В Эрмитаж прислали комиссию во главе с художником В. Серовым, автором многих картин о Ленине. Членам комиссии показали выставку, а один из искусствоведов прочитала доклад, в котором были слова о том, что коллекция Щукина и Морозова (а это были картины именно из их коллекций) имеет громадное значение для воспитания и представляет огромную ценность. Услышав такое, Серов не выдержал и воскликнул: «Ахинея! Провокация!». Искусствовед пожала плечами: «Подписано В.И. Лениным!»
ВСЁ ЕЩЁ ВПЕРЕДИ
Люди и события
(окончание. Начало в № 2-3/2026 и сл.)
Такое не забывается
По вечерам, если я никуда не уходил, жена дяди П.С. Кадишева, тётя Поля, рассказывала мне о своих злоключениях во время войны, когда она неожиданно оказалась на оккупированной территории. В августе 1941 г. она с дядей ещё находилась в Киеве. В конце августа положение на фронте под Киевом ухудшилось, и дядя решил отправить тётю Полю в тыл. Она уехала из Киева на машине, где, кроме неё, находилась ещё пожилая семейная пара и водитель. Через час езды они увидели машину, которая шла в обратном направлении. Поравнявшись, машины остановились. Так было принято в то время. Люди из этой машины сказали, что немцы от Киева отброшены и Киев не сдадут. Семейная пара, с которой ехала тётя Поля, решила вернуться в Киев за своей библиотекой, которую они в спешке оставили и две машины поехали в сторону Киева. Через четверть часа езды их остановили… немцы. Они велели им выйти из машины и спуститься в овраг недалеко от дороги. Там уже были другие, задержанные ними люди. Немцы скомандовали коммунистам и евреям стать в одну сторону, остальным в другую. Тётя Поля стала в другую сторону. Немцы недолго выясняли, кто есть кто, и первых тут же расстреляли, остальных отпустили и уехали. Потрясённая происшедшим, она пошла прочь от этого места. Но в какое бы село она не заходила, везде уже были немцы. Тётя Поля рассказала мне о своих скитаниях по оккупированной Украине, наполненных ужасом, голодом и опасностью для жизни на каждом шагу. То, о чём она рассказывала, я никогда не встречал в литературе о войне.
Один рассказ особенно поразил меня. Не имея никаких документов, она ходила из села в село, нигде долго не задерживаясь. Ей негде было ночевать, не каждый день удавалось хоть что-нибудь поесть. Однажды, не имея никакой еды уже несколько дней, она пришла в какое-то село. На подоконнике раскрытого окна одной из хат она увидела миску с горячей пищей. Её выставили, видимо, чтобы остудить. Потеряв самообладание, она схватила миску и стала жадно есть, ничего не соображая, не думая о последствиях. Из хаты выбежал немецкий солдат и стал на неё кричать: «Русская свинья, как ты посмела взять мою кашу. Я убью тебя…» Она знала немецкий, т.к. до войны училась в институте иностранных языков. Понимала, что он может её убить, но не переставала есть: ей было уже всё равно. Солдат уже было достал пистолет, но в этот момент вдруг появилась какая то немолодая женщина-немка. Она стала кричать на солдата и стыдить его. Тот почему-то повиновался ей, спрятал оружие и ушёл. Затем женщина эта сказала тёте Поле: «Ты не должна была этого делать. А теперь уходи!» В растерянности от всего происшедшего, она даже забыла поблагодарить свою заступницу. Ещё не веря в своё спасение, она стала быстро уходить от этого места в сторону видневшегося неубранного кукурузного поля, постоянно оглядываясь — не идёт ли кто за ней. Отойдя немного, она увидела, что за ней бежит какой-то солдат. Она пыталась бежать, но сил не было, и солдат скоро догнал её. Это был уже немолодой немец около 50 лет. Он волновался и всё время повторял: «Вы не должны меня боятся… Не думайте, что все немцы такие, как тот…» Тут она заметила, что в подоле гимнастёрки он что-то придерживает рукой. Он раскрыл подол, там был хлеб и кусок колбасы. «Возьмите, это вам. Не бойтесь!», проговорил немец. Она немного успокоилась и стала есть. Потом она спросила его: «Что это за женщина, которая меня спасла?» Он ответил: «Это золдатен мутер (солдатская мать). Её все слушаются, даже офицеры». Немец ушёл, а она побрела дальше. Надо было ещё подумать о ночлеге…
История о том, как машину, на которой ехала тётя Поля и её спутники, остановили немцы, казалась странной: как они появились там, в глубоком тылу? Но так казалось потому, что я не знал тогда настоящей истории обороны Киева. Уже через несколько лет, в 1967 г., я прочёл замечательную книгу английского журналиста и историка А. Верта «Россия в войне 1941-1945 гг.» В этой книге он описал все основные операции Великой Отечественной войны, в т.ч. и оборону Киева, которая продолжалась больше двух месяцев и закончилась тяжелейшим поражением Красной Армии. Сталин настаивал на обороне города, когда уже возникла реальная угроза окружения крупной группировки наших войск. Немцы обошли город с севера и с юга. Образовался т.н. «Киевский котёл», вытянутый в юго-восточном направлении. В этом котле было уничтожено около 700 тыс. советских войск. Теперь стало понятным появление немцев на дороге…Вероятно, это был какой-то разведотряд.
Удивительна и трагична судьба автора книги «Россия в войне». Он родился и до 16 лет жил в Петербурге, а перед революцией с родителями уехал в Великобританию. Там учился и стал известным журналистом ВВС. Всю войну провёл в Советском Союзе военным корреспондентом. Побывал на всех фронтах и даже в блокадном Ленинграде (1943). Он встречался со многими советскими военачальниками, деятелями культуры. Последние 25 лет жил во Франции. Написал много книг. Не будучи коммунистом, с симпатией относился к Советскому Союзу, но мечтал о «социализме с человеческим лицом», даже написал полную иллюзий книгу «Россия в мире». Ввод советских войск в Чехословакию в 1968 г. глубоко потряс его. Крушение своих иллюзий он принял слишком близко к сердцу и покончил с собой…
Что касается второй истории, в частности, о «солдатской матери», то я никогда не встречал упоминания в материалах о войне о таких женщинах в немецкой армии, которые бы заботились о моральном духе солдат. Видимо, их было немного. Судя по всему, пока немцы наступали, их боевой дух был достаточно высок. Только, когда они стали отступать, в немецкой армии появились люди, ответственные за воспитание солдат в духе национал-социализма, да и то это не получило такого широкого распространения, как «институт комиссаров» в Красной Армии. Но комиссары, видимо, не очень способствовали подъёму боевого духа советских солдат. Конечно, отдельные части сражались достойно, но бегство с поля боя, дезертирство и массовая сдача в плен имели место, особенно в первые месяцы наступления немцев. Так за годы войны сдалось в плен свыше 6 млн советских солдат, не считая больше 100 тыс. перебежчиков. (В связи с этим в конце 1942 г. вышел даже приказ для борьбы с бегством с поля боя, получивший название «Ни шагу назад». Он предусматривал специальные «заградительные отряды», которые останавливали бегущих с поля боя с помощью пулемётов…) Для сравнения количество солдат германских армий , сдавшихся в плен в ходе военных действий (не учитывая сдавшихся после капитуляции Германии) было немногим больше 1 млн. А перебежчиков у немцев за всю войну было только 29 человек.
Вернувшись в Одессу, я, конечно, горел желанием поскорее применить методы СПУ на каком-либо объекте. Но это зависело не только от меня. Я не мог сам составить сетевой график и предложить его строителям. Я мог составить такой график только вместе с ними. Все решения по графику должны были приниматься только самими производителями работ при моём методическом участии. Это должен был быть «их график», а иначе он был обречён на провал. Всё зависело от воли первых руководителей — начальников и главных инженеров строительных организаций. Но они скептически относились ко всякого рода графикам и ничего не знали о методах СПУ. Информации об этих методах нигде не было…
Семён Лившин
В сентябре меня снова послали в командировку на строительство Ново-Григорьевского цементного завода в Николаевской области. Кроме меня, в группе из нашего треста было ещё три человека. С двоими я был знаком, а третьего С. Лившина, знал только с виду, т.к. он работал в другом отделе и я его видел редко. Командировка эта была по поручению нашего Главка. Перед отъездом нам сказали, что строительство цемзавода ведётся в три смены, но на одном из участков не все смены обеспечены ИТР и пока их найдут, работать будем мы. Но это была не вся правда. Нас везли на небольшом автобусе. Перед подъездом к месту строительства мы увидели большой стенд: «Ударная комсомольская стройка». Тогда такими стройками объявлялись только крупнейшие объекты строительства и мы с интересом ожидали возможность увидеть такую стройку. Но представитель управления строительством сообщил нам, что мы будем работать…в зоне с заключёнными в ночную смену. Мы немного приуныли и он решил нас успокоить: «Не бойтесь, это не какие-нибудь закоренелые преступники. Так, мелкие воры и хулиганы. И сроки у них от двух до пяти лет». «Не страшно, — сказал Лившин. — Это совсем как у Чуковского «От двух до пяти». «Да-да, — подхватил представитель администрации. — От двух до пяти», очевидно не понимая иронии. Разместили нас рядом с зоной. Здесь же жили её охранники. Зона представляла собой огромный котлован, на дне которого вязались арматурные каркасы фундаментов под мощные механизмы камнедробильного отделения цемзавода. Эту работу выполняли зеки в три смены. В первых двух сменах были штатные мастера и прорабы. В ночную смену следить за этой работой должны были мы.
Зона была огорожена колючей проволокой в три ряда, с вышками по углам котлована, с сильными прожекторами, освещающими место работы. При входе в зону у нас отбирали документы и кое-какие личные вещи, которые не разрешалось заносить в зону. Мы наблюдали за работой зеков, особо в неё не вмешиваясь, разве что когда у них возникали вопросы. Их обычно решал с нами бригадир, толковый парень, совсем непохожий ни на вора, ни на бандита. Однажды он рассказал нам свою историю. Он был из Николаева. Работал в военном санатории, катал отдыхающих на глиссере. Встречался с одной девушкой, за которой стал ухаживать отдыхающий в санатории морской офицер. Возник конфликт, который закончился дракой, за что этот парень получил срок. Он не раскаивался в содеянном, но сильно сокрушался, что причинил горе своим родителям: они у него были учителями в школе. И как им теперь учить других детей, когда их сын находится в тюрьме!..
Днём мы отсыпались. С Сеней Лившиным я быстро сблизился. Он, как и я, очень увлекался поэзией. Мы читали друг другу стихи. Он очень хорошо знал современную поэзию: Р. Рождественского, Е. Евтушенко, Р. Казакову и др. Любил В. Высоцкого, который тогда уже был очень популярен. Он знал многие его песни и по моей просьбе по памяти записал слова двух песен: «Антисемиты» и «Рецедивист». Я до сих пор храню эти автографы Сени. Я же читал ему русских поэтов начала ХХ века: Северянина, Сашу Чёрного, Гумилёва, Цветаеву, Шершеневича, Гофмана, Балрушайтиса и др. Большинство из них в то время были мало известны. Их не печатали, но мне повезло: дали на месяц Антологию русской поэзии за 1925 год, где все эти поэты были. Многие стихи я переписал и знал наизусть. Мы оба увлекались искусством, особенно современным, но оно было в загоне. Какое-то движение, однако, всё же было и мы об этом так или иначе узнавали.
В Москве Э. Неизвестный даже позволял себе спорить с Хрущёвым. В Одессе мы следили за творчеством О. Соколова, который тогда в одиночку боролся с официальным искусством. Я рассказал Сене о Международной выставке изобразительного искусства на молодёжном фестивале в 1957 г. в Москве, которую я видел. На выставке было представлено даже абстрактное искусство. И, что ещё более удивительно, так это — постоянный отдел современного искусства в Эрмитаже, который появился сравнительно недавно, в том же 1957 г. «Ну ладно, — сказал Лившин, — выставка прошла и — нет её. А как же разрешили отдел в Эрмитаже?» Тогда я рассказал ему историю, которую слышал от знакомого студента нашего университета, проходившего практику в Эрмитаже. Ему там рассказали, что в музей, якобы, прибыла комиссия из Москвы с целью закрыть этот отдел. И тогда директор Эрмитажа Артамонов достал из сейфа список постоянной экспозиции Эрмитажа, подписанный Лениным! Это выглядело невероятно. Оказалось, однако, что в основе этой легенды были действительные события, о которых я узнал только через полвека! История началась в 1948 г., когда на волне борьбы с «низкопоклонством перед Западом» был закрыт Музей нового западного искусства. Его картины затем были переданы в Эрмитаж. Директор Эрмитажа М. Артамонов решил устроить выставку из этих картин. Выставка пользовалась огромным успехом, но в Москве были недовольны и решили её закрыть. В Эрмитаж прислали комиссию во главе с художником В. Серовым, автором многих картин о Ленине. Членам комиссии показали выставку, а один из искусствоведов прочитала доклад, в котором были слова о том, что коллекция Щукина и Морозова (а это были картины именно из их коллекций) имеет громадное значение для воспитания и представляет огромную ценность. Услышав такое, Серов не выдержал и воскликнул: «Ахинея! Провокация!». Искусствовед пожала плечами: «Подписано В.И. Лениным!» Сконфуженный Серов с комиссией уехал ни с чем, а Артамонов вскоре открыл на третьем этаже Эрмитажа известный теперь всем отдел современного французского искусства. Я побывал там в 1958 г., когда слово «имрессионизм» у нас было ещё ругательным, а «постимрессионизм» (к этому направлению относилось большинство картин отдела) и подавно.
Сеня работал в том отделе, в котором хотел работать я, у Ватмана. Он рассказал мне, что Ватман очень толковый инженер и раньше служил у Жукова, который привёз его в Одессу из Москвы. Жуков его очень ценил и в обиду не давал, даже в те годы, когда боролись с «безродными космополитами» и пытались на Ватмана «наехать». После отъезда Жукова из Одессы, Ватман вышел в отставку и работал в строительных организациях города.
Иногда, по инициативе Володи Романенко мы сбрасывались по рублю, Володя бежал в соседнее село и возвращался с трёхлитровым бутылем абрикатина — самогона из абрикос. Абрикатин представлял собой мутную жидкость жёлтого цвета с привкусом абрикос. Если бы он был хорошо очищен!.. Но пили то, что было… Сеня рассказывал смешные истории и я поражался его неистощимости и какой-то особой ловкости обращения со словами. Чувствовалось, что это необычный дар, который он мог бы использовать не только для разговоров в компании. Но до его громких успехов в КВН и литературе было ещё далеко. О том, что он давно участвует в КВН, он не рассказывал. Ещё один человек из нашей группы И.И. Гнездилов в наших «мероприятиях» не участвовал. Он был намного старше нас, уже семейный, не то, что мы. Он с большим опасением относился к пребыванию в зоне. Очутившись там, держался поближе к нам, хотя участок, за который он отвечал, был в другом конце котлована. Впрочем, особой ответственности за качество работы зеков у нас не было. В нашем распоряжении не было даже чертежей фундаментов и можно было следить только за соблюдением общих правил вязки арматуры. Мы были молоды и беспечны, а Гнездилов побаивался зеков и, надо сказать, не без оснований. Как-то раз, когда ночи стали уже холодными, и мы грелись у костра, вдруг рядом просвистел большой камень, запущенный откуда-то сверху из темноты. «К нам пристреливаются, — сказал Лившин. — По всем правилам артобстрела следующий может угодить в цель». Потом он стал рассказывать, что слышал, будто зеки «проиграли кого-то в карты», и, видимо, проигравший пытается выполнить свой долг по игре. Конечно, Сеня всё это выдумал, но Гнездилов совсем расстроился. «Артобстрелы» случались ещё, но, к счастью, никто не пострадал. Мы жаловались начальству зоны, но охранники только разводили руками: поймать виновных было трудно. Иногда зеки обращались к нам с требованием принести им что-нибудь в зону: несколько пачек чаю, сигареты и т.п. Чай им нужен был, конечно, для приготовления чифиря, который, как известно, заменяет зекам наркотики. Мы на эти требования не подавались, ссылаясь на то, что негде купить, да и трудно пронести в зону.
В конце концов, наша командировка окончилась и мы вернулись в Одессу. Сеня стал приглашать меня к себе домой. У него иногда собирались друзья. Жил Лившин вместе с родителями на территории Свердловки, известной в Одессе психбольницы на Канатной. Тогда эта улица называлась улица Свердлова, откуда и название больницы. Отец Сени был известный психиатр. У Сени собирались очень интересные ребята. Большинство из них были, вероятно, его товарищами по КВН, но в то время одесситы ещё не вышли на всесоюзный уровень, по телевидению их не показывали и они не были известны широкой публике. Я запомнил только Сергея Калмыкова, который не то работал в Крыму, не то путешествовал там и побывал в знаменитом Доме поэта М .Волошина, чьи стихи я знал, хотя его в то время ещё не издавали. Калмыков рассказал, что в доме Волошина живёт его вдова Мария Степановна, что дом не имеет никакого статуса, а, следовательно, и средств для сохранения тех огромных культурных ценностей, которые там находятся. Волошин собирал их всю жизнь. Он был страстным археологом. Я читал, что пока он был жив, ни одно крупное археологическое открытие в Крыму не обошлось без его участия. А ещё он был замечательным художником. В скором времени я побывал в Феодосии, где в Картинной галерее Айвазовского хранятся и прекрасные акварели Волошина с его поэтическими подписями. Одна из них запомнилась мне: «Коктебельский залив и зубцы размечтавшихся скал Кара-Дага». Кстати, там же хранятся некоторые картины друга Волошина выдающегося художника из Феодосии К.Ф. Богаевского. В Третьяковке хранится 40 работ этого художника. Калмыков привёз из Коктебеля знаменитое стихотворение Волошина «Дом поэта» (1928), которое я переписал к себе в тетрадку.
Дом поэта… Впервые я узнал о нём…из стихотворения Волошина и рассказов Калмыкова. Потом, когда Волошина стали издавать и писать о нём, я стал узнавать об этом замечательном человеке всё больше и больше. Дом в Коктебеле он построил в 1908 г. и стал приглашать туда писателей, поэтов, художников. Гостями дома были: А. Белый, Н. Гумилёв, М. Цветаева, О. Мандельштам и др. К революции Волошин отнёсся неоднозначно, считая её бунтом, имеющим, однако, серьёзные причины, уходящие вглубь русской истории. В начале 1919 г. жил в Одессе, общался с И. Буниным и А. Толстым, но покинуть Россию, как это сделали многие его друзья, не захотел и вскоре уехал домой в Крым. Гражданскую войну считал трагедией России, но не стал на какую-либо сторону. В трудные минуты в его доме находили прибежище и «красный вождь и белый офицер» («Дом поэта») Советская власть припомнила эту его позицию, как тогда говорили, «над схваткой». Волошин попал в опалу, его перестали издавать. Тем не менее, свой дом он завещал Союзу российских писателей для устройства отдыха и творчества писателей. После его смерти в 1932 г., хранителем дома и творческого наследия поэта стала его жена М.С. Волошина. На её долю выпало немало испытаний, особенно в военное время. Перед самым приходом немцев местные советские власти угрожали сжечь дом (в соответствии с политикой «выжженной земли», оставляемой оккупантам) и самой М.С. Волошиной тоже грозили расправой…В этот тяжёлый момент её и дом спас Илья Сельвинский, выдающийся поэт, уроженец Крыма. Он был кумиром поэтической молодёжи ещё в 20-х годах. Вспомним Э. Багрицкого: «Тихонов, Сельвинский, Пастернак…» — вот кого читали в то время. (Да, да и Тихонова тоже, это уже потом он стал советским функционером от литературы). Сельвинский и раньше бывал в Доме поэта. А теперь он появился здесь так вовремя! Вместе со своими сослуживцами, военными корреспондентами, он отправился в Коктебельский райисполком и приструнил зарвавшихся чиновников. Тяжёлые проблемы возникали и в годы немецкой оккупации. Мария Степановна, мужественная женщина, вынесла все тяготы этих лет и сохранила для людей и дом с его культурными ценностями и всё творческое наследие М. Волошина. Обо всём этом она рассказала в «Записях военных лет». опубликованных в «Новом мире».
Вечера у Лившина я посещал нерегулярно, т.к. в тресте мы виделись очень редко: я много бывал на различных строительных объектах, часто ездил в командировки и Сеня не всегда имел возможность сообщить мне о намечающейся встрече. Потом меня послали работать в Главк, хотя я продолжал числиться в Оргтехстрое. Через несколько лет я ушёл из треста, а потом ушёл оттуда и Лившин. Одесская команда КВН стала чемпионом страны. Как известно, С.Лившин внёс в это достижение весомый вклад. Он стал печататься. Его пригласили сначала в газету «Комсомольскую искру» а потом в «Вечернюю Одессу». В начале 70-х он стал печататься в клубе «12 стульев» Литературной газеты. В середине 80-х переехал в Москву. Сотрудничал со Жванецким, писал юмористические сценарии, книги. Его юмористический дар раскрылся в полной мере в жанре литературной пародии. Он стал, пожалуй, лучшим автором в этом жанре. Одну из своих книг С. Лившин со свойственной ему иронией назвал «Между нами классиками». На самом деле такая оценка не так уж далека от истины. О нём с восхищением отзывались М. Жванецкий, А. Иванов, А. Арканов и другие известные юмористы.
В октябре 1964 г. сняли Хрущёва. В Доме политпросвета на Пушкинской по этому поводу состоялось необычное собрание, организованное не партийными органами, а Штабом Одесского военного округа. На это собрание от нашего треста послали Г.И. Лаврова и меня. Лавров был полковником, уволенным из армии в связи с известным сокращением вооружённых сил, проведенным Хрущёвым. Не имея полной выслуги лет, он потерял определённые льготы и был недоволен Хрушёвым. На этом собрании было много военных. Выступал командующий Одесским военным округом (ОдВО) Бабаджанян. Он рассказал о том ущербе, который причинила вооружённым силам страны политика и указания Хрущёва в военной области. Хрущёв считал, что поскольку у нас так успешно развивается ракетная техника, в частности, межконтинентальные баллистические ракеты, бомбардировочная авиация не нужна и приказал уничтожить уже имеющиеся на вооружении бомбардировщики ТУ-4. Они были созданы по образцу американской «летающей крепости» В-29. И их начали уничтожать по всему Союзу, хотя самолёты можно было ещё использовать для различных целей. По его словам, только по ОдВО было уничтожено два полка ТУ-4. Конечно, уже появились новые реактивные бомбардировщики ТУ-16. Их пассажирский вариант — знаменитые ТУ-104 были одними из первых реактивных пассажирских самолётов в мире. Одно время они были даже единственными в мире пассажирскими самол1тами на реактивной тяге. В 1962 г. мне довелось лететь на таком самолёте из Ленинграда в Москву. Полёт продолжался всего 45 минут!
Наш трест был в прямом подчинении Главчерноморскстроя и выполнял много поручений его руководства и лично начальника Главка И.А. Репкина. Кроме составления ППР, проектирования нестандартной оснастки различных строительных механизмов и многого другого, мы детально прорабатывали различные организационные решения Главка.
Известно, что в советское время Крым был одним из крупнейших производителей вина в СССР, в особенности, марочных — три четверти всех марочных вин бывшего Союза производились в Крыму. В текущей тогда семилетке площадь виноградников Крыму увеличивалась на одну треть и с переработкой винограда винзаводы Крыма не справлялись. Даже крупнейший в Европе Симферопольский винзавод. Требовалось срочно увеличивать мощности винзаводов и строить новые. Но существующих строительных мощностей не хватало. Для решения этих вопросов в начале 1965 г. в Симферополь вылетел начальник Главка И.А. Репкин. Вскоре он позвонил нашему главному инженеру В.Г. Ставрати и приказал ему срочно вылететь в Крым. Ставрати взял с собой Пицилюка и, по его совету, меня. Прилетев в Симферополь, мы нашли Репкина и тот через горком партии поселил нас в гостинице (тогда это было непросто). В первой половине дня проходили совещания с участием виноделов, строителей и проектировщиков. Наше участие в них было пассивным, за исключением Пицилюка, который составлял протоколы, увязывая сроки между исполнителями. Я помогал ему, как мог. Это была трудная задача, но Пицилюк с ней отлично справлялся. Потом протоколы утверждал Репкин. Во второй половине дня мы шли в ресторан обедать. За обедом Ставрати рассказывал нам, как он служил у Жукова. Рассказ о том или ином случае, Ставрати начинал так: «Вызывает меня маршал Жуков и говорит…» Один из рассказов я запомнил. Жуков поручил ему поехать вместе с его женой в Германию и подобрать мебель и другую домашнюю утварь для квартиры и дачи. Он выделил ему два товарных вагона в составе, который отправлялся в Германию за репарациями. Ставрати, по его словам, успешно справился с заданием. Маршал Жуков остался доволен, но это ему припомнили, когда он попал в опалу к Сталину…
Циклограмма
Через полтора месяца после нашего возвращения из Крыма, пришло новое задание Главка: составить ППР на строительство Амфорного цеха на Симферопольском винзаводе. Выполнить это задание Ставрати поручил П.М. Бернштейну, который предложил мне и Наташе Мишиной помогать ему в этом деле. Мы вылетели в Симферополь и по прибытию провели совещание со строителями. Амфорный цех состоял из примерно 60 железобетонных ёмкостей, т.н. амфор, каждая объёмом 15м3, с технологическими трубопроводами, с различными приборами и другими устройствами для их эксплуатации. Амфорный цех должен был быть готов к приёму урожая винограда этого года и времени на это оставалось менее , чем полгода. Строители были в растерянности и выражали сомнение в возможности уложиться в срок. Признаться, я разделял сомнения строителей. Павел Маркович попросил неделю на составление проекта производства работ (ППР). С самого начала было ясно, что строительство амфор должно осуществляться поточным способом. Павел Маркович сказал об этом ещё на совещании. Но строители такого опыта не имели. Не знали, сколько потребуется людей по специальностям, комплектов опалубки для бетонирования амфор и т.п. Из институтского курса я знал, что всё это можно рассчитать с помощью циклограммы — специального графика, который строится в двух измерениях. По вертикали откладываются объекты производства работ, т.н. «захватки», в данном случае амфоры (их номера), а по горизонтали — рабочие дни. Строительный поток состоит из специализированных потоков –рабочих бригад, выполняющих одни и те же работы (процессы), переходя с захватки на захватку (например, устройство опалубки, бетонирование и т.д.). Окончание последнего процесса на данной захватке-объекте означает готовность этого объекта. Теорию потока создал академик М.С. Будников в 50-е годы, но применялась она редко, т.к. требовала высокой организации производства, своевременной поставки материалов и другого обеспечения строительства, что в бывшем Союзе было трудно добиться. Поэтому, хотя я и знал о существовании поточных методов строительства, практического опыта в этом деле у меня не было. Но Павел Маркович когда-то работал с Будниковым и имел опыт поточного строительства различных объектов. Мы с Наташей рассчитывали объёмы и трудоёмкости работ, а Павел Маркович рисовал различные варианты циклограмм. Это была очень интересная работа и со временем мы не считались. Наконец, необходимое решение было найдено, и мы позволили себе отдохнуть. Был выходной день и мы с Наташей поехали в Феодосию посмотреть картинную галерею Айвазовского. Картины мне очень понравились, в особенности, «Среди волн» — настоящее чудо живописи! Мы с нетерпением ждали, как воспримут нашу циклограмму строители. Они всегда скептически относились ко всякого рода графикам, т.к. они постоянно нарушались. Тогда составлялись т.н. линейные графики, которые применялись с начала ХХ века. Но строительство — динамичный процесс, а графики отражали его в застывшем виде. Они срывались, после чего ими уже нельзя было руководствоваться…
На совещании Павел Маркович показал строителям циклограмму, рассказал, как её читать. Поначалу, строители отнеслись к ней недоверчиво, было много вопросов. На все вопросы был дан исчерпывающий ответ. Все увидели, что время выполнения работ на циклограмме реальное, и можно уложиться в заданный срок. Было принято решение руководствоваться циклограммой при строительстве. Чувствовалось, что она произвела на строителей большое впечатление. Нам была выражена благодарность и сказано много добрых слов. Мы уезжали домой очень довольные своей работой. Амфорный цех был сдан в эксплуатацию вовремя. Для меня это был интереснейший урок и я не раз ещё использовал циклограмму в своей работе.
В тресте работало много молодых людей, которые увлекались искусством, литературой. Да и время было такое — середина 60-х. Возвращались из небытия старые имена поэтов, художников. Многие были недавно реабилитированы, других просто давно не вспоминали, не издавали. Молодёжь увлекалась С. Дали, Пикассо. Его «Голубь мира» печатался во многих газетах, но не он вызывал интерес у молодёжи… Где-то доставали художественные журналы из Польши, Румынии, Венгрии. В этих странах западное искусство никогда не запрещалось, в т.ч. и абстрактное.
Алла Израилевич, работающая в нашем тресте, приносила старые сборники стихов. Мы выбирали оттуда всё, что нам нравилось, а машинистки за небольшие деньги печатали их. Вскоре Алла вышла замуж за начальника СМУ Шевчука и уже под этой фамилией стала известна, как устроитель квартирных выставок и меценат. Склонность к меценатству у неё заметна была уже тогда. Помню. Как она устроила выступление известного впоследствии гитариста Анатолия Шевченко.
Однажды, в выходной день увидел я в центре города работника нашего треста Бориса. Фамилию его я не помню. Он сказал мне, что должен встретиться со своими друзьями, среди которых будет известный украинский поэт Евгений Бандуренко. Зная, что я интересуюсь поэзией, он предложил познакомить меня с ним. Я сказал, что когда-то, очень давно, встречался с ним, но он меня, конечно, не узнает. Летом 1950 г. отец отправил меня в очень интересную поездку. Это была экскурсия работниц Одесской суконной фабрики на строительство Каховской ГЭС, которая входила в перечень т.н. «строек коммунизма». Встречи рабочих заводов и фабрик со строителями ударных строек приняты были в то время. В поездке участвовали два одесских поэта: А. Уваров и Е. Бандуренко. Мы побывали в Новой Каховке, которую тогда только начинали строить, но не было построено ещё ни одного жилого дома. Поэтому мы ночевали в палатках. В нашей палатке спали два вышеупомянутых поэта, фотограф фабрики и я. На встречах со строителями поэты читали свои стихи. Мы фотографировались на фоне шагающего экскаватора ЭШ 4-40, побывали на земснаряде «Онега», который намывал плотину ГЭС, а после всего, посетили ещё заповедник Аскания Нова. Мне было 12 лет и это была первая поездка, в которой я был предоставлен сам себе. Никто меня не опекал и я должен был позаботиться о пропитании, смене белья и т.п. Поездка эта была невероятно интересная и я считаю её одной из самых интересных в своей жизни. При знакомстве с Бандуренко, я напомнил ему об этой поездке. Он очень оживился и предложил по этому поводу выпить. С этой целью мы отправились в магазин, который в Одессе называли «У двух Карлов». т.к. он был расположен на углу улиц Карла Маркса (Екатериненская) и Карла Либкнехта (Греческая). Мы вспоминали с ним эту замечательную поездку, со времени которой прошло уже 15 пет. Интересно, что на него, как и на меня, самое большое впечатление произвели ни чудо техники шагающий экскаватор, ни старая посудина «Онега», купленная у англичан ещё в 20-е годы для дноуглубительных работ в Онежской губе Белого моря (отсюда и название) , которая сжигала ежедневно 40 тн угля, из которых 20 тн в виде чёрного дыма уходило в воздух… Самое большое впечатление на нас произвели заповедные степи, с ковылём, волнующимся, как море, со скифскими курганами и каменными бабами на них, с парящими в небе орлами, высматривающими добычу… И, возникающий в этом ковыльном море, зелёный остров — Аскания Нова! Мы говорили с Бандуренко о современной поэзии. Я сказал, что больше других поэтов мне нравится Евтушенко. Бандуренко согласился, что он хороший поэт, но такая большая популярность Евтушенко, по его мнению, связана с тем, что его читает много евреев. «А евреи у нас самая «читабельная» публика и они определяют популярность того или иного автора», убеждённо сказал он. Потом мы зашли в магазин поэзии на Греческой площади (кажется, он назывался «Парус»), Бандкуренко купил там книжечку своих стихов, сделал надпись и подарил мне.
Монумент городу-герою Одессе
Так назывался проект сооружения, посвящённый героической обороне Одессы во время Великой Отечественной войны. Люди старшего поколения помнят, что в 1965 г. День Победы отмечался особенно широко. Поэтому уже к этому времени возникли грандиозные планы и в отношении Одессы. Так в Генеральном плане развития города, утверждённом в 1966 г. Совмином УССР и рассчитанном на 25-30 лет предусматривалось перенести центр города к вокзалу и построить проспект шириной 80м по оси улиц Пантелеймоновская (Чижикова) и Итальянского бульвара (Томаса) до Куликова поля и дальше к морю. Там, где сходятся улица Белинского и Французский бульвар, предполагалось образовать площадь Победы. А монумент городу-герою установить по этой же оси у моря. По одному из проектов он должен был представлять собой 32-метровую фигуру женщины, держащую в одной руке автомат, а в другой Золотую звезду. Уже в то время этот проект был совершенно не оригинален. Сначала в Волгограде, а затем в Киеве были возведены подобные монументы и хорошо, что этот проект не осуществили—для Одессы денег не нашлось.
Не все, однако, помнят, что были и другие проекты. Между прочим, был даже объявлен Всесоюзный конкурс на возведение этого монумента, что само по себе было необычно: ведь всё решалось волевым порядком. И было даже общественное обсуждение итогов конкурса, которое состоялось в Музее западного и восточного искусств, где были выставлены макеты проектов. В конкурсе принимали участие видные скульпторы и архитекторы и среди них Б.М. Иофан (родился в Одессе, учился в Одесском художественном училище, затем в Италии), автор проектов советских павильонов на Всемирных выставках в Париже(1937) и Нью-Йорке (1939), а также знаменитого проекта Дворца Советов в Москве (1938). Последний проект не был реализован: этому помешала война. Что касается Монумента городу-герою Одессе, то проект Иофана был выполнен в традиционном духе и не получил поддержку при обсуждении итогов конкурса. Не получили одобрения и проекты других конкурсантов из Москвы и Ленинграда. Всем надоели псевдоклассические проекты в духе соцреализма. Только недавно был установлен памятник потёмкинцам. Я помню эмоциональное выступление замечательного одесского художника А.П. Ацманчука (см. очерк о нём Б. Кадишев. «Музей на Софиевской», интернет-журнал «Семь Искусств»), который на этом обсуждении назвал этот памятник крокодилом.
Горячие симпатии на этом обсуждении вызвал проект группы одесских авторов из Гипрограда. Одним из участников этого проекта был архитектор Илья Шенкер. Монумент предполагалось установить над обрывом в том самом месте, где и фигуру женщины с автоматом и звездой. Монумент городу-герою Одессе по замыслу одесских авторов представлял собой огромный диск диаметром 54м и толщиной 2м. Вогнутой стороной, облицованной смальтой, диск должен был быть обращён в сторону моря и сверкать в лучах солнца, символизируя солнечный город Одессу. Со стороны, обращённой к городу, он как бы представлял собой щит. Там была изображена рука, держащая этот щит. Идея была оригинальной, простой и, в тоже время, эффектной. Конечно, осуществить такой проект технически, учитывая специфические особенности одесских берегов, было не так то просто, но, видимо, возможно и очень заманчиво. Но этот проект был увязан с проспектом, предусмотренным Генеральным планом 1966 г. и реализован не был. Нет худа без добра. В случае его реализации пострадал бы замечательный одесский район, одни названия улиц которого так много значат для одесситов: Тихая, Ясная, Уютная, Морская, Отрадная…
В конце концов, идея Монумента городу-герою Одессе была осуществлена в более скромном виде и вполне в традиционном духе. Внушительных размеров обелиск (и, конечно, со звездой вверху) взметнулся в небо на Площади 10 апреля в Аркадии. Авторами этого проекта стали известный одесский скульптор Н. Конищев и архитекторы В. Корогот, В. Мироненко и В. Шинкаренко. Рядом расположен парк (бывший парк им. В.И. Ленина), который теперь носит название Парка Победы, а Дюковский сад (в советское время «Парк Победы») обрёл, наконец, своё старое название.
Ну а главной улицей Одессы осталась Дерибасовская.
Станция биологической очистки
В начале 60-х годов в Одессе начали строить станцию биологической очистки (СБО). Проблема очистки и отвода сточных вод назрела давно. Можно без преувеличения сказать, что эта проблема была и остаётся самой болезненной проблемой города. Раньше в течение длительного времени канализационные стоки направлялись на поля фильтрации, расположенные между Хаджибеевским лиманом и морем, а затем сбрасывались в лиман. Но такую примитивную очистку канализационных стоков больше терпеть нельзя было и СБО, которая потом стала называться «Северная», должна была решить эту проблему на современном для того времени уровне. Поэтому эта стройка стала одной из важнейших в городе. Строительство взял под личный контроль второй секретарь горкома Борис Бедный. Когда-то он был бетонщиком на Волга-Доне, стал Героем соцтруда, но потом пошёл по партийной линии. Он каждый день приезжал на стройку, устраивал разносы, грозился, но строительство продвигалось медленно. Главк предложил составить сетевой график и это дело было поручено мне. Когда я прибыл на объект, Бедный был там. Он сказал мне, что этот график должен предусматривать сдачу объекта в эксплуатацию через полгода. Я ответил, что после составления графика, если он покажет продолжительность строительства больше, чем полгода, его можно будет привести в соответствие с заданным сроком, сократив, при возможности, длительность тех работ, от которых зависит срок сдачи объекта. Ещё я сказал, что график должен составляться самими строителями, а моё участие будет только методическим. При этом разговоре был начальник участка, который руководил работами на объекте, и мы приступили к составлению графика. Самыми трудоёмкими и длительными были работы по устройству метантенков, специальных железобетонных ёмкостей, в которых канализационные стоки отстаиваются с выделением газа метана. Мы закладывали в график очень сжатые сроки, чтобы к ним нельзя было придраться. Потом в составлении графика поучаствовали субподрядчики (технологи, электрики и др.) Наконец, график был готов. Получалось, что даже с такими сжатыми продолжительностями работ, сдать объект можно будет только через 9 месяцев. Когда я сказал об этом Бедному, он вспыхнул: «Такой график мне не нужен. Рассматривать его я не собираюсь. Можете его выбросить!» Я не ожидал такого подхода и был сильно расстроен. Позже я показал график в тресте и в Главке. Опытные строители только разводили руками. Для меня эта работа была большим разочарованием. Я ведь считал, что будет ещё следующий этап — управление по сетевому графику, что можно будет показать все его преимущества… Остаётся только добавить, что строительство СБО не было закончено и через год.
Прошло много лет. Город рос. Была построена ещё одна СБО «Южная». Сегодня и на одной и на другой СБО технология очистки сточных вод устарела и требует модернизации. К тому же, не решён вопрос сброса очищенных вод в море. Предполагалось, что это будет глубоководный выпуск далеко от берега, чтобы не загрязнять пляжи. Строительство такого выпуска началось, прекращалось и до сих пор не закончено. А плохо очищенные сточные воды сбрасываются всего в 150м от берега, вместо нескольких километров…
Я составлял сетевые графики ещё для нескольких строящихся объектов, которые курировал наш трест, но инициатива исходила скорее от нас, чем от строителей. Строители очень занятые люди (я знал это по своему опыту) и тратить время на какие-то графики они не хотели. А руководители строительных организаций знали о сетевом планировании очень мало. Известно, однако, как много зависит от воли первых руководителей. В советское время материально-технические ресурсы были распылены по многочисленным стройкам. В таких условиях на конкретных объектах было много простоев из-за нехватки ресурсов. Тут уж никакой график не поможет! Всё это сдерживало применение сетевых методов на строительстве.
Однажды ко мне пришли люди от начальника СМУ Хладпромстроя (это СМУ не входило в нашу систему) и попросили составить сетевой график на строительство хладокомбината в Одессе. В городе было много небольших холодильников, не считая, конечно, портового, и их мощностей не хватало. Строительство хладокомбината на 14 тыс. тн. решало эту проблему, о чём писали газеты. Просьба составить сетевой график заинтересовала меня ещё и тем, что исходила от начальника СМУ и это могло способствовать успеху дела. Работа эта была очень интересной. График я составлял с начальником участка, который строил этот объект. Идея и возможности сетевого графика его очень заинтересовали и он охотно работал со мной. График получился большим и имел 420 событий. Начальник СМУ повесил его у себя в кабинете и какое-то время строители им пользовались. Его необходимо было регулярно обновлять, для чего я несколько раз приходил к ним. Начальник СМУ сказал мне, что график у них называют «Господин 420» по имени известного в то время индийского фильма. Я предлагал обучить кого-нибудь, например из ПТО (производственно-технический отдел), методам СПУ, но у них на это духа не хватило…
Опыты по применению СПУ продолжались, но вполне успешными, по выше приведенным причинам, их назвать было нельзя. Я искал и использовал любую возможность для пропаганды методов СПУ, готовился к более сложным задачам применения этих методов с помощью ЭВМ. Первая большая ЭВМ в Одессе (Минск-12) была установлена в Одесском сельскохозяйственном институте и я обратился туда с просьбой составить программу для расчёта сетевых графиков. Меня познакомили с математиком-программистом Н.М. Адриановой, которая очень заинтересовалась этим. Так началось наше сотрудничество, которое имело для неё в дальнейшем большое значение. Как оказалось, и для меня тоже. Но всё было ещё впереди.
Профессор В.И. Терещенко
Со дня его смерти прошло уже почти три десятилетия и теперь уже мало кто помнит его имя. Но в 60-80 годы прошлого века он был очень популярен и десятки тысяч людей слушали его лекции по всему бывшему Союзу. Он был специалистом в той области науки, которая когда-то была цветущей в России и даже в 20-30 годы в Советском Союзе, но в конце 30-х была полностью разгромлена, а её носители и энтузиасты уничтожены, в т.ч. и физически. Речь идёт о менеджменте, науке об организации и управлении производством, о научной организации труда и связанных с ними науках: социологии, психологии и др.
Известно, что после революции и гражданской войны Россию покинули многие известные писатели, художники, учёные, артисты, философы. Терещенко был совсем молодым, когда его тяжело больного (тиф) вывезли при отступлении белых из Крыма. Он оказался в Праге, где учился, работал, а в 1930 г. переехал в США. Здесь он окончил Колумбийский университет и занимался менеджментом, руководил крупными экономическими проектами, преподавал, стал профессором. Он прожил в Штатах 30 лет и в 1960 г. вернулся на родину. Жил и работал в Киеве.
