре синагоги: во французском секторе — на Иранишенштрассе, в английском секторе — на Иоахимсталерштрассе, в советской зоне — на Ораниенбургерштрассе и в американской зоне — на Гильдуфере (сегодня Френкельуфер).
Большую часть членов этих новых еврейских общин составляли евреи, освобождённые из концлагерей Освенцим и Терезиенштадт. Кроме них, членами новых общин были евреи, скрывавшиеся во время войны. Активно участвовали в воссоздании новой еврейской жизни в Германии и семьи, избежавшие преследования и принадлежавшие к «привилегированному слою». Однако существовала и небольшая группа евреев, которая долгое время не могла решить, остаются ли они в Германии или покидают эту страну. Вновь и вновь дискутировалось понятие «общины в стадии ликвидации». Этому противостояла группа людей, твёрдо решивших отстаивать традиционные еврейские ценности. Ведущим представителем этой группы был Хайнц Галински, человек номер один в берлинской общине, а позднее — свыше сорока лет её бессменный председатель.
«Я всегда придерживался точки зрения, что решения Ваннзейской конференции не могут быть последним словом в жизни еврейской общности в Германии. Поэтому я заодно с теми, кто ратует за восстановление еврейской общины в Берлине. Я никогда не принадлежал к числу людей, которые здесь, в Берлине, рассматривали еврейскую общину как объект ликвидации. Наоборот, я стремлюсь к тому, чтобы евреям, пережившим Холокост, вернуть как подарок, как символ начала новой жизни их традиционную веру. Мы начали бороться за это и в моральном, и в социальном аспекте. Это была наша первая задача, поэтому мы начали создание институтов для возрождения здесь, в Германии, новой еврейской жизни», — писал Галински.
В Мюнхене также активизировались усилия по образованию новой еврейской общины. 16 июня 1945 года адвокат Зигфрид Нойланд, скрывавшийся от нацистов и избежавший гибели, внёс в правительство Баварии предложение — возродить еврейскую общину, так как в Баварии снова поселилось 430 евреев. Уже через месяц после предложения Нойланда 105 человек из этого числа положили начало баварской еврейской религиозной общине. Во главе этой общины стоял детский врач Юлиус Шпанлер и адвокат Зигфрид Нойланд, отец будущей председательницы Всегерманского еврейского совета Шарлотты Кноблох.
Большой вклад в образование еврейской общины Нюрнберга внёс член Jewish Brigade Арно Гамбургер. Сын резника Арно Гамбургер в 1939 году переехал с группой молодых сионистов в Палестину и служил там в английских войсках. В конце войны он в составе еврейского отряда попал из Италии в Баварию. 27 марта 1945 года он вернулся в разрушенный город, в котором родился, и разыскал своих родителей. В мае по инициативе Гамбургера в доме, служившем ранее общежитием для еврейских медсестёр, а позднее использовавшимся нацистами, возникает еврейская община.
«Ему, как военному, было проще наладить связь с американскими оккупационными властями. Это, конечно, сослужило хорошую службу еврейской общине Нюрнберга».
Вновь созданные еврейские общины вначале были скорее социальными, нежели религиозными объединениями. Удаётся наладить повседневное существование переживших Холокост немецких евреев, так как эти люди, как бывшие граждане Германии, не получили статуса «лиц без гражданства» и поэтому не получали помощи международных благотворительных организаций. Ещё и сегодня Андреас Нахама, руководитель организации «Топография террора» и заместитель председателя берлинской общины, с возмущением говорит о тогдашней дискриминации немецких евреев:
«Немецким евреям было особенно тяжело. Эти люди не получали никакой помощи от UNRRA и еврейских благотворительных организаций. Невозможно даже представить, как здесь смогли выжить евреи. А в Берлине их тоже было около 6 тысяч человек».
Однако, с течением времени перспективы возросли. «Сначала это касалось практических вещей», — рассказывал Хайнц Галински. К таким перспективам относилось восстановление общин, поскольку это стало возможным, устройство молитвенных залов, а также приведение в порядок еврейских кладбищ, открытие общинных бюро и создание административных органов, выборы председателей и заместителей председателей общин. К 1948 году в Германии было уже почти 100 общин. Правда, большинство этих общин было малочисленными, как правило, общины создавались в небольших городах. Временами не набиралось десяти верующих мужчин для того, чтобы провести богослужение — например, в общине Итценхоэ было шесть человек, а в общине Ноймюнстера — семь человек.
Процесс создания новых общин был нелёгким и напряжённым из-за натянутых отношений между немецкими и восточноевропейскими евреями. Немецкие еврейские сообщества представляли собой подавляющее большинство по отношению к восточноевропейским «лицам без гражданства». Лагеря для «лиц без гражданства» были по большей части сконцентрированы в южной Германии, поэтому конфликты там были особенно острыми. Некоторые жители лагерей переселились в города и вступили в местные общины. Данные по 1949 году подтверждают существенное изменение состава общин. В Баварии восточноевропейские евреи составляли 93,7 процента записавшихся в общины, в Баден-Вюртенберге они составляли 81,6 процента. Число принятых в общины Берлина составляло лишь 29,6 процента, в Нижней Саксонии — 24,4 процента, а в Северном Рейне — Вестфалии — 13,8 процента от общего числа членов общины. Уже в 1946 году Ганс Эрих Фабиан, председатель берлинской общины, высказал опасение, что немецкие евреи станут меньшинством и тем самым под сомнение будет поставлено продолжение традиций немецких общин. Андреас Нахама, один из последующих председателей общины, и сегодня открыто говорит об этом:
«Это были два различных мира. Один — закрытый мир немецких евреев, другой — собранный из польских, русских, венгерских, иногда даже из румынских евреев. Это было и в Мюнхене, и в Берлине».
Подобное обстоятельство для рождённых после войны уже не имело силы. Но для рождённых до войны евреев это обстоятельство играло определённую роль. Нахама приводит слова своей матери, которой в 1945 году было 23 года:
«Я очень чувствовала различие между мной и моими ровесниками — восточноевропейскими евреями».
Нахама, сам получивший профессию раввина, видит проблему в традиционном разногласии между либеральным немецким и ортодоксально ориентированным восточноевропейским еврейством. Для восточноевропейских евреев до настоящего времени чрезвычайно важным является соблюдение религиозных ритуалов. Лея Вакс, регулярно посещавшая ортодоксальную синагогу на Иоахимсталерштрассе, ориентированную на восточноевропейских евреев, только раз была в либеральной синагоге на Песталоцциштрассе, когда её внук праздновал в этой синагоге Бар Мицву. К своему удивлению, Лея услышала там орган и синагогальный хор. Нет, это ей совершенно не подходило. Родившейся в Польше, воспитанной по ортодоксальным обычаям и правилам Лее услышанное показалось невероятной наглостью. Но это была Бар-Мицва её любимого внука, поэтому и сама Лея, и её родственники и друзья пошли на такую уступку.
Другой пример также подтверждает приверженность восточноевропейских евреев ортодоксальным правилам и обрядам. Когда в мае 1947 года в Мюнхене на Райхенбахштрассе была торжественно открыта синагога, органа, более 50 лет звучавшего в старой синагоге на Герцог-Максштрассе вплоть до её сноса в 1938 году, в новой синагоге не было. Это ясно говорит об изменении религиозной ориентации. К тому же восточноевропейские ортодоксы поддерживали собственную ортодоксальную синагогу на Нойбергхаузенштрассе, переведённую позднее на Поссартштрассе. Рядом находился Комитет ортодоксальных еврейских «лиц без гражданства», а также раввинат американской оккупационной зоны, который заботился о верующих. Таким образом, именно в Мюнхене различные религиозные направления иудаизма были особенно заметны.
Многие немецкие еврейские общины пытались вначале вывести из своих рядов восточноевропейских евреев. Так, согласно первоначальному уставу Мюнхенской общины право голоса имел только тот её член, который состоял членом еврейской общины в Германии с 1938 года. Тогдашний председатель общины Юлиус Шреннер, бывший узник Терезиентштадта, вначале хотел отстаивать установленный порядок, так как быстро увеличивающееся количество чужаков могло существенно разбавить число немецких членов общины. Лишь благодаря активному вмешательству американских оккупационных властей
«каждый верующий еврей и каждая верующая еврейка, проживающая в Мюнхене или в Верхней Баварии, автоматически становится членом общины, вне зависимости от места рождения и длительности проживания в Германии».
Пояснения этому процессу даёт Эллен Прессер, референт Мюнхенской общины. Горсточка немецких евреев, образовавшая костяк новой мюнхенской общины, всё внимание сфокусировала на немецком еврействе, не замечая, что численность немецких евреев катастрофически уменьшилась. «Они просто не терпели чужаков».
В Аугсбурге 32 немецких еврея воспротивились принятию в члены своей общины 60 евреев из стран Восточной Европы. Спор продолжался длительное время. Община хотела, чтобы в правлении, состоявшем из 9 её членов, только два были евреями из Восточной Европы, и чтобы только половина из принятых в общину восточноевропейских евреев имела право голоса. Лишь по суду восточноевропейские евреи добились равного членства и равных прав.
Непросто складывалась ситуация и во Франкфурте. Раввин Леопольд Нойгауз был освобожден из Терезиенштадта и в июле 1945 года вернулся в общину, в которой работал еще до войны (кстати, это — единственный подобный случай в Германии). Американские оккупационные власти поручили Нойгаузу заняться восстановлением франкфуртской еврейской общины, однако обстоятельства складывались не в пользу Нойгауза. Восточноевропейским евреям было разрешено стать членами новой общины, однако права голоса они не имели. Это право было лишь у евреев, которые проживали во Франкфурте с 1933 до 1945 года. Создавшаяся ситуация привела к расколу внутри общины — обделённые члены общины, многие из которых были «лицами без гражданства», образовали во Франкфурте Комитет и общину освобождённых евреев. Эта община действовала заодно с общиной лагеря Цальсхайм. Раскол вынудил доведённого до нервного истощения Нойгауза переехать в 1946 году в США. Впредь обе франкфуртские общины существовали самостоятельно, каждая со своей синагогой и другими учреждениями. Когда наконец в 1949 году произошло объединение обеих общин, немецкие евреи обеспечили себе ряд преимуществ. В немецкую общину, состоявшую из 835 человек, влились 1073 новых члена. Восточноевропейские евреи получили 4 места в правлении, немецкие — 5. Председателем общины стал немецкий еврей.
Сложными были взаимоотношения и в общине Ганновера, в которой образовалась группа восточноевропейских евреев из лагеря Бельзен. Немецкие евреи упорно отказывались признавать членами своей общины евреев без немецкого гражданства. Все попытки главного раввина английской оккупационной зоны и религиозного руководителя евреев из лагеря Бельзен Цви Хельфготт-Азарии объединить тех и других потерпели неудачу. Председатель общины Норберт Прагер, хотя и родившийся в 1891 году в Польше, но с 1912 года живший в Германии, оказался неуступчивым. Именно ганноверская община со времён Веймарской республики не принимала в свои члены евреев ненемецкого происхождения. Положение изменилось лишь в 1947 году. Ещё в 1954 году в уставе общины Ганновера было записано, что членом правления общины может быть лишь тот, кто до 1945 года был членом одной из еврейских общин Германии. Особенно болезненно реагировал на подобное отношение Норберт Волльхайм, исполняющий обязанности председателя Центрального комитета освобождённых евреев в английской оккупационной зоне. Именно Волльхайм стремился к налаживанию отношений между немецкими и восточноевропейскими евреями. Его поддерживали коллеги из Комитета и председатель Комитета Йосси Розензафт. Спустя много лет сам Розензафт говорит об этом: «Мы поняли, чему научил нас Освенцим: у евреев — одна судьба, снова сломать эту судьбу нельзя». При этом Розензафт подчёркивает разницу: в американской оккупационной зоне немецкие евреи жили в городах, а большая часть еврейских «лиц без гражданства» жила в лагерях и не притязала на руководящую роль.
«Между этими евреями не было взаимопонимания. Если в лагерях английской зоны праздновали рождение ребёнка или свадьбу, в торжестве принимали участие все жители. В американской зоне подобного единства не было».
Правда, взаимоотношения немецких и восточноевропейских евреев в Нижней Саксонии и Северном Рейне-Вестфалии под протекторатом Лондона были менее напряжёнными — оба региона имели для этого меньше предпосылок. Начало таким отношениям положил Карл Маркс (однофамилец и тёзка основоположника марксизма — примечание переводчика), вернувшийся из Англии эмигрант. В 1946 году по его инициативе стал выходить «Вестник еврейских общин английской зоны», вскоре переименованный во «Всеобщую еженедельную газету евреев Германии». Эта газета стала главным периодическим изданием немецкого еврейства. В 1950 году начал функционировать Центральный совет евреев Германии, обосновавшийся в Дюссельдорфе. Его первым председателем стал Хендрик ван Дам. Родившийся в Берлине и эмигрировавший в 1933 году в Англию ван Дам с 1946 года работал в английской оккупационной зоне, в благотворительной организации Jewish Relief Unit. Его и Маркса связывали тесные дружеские отношения, сложившиеся в период начала новой жизни немецкого еврейства.
Газетному издателю Карлу Марксу удалось наладить контакты с видными боннскими политиками Теодором Гессом и Конрадом Аденауэром, а его друг Хендрик ван Дам приобрёл доброе имя как организатор Центрального комитета Германии и эксперта по репарациям. Оба ратовали за расцветающую в стране жизнь, однако сохраняли изрядную дистанцию по отношению к своим союзникам в Баварии. Лилли Маркс, жена и соратник газетного издателя, однажды призналась: «У нас было мало контактов с югом Германии, о тамошних лагерях я знала только по статьям и сообщениям, которые мы оттуда получали. В сравнении с этим «с лагерем Бельзен у нас были тесные дружеские отношения и плодотворная совместная деятельность». Ван Дам резко отзывался о «диалектическом театре военных действий к югу от Майна».
Но не только отсутствующий взаимообмен и эмоциональное отчуждение объясняют неприязнь и раздражительность в отношениях между немецкими и восточноевропейскими евреями. Речь здесь идёт о реституции — восстановлении права евреев на бывшую собственность.
Центральный комитет в американской оккупационной зоне на своём первом конгрессе, состоявшемся в конце января 1946 года в Мюнхене, без лишних церемоний объявляет себя правопреемником всех бывших еврейских общин, а также всех еврейских объединений, союзов и фондов. Тем самым он получает доступ к любому имуществу евреев в американской оккупационной зоне — будь то имущество бывших еврейских общин или еврейского объединения в Германии в период Третьего Рейха, имущество умерших евреев, не имевших наследников, а также любые репарации. Всё имущество и деньги должны достаться Центральному комитету для улучшения положения «лиц без гражданства». Вновь созданные еврейские общины должны получить от этого только пользу. Лишь тогда «лица без гражданства», как жители еврейских лагерей, смогут получить равные права на это имущество.
Подобными действиями Центральный комитет противопоставил себя американским военным властям, так как по представлению американцев еврейское имущество должно достаться специально созданным для этого организациям-преемникам. Вначале три державы хотели в своих оккупационных зонах сделать это собственными силами, однако позже эта задача досталась организации «Jewish Restitution Successor Organisation» (JRSO). Тем не менее в ней участвовали двенадцать различных, в том числе и международных, институтов и объединений. Это означало, что принадлежавшие когда-то евреям ценности не должны оставаться в Германии — ни в новых еврейских общинах, ни у еврейских «лиц без гражданства». Представителю мюнхенского комитета оставалось только отказаться от своих притязаний и согласиться на американцев как на партнёров.
Уезжать или оставаться? Восточноевропейские евреи долго не могли решить, что же им выбрать. Однако, чем дольше въезд в Палестину оставался ограниченным, тем чаще люди задумывались о переезде в США, в страны Южной Америки или в ещё более далёкую Австралию. Пребывание в «стране убийц и преследователей» для большинства восточноевропейских евреев было связано с неприятием Германии как места постоянного проживания. «Лица без гражданства» сторонились переживших Холокост немецких евреев, потому что для сближения с последними евреям из Восточной Европы нужно было ассимилироваться и принять культурные ценности, которых придерживались немецкие евреи.
О нетерпимости и непонимании говорит высказывание Леи Вакс о немецких евреях из Веймарской республики: «Они больше не были настоящими евреями». И такого же мнения придерживались многие «лица без гражданства». Правда, общий опыт, приобретённый в период Холокоста, смягчал, хотя и не полностью, остроту разногласий.
Историк Дан Динер в своём анализе даже осмеливается говорить о контрастах еврейских сообществ из Восточной Европы с одной стороны и сложившихся еврейских сообществ в Германии с другой стороны. В действительности немецкие евреи с их скромными попытками возродить у себя на родине самостоятельную общинную жизнь сталкиваются с общим неприятием. Многие еврейские организации и союзы даже усматривали в этом нечто кощунственное. «Еврейские общины в ФРГ и Западном Берлине раньше были изолированы в международном плане. На международные мероприятия их не приглашали, а если кто-нибудь и приезжал, он был просто представителем своей организации и держался особняком, как следует из биографии Хайнца Галински. В качестве доказательства этого можно сослаться на неоднократно повторяемые требования «прекращать отношения с еврейскими сообществами, возрождёнными в стране убийц». Галински, бывший в то время председателем берлинской общины и членом правления Центрального еврейского комитета, неоднократно обращался с просьбой «ко всем евреям, жившим за границей, проявлять больше понимания к немецким евреям». Наконец, в 1951 году Берлин посетили председатель Всемирного еврейского конгресса (WJC) и влиятельный раввин начала пятидесятых годов Лео Бек. Означало ли это, что лёд был сломан?
Признаком ослабления напряжённости было и то, что в конце сороковых и в начале пятидесятых годов в Германию возвратилось много известных еврейских беженцев. В их числе были учёные Рихард Лёвенталь и Эрнст Френкель, а также социологи Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно, актёры Фриц Кортнер, Эрнст Дойч, Ида Эре, Тереза Гизе, политик и будущий бургомистр Гамбурга Герберт Вайхман, будущий министр юстиции земли Северный Рейн-Вестфалия Йозеф Нойбергер и многолетний председатель Объединённых немецких профсоюзов Людвиг Розенберг. Кроме них, в Восточную Германию возвратились евреи, которые видели там перспективы — писатель Арнольд Цвейг, Анна Зегерс, Штефан Хайм, композитор Ганс Эйслер, философ Эрнст Блох и литературоведы Ганс Майер и Альфред Канторович. Однако из известных учёных-евреев в Германию никто не возвратился.
«Я удивляюсь, как вы можете дышать этим воздухом», — писал из Израиля исследователь религии Гершон Шолем Гансу-Иоахиму Шёпсу, профессору кафедры истории религии университета города Эрлангер. Основанием для такого высказывания было то, что его книга в Германии не появилась. Шёпс, известный по своим многочисленным трудам, получил также письмо от Макса Брода, друга и душеприказчика Франца Кафки: «Я не понимаю вашего желания жить в этой стране с её проклятым народом и учить этих людей!»
Незримо тлели расхождения между немецкими «йекке» и восточноевропейскими евреями в Баварии. Когда в 1950 году Центральный комитет прекратил свою деятельность в американской оккупационной зоне, был образован Совет евреев как представительство восточноевропейских «лиц без гражданства». Спикер Совета евреев Морис Вайнбергер в 1951 году стал председателем земельного союза ортодоксальных еврейских общин. Вскоре он обнародовал старые решения «лиц без гражданства», в которых было требование ликвидации либеральных еврейских общин в Баварии. Ответом на эту дерзость был взрыв возмущения, и Вайнбергер взял свои требования обратно. Правда, сделал он это не совсем добровольно. Еврейская благотворительная организация в Мюнхене пригрозила немедленным сокращением полагающихся субсидий.
Генеральный секретарь Центрального совета Хендрик ван Дам даже распускает слух, что после переговоров с мюнхенской организацией «лиц без гражданства», расположенной на Мёльштрассе, ему пришлось спешно покинуть баварскую столицу. Он испугался, что «компания» из этой организации его убьёт. Конечно, это было преувеличением, однако «лица без гражданства» постоянно упрекали Центральный совет в том, что он не вполне представляет интересы восточноевропейских евреев.
В то время как на юге Германии то и дело наблюдались вспышки обострения отношений немецких евреев и евреев, приехавших из стран Восточной Европы, те же проблемы совсем иным способом разрешились в Берлине.
С начала советской блокады города 24 июня 1948 года холодная война между Востоком и Западом достигла драматического апогея. Из-за возникших затруднений американцы решили убрать «лиц без гражданства» из своей оккупационной зоны и ликвидировать лагеря Дюпель и Мариенрдорф. Так как дорога из лагерей была перекрыта, население этих лагерей должно было переправляться из Берлина до Франкфурта самолётами. К акции американцев присоединились и французы, ликвидировав в своей оккупационной зоне лагерь Виттенау.
К числу перевезённых по воздуху пассажиров принадлежала семья Шанцковер. Так же, как и семейство Лессер, эта семья бежала в начале войны из своего родного города на западе Польши в Россию. Через несколько лет, проведённых в Сибири, Шанцковеры переселились в Ташкент. Наконец, после освобождения они возвратились в Польшу. Однако в родном городке, расположенном к северу от Варшавы, возможности начать новую жизнь у семьи не было. С помощью организации «Бриха» Шанцковеры вместе с группой беженцев добрались до Щецина, а оттуда прибыли в берлинский лагерь для «лиц без гражданства» Мариендорф. В декабре 1947 года у супругов Шанцковер родился сын Меир. Позднее маленький Меир вместе с родителями попал во Франкфурт. Сегодня Меир Шанцковер заведует двенадцатью еврейскими кладбищами Франкфурта. Он может многое рассказать о «лицах без гражданства» и их судьбах. Правда, о пребывании в Берлине он знает лишь по воспоминаниям родителей: «Берлин был набит беженцами, совсем как изюм в вазочке с мороженым».
По-иному звучит рассказ другого человека, который вернулся в Берлин воздушным путём: «Самолёты, перевозящие уголь, на обратном пути отвозили нас в Западную Германию», — вспоминает Манфред Фридлендер, которому тогда было 15 лет. Родившийся в Берлине подросток с удовольствием разгуливал по западной окраине города вблизи английского аэропорта. Восхищение английской авиабазой имело последствия. Однажды, совершенно неожиданно, английские лётчики нашли места в своём самолёте для Манфреда и его сионистски настроенных друзей. Никто из них понятия не имел, куда их отвезут. Спросить об этом родителей юный Манфред не мог. После приземления на американской авиабазе в Оберпфаффенхофене он оказался в детском доме неподалёку от города Вольфратсхаузен. Живописная вилла на берегу реки Изар была филиалом еврейского лагеря Фёренвальд и служила тренировочной базой для отъезжающей в Палестину молодёжи.
Родители Манфреда уже давно говорили о переезде в Святую землю. Они были обескуражены его неожиданным решением примкнуть к восточноевропейским евреям. Он же по рождению немецкий еврей, берлинец! Отцу Мандфреда чудом удалось убежать от нацистов и исчезнуть. Он скрывался в пригородах Берлина, часто меняя убежища. Иногда он прятался в пригородных лесах, а сын снабжал отца самым необходимым. Мать Манфреда приняла христианство в надежде, что это даст ей относительную защиту. Тем не менее сам Манфред был обязан носить на одежде жёлтую шестиконечную звезду. После окончания войны семья Фридлендеров благодаря содействию одного советского офицера, еврея по национальности, начала новую, хотя и полную драматических моментов, жизнь. Манфред разыскал еврейскую общину и прошёл обряд Бар-Мицвы.
И вдруг — внезапный отлёт в Баварию. Совместная жизнь Манфреда с еврейскими «лицами без гражданства» в предгорьях Альп проходит, заполненная тренировками и изучением иврита. Спустя девять месяцев самолёт доставляет его в Хайфу. Через короткое время в Хайфу прилетают и родители Манфреда. Семья воссоединяется. Этим счастливым концом и завершилась бы вышеизложенная история, если бы родители впоследствии не разошлись и если бы (правда, не все трое), прожив короткое время в Эрец Исраэль, Фридлендеры не почувствовали бы разочарования и не решили вернуться в Германию. И сегодня, живущий в доме для престарелых евреев на Шарлоттенбургер-Дернбургштрассе Манфред Фридлендер вспоминает свою полую событий и перемен жизнь. Но перелёт в 1948 году запечатлелся в памяти этого старого человека как счастливое, полное надежд начало чего-то нового.
Вскоре благодаря быстрой эвакуации «лиц без гражданства» самолётами американцы сообщают об успешном завершении операции. За два месяца воздушным путём из Берлина были вывезены 6 тысяч евреев. Эпопея берлинских «лиц без гражданства» была закончена. Эксперт Ангелика Кёнигзедер отмечает, что благодаря этим «испытаниям на разрыв» берлинская община сохранила свою направленность, а мюнхенская община не изменила приверженности традиционным еврейским обычаям. Тогдашний председатель общины Ганс Эрих Фабиан откровенно высказался о разрыве: «Мы не сожалеем об этом».
- Тест на демократию
Новая категория лишённых родины иностранцев
Поводом для бурного обсуждения послужила спонтанно возникшая демонстрация. Возле парка, украшенного колонной с венчавшей её фигурой ангела, к толпе демонстрантов приближается полиция. Задача полицейских — остановить «лиц без гражданства», несущих большой транспарант, на котором написано: «Down with the «Stürmer» of 1949 — The «Süddeutsche Zeitung» («Южногерманская газета» в 1949 году — это нацистская газета «Штурмовик»). Еврейские «лица без гражданства», решившиеся на эту привлёкшую всеобщее внимание демонстрацию, хотят выразить своё возмущение редакции «Южногерманской газеты», опубликовавшей письмо читателя явно антисемитского содержания. Эта публикация оскорбила восточноевропейских евреев. И теперь они сравнивают «Южногерманскую газету» с печально известной нацистской газетой «Штурмовик».
Как могло произойти такое 10 августа 1949 года, после разгрома нацизма? Ситуация становится напряжённой, и полиция прилагает усилия, чтобы не пропустить демонстрантов в центр города и прекратить выступление. Между полицейскими и «лицами без гражданства» начинается потасовка, быстро перешедшая в ожесточённую драку. Мёльштрассе и прилегающие к ней улицы быстро превратились в поле битвы. Полицейские пустили в ход резиновые дубинки. Демонстранты защищаются, кидая в полицейских камни и обороняясь палками, вытащенными из забора. Они даже поджигают полицейские машины. Стоящие рядом машины тоже повреждены, и на них нарисованы свастики. На поле битвы появляется конная полиция и оттесняет демонстрантов к парковой территории.
Бурная кровавая схватка длится почти три часа. Около полудня появляются американские военные на бронированных машинах и приказывают немецким полицейским покинуть место побоища. А возбуждённая толпа «лиц без гражданства» обязана немедленно вернуться в места проживания. Еврейские руководители, в числе которых государственный комиссар Филипп Ауэрбах, пытаются успокоить разъярённую толпу. Наконец им это удаётся. Недовольно ворча, «лица без гражданства» расходятся. Итог: три демонстранта попадают в больницу с огнестрельными ранениями живота, пятнадцать полицейских ранено. Таковы официальные данные. Сколько демонстрантов получили травмы в действительности, осталось неизвестным. Во всяком случае, судя по предпринятым полицией жёстким мерам, их, по всей вероятности, было больше. Известно также приблизительное число протестовавших — оно колеблется от 1000 до 3000 человек.
Одно понятно: еврейские «лица без гражданства» не хотят, чтобы после этого поединка немецкие власти брали их на заметку. Об этом свидетельствует их резолюция:
«Никто из нас не планирует надолго оставаться в Германии. Мы не хотим жить на земле, обагрённой еврейской кровью. Теперь у нас есть новая родина. Но поскольку мы вынуждены пока оставаться в этой стране, мы всеми силами будем бороться с проявлениями антиеврейских настроений».
Участники демонстрации обратились к американским военным властям с требованием аннулировать лицензию у «Южнонемецкой газеты». Однако это дерзкое требование запоздало, так как в мае 1949 года американское военное командование передало прессу в ведение германской администрации. Тем не менее это требование — последняя попытка заставить американские военные власти поработать в интересах еврейских «лиц без гражданства». Эта попытка была последней, так как стычка между демонстрантами и полицией происходила за четыре дня до первых выборов в Западной Германии. Начинается период новых политических возможностей.
Неужели действительно наступило время перемен? Отчаянные протесты евреев кажутся неизбежными. Редакция «Южногерманской газеты» оказывается в неприятном положении. Это видно из статьи ведущего политредактора газеты Вильгельма Зюскинда. Передовая статья, опубликованная под заголовком «Евреи в качестве пробного камня», посвящена проблеме взаимоотношений немцев и евреев. Очевидно, к написанию этой статьи журналиста побудила речь на эту тему американского верховного комиссара Джона Макклоя, произнесённая на конференции в Гейдельберге. Зюскинд критиковал всё ещё существующий антисемитизм и молчание ответственных за Холокост в вежливых выражениях, даже несколько смущённо. Он называл еврейский вопрос «центральной политической проблемой» и просил читателей проявлять чуткость и деликатность по отношению к евреям. Опытный журналист особо отметил качества евреев, их индивидуализм в материальном и духовном отношении. «Если мы изгоним евреев из страны, мы станем беднее». Реакция на статью Зюскинда была столь сильной, что редакция газеты решила напечатать в выпуске от 9 августа 1949 года четыре отзыва читателей на эту статью. Зюскинд сам выбрал из многочисленной корреспонденции четыре письма: три — с нейтральными и положительными отзывами, одно — наполненное обидами и враждебным отношением к евреям. Некто Адольф Бляйбтрой, проживавший в Мюнхене по адресу Палестринаштрассе 33, бесцеремонно излагал свою точку зрения: «В Америке ваша статья не нашла бы отклика. Американцы сыты по горло этими кровососами. Я работал у американцев, и многие из них мне говорили, что нам, немцам, прощают всё, кроме одного: не всех евреев мы отправили в газовую камеру, и теперь они «осчастливили» Америку». Этот читатель добавил в своём письме:
«Вы можете быть уверены, что я буду делать всё, чтобы многое разъяснить американцам. Я никогда не был нацистом, но я — стопроцентный немец. Я принадлежу к так называемому «молчаливому большинству», а слухи, передаваемые «молчаливым большинством» из уст в уста, гораздо достовернее, чем добрая сотня газет».
Напечатанное в газете письмо вызвало волну возмущения у «лиц без гражданства». На следующее утро во дворе синагоги на Мёльштрассе собралась толпа евреев с намерением найти автора антисемитской публикации. Позднее это происшествие получило название «дело Адольфа Бляйбтроя». На другой день «Южнонемецкая газета», очевидно, под натиском возмущённых «лиц без гражданства», выходит с крупным заголовком на первой странице: «Еврейская демонстрация против «Южнонемецкой газеты». Кровавые столкновения под обелиском «Ангела мира». Протест против ложных высказываний.» Скандал получает широкую огласку. Редактору Зюскинду, писавшему при нацистах статьи для газеты «Das Reich», которая была рупором министра пропаганды Йозефа Геббельса, остаётся сожалеть о проявленном автором письма недостатке чуткости и такта.
Формально «Южнонемецкая газета» отвергает все упрёки. Отношение к газете не должно измениться под воздействием письма читателя, выражавшего неприкрытый, злобный антисемитизм. Однако, указывает редактор, с целью «не фальсифицировать реакцию общественности» газета лишь хотела дать пространство для высказывания этому «молчаливому большинству». Руководство газеты недовольно тем, что его поставили в один ряд с геббельсовской газетой «Штурмовик». «Южнонемецкая газета» комментирует:
«Если антисемитизм (по нашему убеждению, это не баварское явление) получил новый стимул, то за это мы должны благодарить организаторов вчерашних беспорядков».
Спустя некоторое время в газете появляется ссылка на то, что сотрудниками газеты выяснено — ни имя, ни адрес автора антисемитского письма не соответствуют действительности. Из всего коллектива издателей газеты к происшествию критически отнёсся лишь сотрудник газеты Вернер Фридман, который во время мюнхенского скандала находился в Риме. Известие о произошедшем привело его в замешательство. Мюнхенский скандал, однако, имел последствия: через несколько месяцев сменяется и главный редактор газеты, и его заместители. Ещё через шесть десятилетий Кнут фон Харбоу, хроникёр «Южнонемецкой газеты» с момента её основания и долгое время бывший редактором раздела фельетонов, посвящает этому позорному происшествию полторы страницы своей 450-страничной ретроспективной книги. Он с разочарованием констатирует:
«Тенденция газеты к регенерации национал-социализма в основном сохранялась. Поэтому еврейскому вопросу уделялось весьма незначительное внимание».
Это признание подтверждает мнение специалистов, что печатные средства массовой информации, столь либеральные сегодня, находились вначале под сильным влиянием журналистов, всё ещё приверженных расистским и антисемитским воззрениям. После войны широкие круги населения были мало озабочены идеями национал-социализма, а «еврейский вопрос» занимал их ещё меньше. И вполне возможно, что нечувствительное поведение южных немцев обязано существовавшей антипатией к «грязным делишкам восточноевропейских «лиц без гражданства», сделавших Мёльштрассе центром нелегальной торговли», поэтому существовавший в Германии стереотип «спекулянтов» из Польши кажется подтверждённым.
Испорченные отношения между немцами и евреями в первые послевоенные годы нигде в Германии не были столь ярко выражены, как в Мюнхене. Наглядным примером этого служит Мёльштрассе, которую говорившие на идиш польские евреи из-за сложного для них произношения называли Мельштрассе. Вдоль улицы располагался ряд роскошных вилл, построенных в начале ХХ века богатыми евреями. После прихода к власти нацистов эти виллы принадлежали истинным арийцам. Однако после войны американцы конфисковали виллы и передали их еврейским организациям. В виллах разместились UNRRA, Джойнт и Jewish Agency. Как нарочно в вилле, ставшей последним жилищем шефа СС Генриха Гиммлера, расположился Центральный комитет освобождённых евреев Баварии. Кроме того, в одной из конфискованных вилл американские оккупационные власти открыли своё бюро. По соседству была расположена еврейская гимназия и несколько еврейских ресторанов.
Концентрация еврейских учреждений в этом месте послужила причиной увеличения числа посетителей улицы. Скоро Мёльштрассе стала центром оживлённой торговли. На тротуарах появились многочисленные ларьки, торговавшие всевозможными товарами. Здесь можно было приобрести сигареты, виски, ковры, фотоаппараты, украшения и столовое серебро — словом, всё, что можно было купить или выменять на что-то другое. Линия трамвая номер 18, проходившая по улице, получила в народе ироническое название «Палестина-экспресс». Уличная торговля воплощала в себе всё негативное, что население Баварии благодаря антисемитской политике Гитлера приписывало евреям. Конец торговле положили многочисленные облавы, изъятия и аресты. При этом эксперт Юлия Венцель ссылается на американскую документацию, указывавшую, что 85 процентов торговцев и покупателей были немцами. В декабре 1948 года из 11445 зарегистрированных на Мёльштрассе только 401 оказались «лицами без гражданства».
Тем не менее, как указывает на это историк Лилли Майер, в документах за 1948-49 годы есть свидетельства об усилении активности городской полиции в этом подозрительном районе. Участились патрулирование, обыски и личные досмотры всех посетителей. Особо следует выделить акцию 1 июля 1949 года на Мёльштрассе, предварительно спланированную и проведённую усиленным нарядом полиции. В августе полицейские облавы привели к уличным потасовкам, многочисленным ранениям и арестам. Частная торговля, являвшаяся альтернативой торговле государственной, конкурировала с ней и вызывала возмущение. Ситуация не изменилась и после денежной реформы в июле 1948 года. До тех пор частные торговцы торговали прежде всего дефицитом, которого почти не было в немецких магазинах. После ввода в обращение немецкой марки еврейские торговцы успешно конкурировали с немецкими «коллегами», предлагая покупателям товары по более низкой цене. Особенно бойко проходила торговля и обмен товарами в воскресные дни (в субботу религия запрещала евреям работать). Это раздражало немецких конкурентов.
Коммерческая «холодная война» была отражена в многочисленных полицейских протоколах, проанализированных Лилли Майер. В этих протоколах полиция неодобрительно высказывалась о «поведении этих бездельников и деклассированных элементов, уклоняющихся от работы», об «этих подонках с подозрительными физиономиями, шатающихся по Мёльштрассе». Полицейские требовали тюремного заключения «для этих паразитов». Сам начальник полиции расценивал борьбу с «чёрной торговлей» как своего рода социальную чистку. В полицейских протоколах явственно прослеживались антисемитские тенденции, доказывавшие всё ещё существующую приверженность к идеям национал-социализма.
Неприязненное отношение к евреям можно было предвидеть: в 1949 году в политике, касающейся «лиц без гражданства», произошла большая перемена. Этому содействовало много предпосылок. С образованием государства Израиль для восточноевропейских евреев, терпеливо выжидавших в лагерях, открылись пункты, занимавшиеся выездом из Германии желающих. Одновременно и США разрешили желающим въезд в страну. После того как в конце мая парламент в Бонне утвердил новое законодательство, наметились контуры Федеративной Республики Германии. Жизнь под наблюдением оккупационных властей подходила к концу. Не только еврейские, но и другие «лица без гражданства» из восточноевропейских стран-сателлитов СССР находились под особым покровительством американских оккупационных властей. В первую очередь это касалось области юрисдикции, что вызывало критику со стороны немецких властей и служило поводом для недовольства полиции. Как же должна была складываться судьба остающихся в Германии евреев?
Американский верховный комиссар Джон Макклой предпринял привлёкшую всеобщее внимание атаку на новые германские власти. Последний советник по еврейскому вопросу в американских властях Генри Гринштейн был приглашён на «Конференцию представителей еврейских объединений, организаций, еврейских общин и представителей американской армии, посвящённую вопросу о будущем евреев в Германии», состоявшуюся 31 июля 1949 года. Макклой воспользовался этим, чтобы призвать евреев принять обязательства не рассматривать Германию как «страну убийц». В противном случае жизнь евреев в Германии была бы «признанием их собственного поражения». Макклой полагал, что евреи в Германии «с присущими этой нации упорством, терпением, смелостью, честным и добропорядочным ведением дел вернут себе положение, которое они в прошлом занимали в немецком обществе». Впрочем, Макклой допускал, что успех будет зависеть от того, останутся ли евреи в Германии обособленной общностью или станут частью общегерманского целого.
«Как сформируется еврейское общество в Германии, станет ли оно частью германского общества? Полагаю, что за этим процессом с интересом наблюдает весь прогрессивный мир. И это, по моему убеждению, станет краеугольным камнем в развитии новой Германии», — закончил свою речь Макклой.
Выступление Макклоя вызвало противоречивые споры. Зарубежные еврейские организации не видели в боннской республике шансов для существования еврейской общности. А участвовавшие в конференции «лица без гражданства» снова повторили, что «страна убийц» — не место для них. Бывший узник Бухенвальда, издатель леволиберальной газеты «Франкфуртские тетради» публицист Ойген Когон полагал, что скрытая существующая вражда по отношению к евреям, сохранившим тяжёлые воспоминания о преступлениях нацизма, является новым всплеском антисемитизма. Тем не менее Когон надеялся на примирение сторон и выступал за укоренение евреев в Германии. Когону возразил государственный комиссар Филипп Ауэрбах, занимавшийся преследовавшимися по расовым, религиозным и политическим мотивам. Он отметил отсутствие у немцев осознания вины и, как всегда, потребовал возмещения убытков пострадавшим. По мнению Ауэрбаха, немцев следовало заставить признать свою ответственность за прошлое.
Джон Макклой был убеждён в том, что оставшиеся в Германии евреи должны интегрироваться в немецкое общество. И прежде всего это касалось «лиц без гражданства», всё ещё получавших помощь и защиту от американцев. В середине 1949 года в 48 лагерях, расположенных в американской оккупационной зоне, жили 70 тысяч евреев. Несколько тысяч из этого числа находились в списке ожидавших выезда из Германии. Однако нет сомнения в том, что уехать хотели не все.
Макклой не снимал с западных немцев ответственности за прошлое. Отношение к пережившим Холокост евреям он расценивал как тест на новую демократию. Влияние верховного комиссара Макклоя на политику образовавшейся Боннской республики трудно недооценить. Он всегда следовал по избранному им пути, упорно сопротивлялся демонтажу немецких промышленных предприятий, считал преждевременным решение о помиловании военнопромышленного фабриканта Фридриха Флика и первого председателя концерна IG Farben Фрица тер Меер, ответственных за создание концлагеря Освенцим-Моновиц.
В феврале 1950 года боннский правительственный кабинет под председательством Конрада Аденауэра через контрольный орган держав-победительниц — верховную комиссию союзников — уведомил о том, что с 30 июня 1950 года ФРГ официально берёт на себя обеспечение и заботу о еврейских и нееврейских «лицах без гражданства». Одновременно американцы потребовали обязательных правовых, политических, социальных и экономических гарантий для этих людей. Вскоре правительством был одобрен соответствующий законопроект. В опубликованном обращении правительства к «лицам без гражданства» говорилось:
«Вы должны отдавать себе отчёт в том, что немецкое общество сейчас тоже переживает трудности послевоенного времени. Не следует забывать о том, что иностранцы, осевшие в Германии, обязаны делить эти трудности со своими немецкими согражданами».
Сочувствия к трагической судьбе «иностранцев, осевших в Германии», лишённых родины и чудом уцелевших в страшное время Холокоста, в этом обращении не слышится.
Историк Вольфганг Якобмайер приписывает оккупационным властям намерение передать свою неприятную и изобилующую проблемами обязанность заботиться о «лицах без гражданства». К тому же эта передача происходит слишком поспешно. Немецкие власти не были подобающим образом подготовлены к подобным действиям, да и права союзников к моменту передачи были недостаточно чётко очерчены. И прежде всего, ещё неясен был правовой статус «лиц без гражданства» — по предписанию оккупационных властей об этих людях теперь должны были заботиться немецкие власти, да вдобавок «лица без гражданства» становятся членами немецкого общества. Государства-союзники, к тому времени находящиеся в состоянии «холодной войны» с Советским Союзом, явно хотели сбросить с себя проблемы, связанные с «лицами без гражданства». Эти проблемы отнимали у них слишком много сил.
(продолжение следует)
