Отчётно-выборную районную конференцию Игорь превратил в праздник. Сейчас бы сказали — в шоу. Речи и отчёты перемежались сценами из спектаклей, кадрами из кинофильмов. Специально для этого мероприятия самому знаменитому композитору Украины, Константину Фёдоровичу Данькевичу, заказали песню о комсомольцах Печерска. Она прозвучала со сцены, зал подпевал.
ДРУЖБА — ПОНЯТИЕ КРУГЛОСУТОЧНОЕ
КНУТ И ПРЯНИК
Кличка «Пряник» прилипла к Валентину Прянишникову. Весь в конопушках, с неизменно доброжелательным выражением на лице, действительно чем-то смахивал на пряник. Родом с Черниговщины, при Елизавете Петровне предки-староверы сбежали сюда от религиозных притеснений из глубины России. Отца Валентина звали Корнилом Ивановичем, маму Варварой Титовной.
Кому довелось хлебнуть всякого, так это Вале. Отец, один из первых комсомольцев Добрянки, в голодомор вышел из партии, перестал платить членские взносы. В 37-м году этот жест отчаяния оценили в десять лет лагерей на лесоповале в Архангельской области. До войны семье «врага народа» жилось несладко. С приходом немцев — ещё хуже. Гитлеровцы хорошо понимали, с кем расправлялись сталинские чекисты. Вернулись наши. Снова из огня да в полымя.
Отец выжил на каторге. Сказались гены и привычка к тяжёлому крестьянскому труду. Его расконвоировали, но на родину не отпустили. Позволили семье приехать. Наконец Варваре Титовне и детям немного полегчало. Морально.
Двоюродный брат учился в Киевском горном техникуме, позвал Валю к себе. Четыре года в большом городе. И ещё три в армии. Валентин подчинил свою жизнь возвращению родителей на родину. Получение жилья гарантировала стройка. Поступил электриком в монтажную организацию Чернигова. Жил в общежитии рядом с бывшим монастырём, чьи строения наспех приспособили для нужд филармонии и тюрьмы. В комнате два десятка кроватей. Теснее, чем в казарме. Валя привинтил к железной спинке лампочку. Умудрялся в этом бедламе читать и писать. Принялся за повесть. Не буду о достоинствах его прозы. Я — лицо заинтересованное. Ещё в техникуме понял: если кому из нас суждено писательство, так это Валику.
Возвратясь из очередной командировки, Прянишников не нашёл под кроватью чемодан. На подушке лежала повестка. То ли воспитатель общежития подсуетился, то ли соседи по комнате пожаловались.
Сотрудники МГБ тщательно растасовали рукописи. Страницы испещрены синим карандашом. Пристрастным читателям не понравилось упоминание станции Плесецк, где отец принудительно отбыл десять лет, а потом жил «добровольно». Цеплялись к фразам, то и дело вопрошали:
— А здесь на что намекаете?
Закончилась долгая беседа советом-пожеланием:
— Не забывай, чей ты сын, брось марать бумагу. Электрику такие упражнения ни к чему. Ни рукописей, ни чемодана не отдали. Спасибо, отпустили.
Валентин добился-таки реабилитации отца, перевёз родителей в Чернигов. Получил квартиру в стареньком доме, но отдельную.
Попытался было восстановить по памяти арестованные рукописи, да бросил. Писал с чистого листа. Наивную веру родителей Валя уже не разделял. Они, прошедшие все круги ада, на его свадьбе пели свои комсомольские песни, перелицованные из «Ермака» да «Стеньки Разина». Других не знали.
Больше электрику из провинциального города Чернигова не встречались люди, горевшие желанием познакомиться с его рассказами и повестями. Я-то догадывался, что из литературных журналов рукописи возвращают, пробежав глазами лишь первую страницу. Валя считал, что такого быть не может.
Чем мог помочь другу? Печатал его рассказы в районке. Набралась приличная стопочка благодарственной читательской почты. В отпуске отнёс повесть Прянишникова в уважаемую киевскую редакцию. Через месяц забрал отрицательный отзыв. Пролистал рукопись — так и есть. На второй, семнадцатой и двадцать третьей странице, как лежали мои волоски, так и остались. Вале о своей маленькой хитрости не рассказал. Противно было думать, что заинтересованные читатели рукописей обитают лишь в определённого рода заведениях
ПРАВИЛА ИГРЫ
В город, где сын родился и провел детсадовские годы, мы возвращались спустя семь лет. Сопки расступились, вдали засверкало озеро огней. Сын сострил:
— Подъезжаем к исторической родине.
Вскоре мы сидели у дяди Вити, у Виталия Федоровича Михайлова. Дружим с техникума, с четырнадцати-шестнадцати лет. И вот опять вместе.
…Таким счастливым Виталия давно не видел. На дворе — июнь. Солнечный, по-осеннему холодный. Друг зашёл в редакцию в толстой осенней куртке, сидел не раздеваясь. Спешил на оперативку, в строящийся цех керамической плитки. Утром я заикнулся по телефону и вот, улыбающийся Витя сидит напротив меня. Выложил на стол 500 рублей, хлопнул по плечу и поклонился. Не мне, двери. Рост не позволял ему входить-выходить не согнувшись.
Обычная для Севера история. Сейчас, наверное, там рубля в долг без расписки не получишь. А тогда люди верили друг другу на слово. Троячку до получки одолжить всё равно сложновато, другое дело — полтыщи, тыщу и более. Это запросто. Ради такой суммы можно пойти в сберкассу и постоять в очереди. Пачка купюр вместе с отпускными гарантировала нормальный отдых в местах, обласканных солнцем. Позволяла особо не экономить на клубнике, яблоках и других витаминах. Заодно прикупить одежды на зиму.
Витя так поступал всю дорогу сам, хотя зарплату получал отнюдь не маленькую — работал заместителем директора Ковдорского горно-обогатительного комбината по капитальному строительству. Денег на машину или квартиру в средней полосе не накопил. Сначала треть заработка уходила на алименты — пока сын и дочь от первого брака не окончили институты. Потом, думал, что успеется. Только-только отметил 55-летие, достиг северного потолка для оформления пенсии. Её-то и собирался класть в копилку.
Впервые за годы нашего совместного проживания на севере Витя смог предложить мне небольшую сумму. Без ущерба для семейного бюджета. Спустя два месяца, когда отдавал долг его жене, узнал, что это деньги тёщи. Она продала квартиру в Северодонецке Луганской области и перебралась жить к дочери и зятю.
С Виталием, с Витей, или, как мне нравилось говорить, с Виктóром («Виктóр и я — уже победа!»), мы учились в Киевском горном техникуме, номера наших групп стояли рядом. Моя — 55, его — 56. Он получил диплом горного техника-шахтостроителя, я горного электромеханика. В отличие от меня Витя не изменил своей первой профессии. Пусть оснований, в смысле способностей, у него было побольше. Познакомились мы с ним в техникумовской литстудии. Стихи его запомнились: «Всё потому, что ему девятнадцать и девятнадцать лет ей!». Этому рефрену, поскольку был младше года на полтора, завидовал.
Ещё Витя блистал на самодеятельной сцене, читал Маяковского часами. И такое бывало. Его пригласили в народный театр Клуба пищевиков на роль Богдана Хмельницкого. Весной 1954 г. мы защитили дипломы. Широко праздновалось 300-летие воссоединения Украины с Россией. Тот май остался в памяти двумя яркими событиями: открытием цельносварного моста им. Е. О. Патона через Днепр и премьерой в народном театре. После армии Витя поступал в театральное училище вместе с Сергеем Юрским. Дошёл до второго тура.
С полгода довелось поработать бок о бок в одном из киевских проектных институтов. В разных отделах. Годы переписки и редких встреч в Киеве и Северодонецке. И вот письмо с Севера, из Апатитов. Затем — из Ковдор, с предложением возглавить многотиражку горно-обогатительного комбината. Бросил мне спасательный круг. Все возможности прижиться в редакциях Киева исчерпались. «Инвалидность пятого пункта», как тогда говорили, мешала.
В Ковдоре разворачивалась реконструкция железорудной обогатительной фабрики. Из той же руды предстояло извлекать апатит и бадделеит (двуокись циркония) — радиоактивный минерал. Впоследствии на Витины плечи возложили полный перевод комбината на стопроцентное использование залежей. Кальцит из отходов оказался отличным сырьём для дефицитной керамической плитки.
В управлении комбината не сыскать более собачьей должности, чем заместитель директора по капитальному строительству. При бесконечных стройках, сотрясающих страну, подрядчики, в отличие от заказчиков, находились в привилегированном положении. Примерно по той же модели, которая позволяла любой продавщице возвышаться над очередью в магазине: «Вас много, а я одна!». Строители всегда на высоте, а заказчики — в проигрыше. Усвоенные навыки, уверен, помогли взлететь в перестройку Б.Н. Ельцину.
Как карты не ложились, в строительных просчётах всегда виновным оказывался заказчик. Задержка со сдачей жилого дома или с вводом в эксплуатацию детского сада… Ошибка в 180 градусов при привязке водоочистных сооружений… Мощности хлебозавода, превышающие потребности города в три-четыре раза… Отсутствие ливневой канализации… И так далее, и тому подобное. Всё это, разумеется, отражалось на премиальных и на орденах с медалями. Подрядчикам и субподрядчикам доставались корешки. Вершки, то есть выговор за выговором, с занесением, со штрафами — главной фигуре заказчика в лице зам. директора по капстроительству В.Ф. Михайлова.
В тот год Витя поехал в отпуск спустя месяц после меня. И не вернулся. Сердце не выдержало перепада давления и жары. Что угодно мог предположить, но только не то, что придётся писать некролог, листать его «Личное дело». Солидная папка. В ней всего одна благодарность. Кажется, ко Дню милиции, как активному дружиннику. Святая святых — общественные нагрузки, Витя от них не увиливал. Но львиная часть бумаг, или, как сказали бы самодеятельные стилисты, — бóльшая половина: выговор за выговором. С занесением и без. За необеспечение, за срыв, за ошибки в чертежах и т. д., и т. п.
Витя отдал Ковдорскому ГОКу свыше двадцати лет. Более четырёх пятилеток по тогдашнему счёту. Из посёлка при карьере и фабрике Ковдор превратился в компактный город, райцентр. Население увеличилось впятеро. Повырастали пяти— и девятиэтажки современных на то время серий. А Витя оставался жить в двухкомнатной квартире, доставшейся от предшественника. Когда приехала тёща, лишился угла в комнате пасынка, перебрался с бумагами и чертежами на кухню. Перелопачивал строительные объёмы на десятки и сотни тысяч полновесных рублей. Приходил в обнимку с портфелем поздно вечером, уходил по утрам.
В многотиражке, а спустя годы — в районной газете, о чём и о ком только не писал. Отметил вклад в развитие комбината и любого мало-мальски заметного действующего лица. Виталий Михайлов появлялся на страницах исключительно как автор проблемных и аналитических статей, как авторитетный комментатор хода стройки.
Встречались мы чуть ли не ежедневно. Если не на объектах, то у него или у меня в кабинете. Допоздна засиживались в гостях друг у друга, могли и без рюмки. Душевная близость, возникшая в юности, цементировалась годами дружбы.
Хорошо знаю, какие Витя наматывал концы между главками и научно-исследовательскими институтами, сколько раз его вызывали в горком и обком, как приходилось унижаться в министерских кабинетах. И то сказать, Ковдорский ГОК, вскормленный министерством чёрной металлургии, на полном ходу развернулся в сторону большой химии. Новая продукция никак не укладывалась в привычные рамки родного министерства. Крайним опять оказался В.Ф. Михайлов.
Справедливости ради, надо сказать, что о комплексном использовании руд Ковдорского месторождения задумался ещё Мурманский совнархоз. Задолго до появления Михайлова в Ковдоре. Минчермет так и не смог отбояриться от наследия самодеятельности на местах. Отводил душу на ответственном за капстроительство.
Не особо жаловали Михайлова и коллеги с комбината. В огрехах подрядчиков и субподрядчиков винили отдел капитального строительства и его руководителя. Даже такой бесспорный факт, что именно Виталий Фёдорович добился прибавки в 10 процентов к полярному коэффициенту, положенной добытчикам апатита, авторитета ему не прибавил.
Витя держал удар. А я? Что я! У меня были свои принципы, прописанные в профессиональном кодексе. Мне казалось не этичным писать о друге на страницах газеты, которую редактирую. На страницах областных или всесоюзных изданий — тоже. Хотя бы в том же журнале «ЭКО», чьим нештатным корреспондентом по Северо-Западу страны являлся. Со школы запомнил, что «радеть родному человечку» интеллигентным людям не пристало. Обвинений в кумовстве не боялся. Но писать о друге? Считал неудобным.
(Припомнился эпизод. Город превратился в райцентр и обзавёлся районной газетой. Она опубликовала заметку о растущих в детской художественной школе талантах, обнародовала фамилии юных гениев. Они буква в букву совпали с фамилиями секретарей райкома, ответственных работников райисполкома и редактора районки. Обратил на сей факт внимание секретаря по идеологии. Она вскинула на меня глаза и произнесла:
— А если эти дети действительно талантливы!).
Никак не уйти от мысли, что нужно было подставить плечо другу. Святая обязанность! Может быть, укрепил бы его сердце.
Хорошие слова надо говорить человеку при его жизни. Желательно вслух. Не стесняться. Не оставлять для некролога, для подписантов из «группы товарищей». Чтобы потом не сожалеть и не думать, что ты, именно ты, не подставил плечо.
КОМАНДОР
В заводской многотиражке «Арсеналець», в коллективном сборнике арсенальской литстудии «Слово робітниче» стихи Валентина Николаевича Сахарова печатались под псевдонимом. Не потому, что мишени его сатирических стрел восседали у кормила. Начальники как раз старательно делали вид, будто ценят и понимают шутку. Но что подумают стоящие выше? Разве укладывается в рамки, когда облечённый заботами инженер тратит досуг на столь несерьёзное занятие, как стихи? Опять же несколько двусмысленная тень может лечь на возглавляемые Сахаровым коллективы цеха, конструкторского отдела и всего завода.
Валентин Николаевич строго следил, чтобы его фамилия, тем паче фотография, не светились рядом со стихами… На радио — ладно. Благо приглашают на запись не строем, а как кому удобнее. Командор (подпольная кличка) послал вместо себя одного из своих замов. Юмор ситуации состоял в том, что умелец последний раз декламировал стихи очень давно, в школе. Или в детском саду.
Микрофон воспроизвёл глубокий вздох человека, готовящегося к длительному погружению в воду, шелест страниц и, наконец, выдох: «Стихотворение «Мастер» … Стихотворение «Московскою ночью встретил я как-то…» Стихотворение «Три звёздочки» (это о стихотворении без названия) …
Запись пошла в эфир без сокращений. Магические «три звёздочки» произвели на радиоредактора неизгладимое впечатление.
В горбачёвскую перестройку многотиражка, наконец, опубликовала вторую часть «Телеги». Многолетний редактор на голубом глазу сообщил, что его компетенции хватило бы на публикацию продолжения поэмы своевременно, да автор настаивал на визе секретаря парткома по идеологии. А тот категорически отказался.
Стихотворения и поэмы Сахарова просочились на заводы и учреждения, причастные к выпуску космической техники вообще, конкретно привязанные к пусковой площадке под названием «Байконур».
Отсылаю читателей к главе «Если знают наизусть — издавать не надо!» из подборки «Таланты и поклонники». Здесь же, пользуясь случаем, попытаюсь вспомнить другие эпизоды. Летом 1980 года на стадионах страны блистали олимпийцы. Вдруг позвонил Валентин Николаевич, напросился в гости. Привёз грустную новость — в Москве умер бард Высоцкий. Надо помянуть.
О юношеской поэме Валентина Николаевича «Гардемарины» спросите морских офицеров в отставке — через одного знают её на память. Связать судьбу с морем Сахарову не суждено было.
Не говорю о том, что добрая половина арсенальского фольклора — строки из стихотворений и эпиграмм «Сахарова из Киева». Так Валентина Николаевича за глаза величали друзья. Хотя предпочитали уважительное обращение — Командор.
Везло мне на хороших людей. Вольно или невольно подражал им, перенял слова и словечки. Труднее усвоить их отношение к жизни. Старался, не всегда получалось.
Валентина Николаевича назначили начальником Центрального конструкторского бюро «Арсенала». Поставили во главе, как теперь сказали бы, элиты завода. Святая святых, где рождались идеи, облекаемые цехами в начинённый электроникой металл. В шестидесятых годах прошлого века далеко не в каждом академическом институте имелось такое количество докторов и кандидатов наук — математиков, физиков, инженеров.
В отличие от цеха, которым прежде командовал Командор, в ЦКБ можно было заходить, минуя бдительную охрану. Хотя для потенциальных шпионов чертежи да методики куда лакомее разных железяк. Работникам, стоявшим на страже государственных тайн, виднее. Возглавлял их не кто-нибудь, а начальник отдела кадров завода в чине полковника КГБ. Фраза: «Зовут через дорогу» обычно отбивала желание поинтересоваться, куда и зачем человек направляется за проходную в разгар рабочего дня.
Так вот, зашёл я к Начальнику (Командору) — обсудить темы очередного стихотворного репортажа. Писали по-русски. Случалось, чуть ли не весь номер занимали фельетонами да эпиграммами. Трюк несанкционированного перехода издания с украинского на русский не вызывал нареканий в райкоме и выше. Всё-таки не сермяжная проза, а стихи. Почти искусство.
Звонок длинный и настойчивый, междугородний. Москва на проводе. Командор кивнул мне, дескать, сиди, ничего секретного. Время от времени вставлял в разговор слова, типа «Телега» или «Оглобля». Продукция завода проходила под обобщающим словом «изделия», гужевая амуниция присвоена определённым видам продукции. Каким именно? Даже не догадывался. Чтобы ненароком секретные сведения не просочились на страницы многотиражки.
В номенклатуре «Арсенала» действительно имелась телега. Называлась она тачанкой. По воспоминаниям ветеранов, заказчик отбирал единицу продукции, её сбрасывали с 6-го (в современных метрах с 9-го) этажа. Если колёса, корпус, пулемёт и прочие причиндалы выдерживали, на всю партию ставили пломбы и отправляли в войска. Вполне возможно, на такой колеснице воевал в 44-ом брат Героя Первой Конной генерал-майор Городовиков. (См. главу о И. Л. Дегене).
К концу разговора высокий начальник поинтересовался здоровьем жены Командора. В ответ слышу бодрое, дескать, всё в порядке. Не сегодня-завтра выпишут. Начальник на том конце провода перешёл к успехам дочери.
— Ничего, она молодец у меня! Учится, примерно в пятом или шестом классе.
На том конце шутку не оценили, но разговор закончили. Валентин Николаевич глянул на мои задранные вверх брови и объяснил:
— Понимаешь, помочь на расстоянии он не в силах, а везти Валю в Москву нежелательно. Вводить человека в курс дела? Зачем? Сделать ничего не сможет, но огорчится. Как-нибудь сами справимся.
ИГОРЬ, ИГОРЬ ДМИТРИЕВИЧ
На место первого секретаря Печерского райкома комсомола был рекомендован никому не известный Игорь Безгин. Быстро стал своим. Благодаря Игорю Дмитриевичу — отчество положено по должности — стандартные, много раз обкатанные мероприятия типа конференций и пленумов окрасились в весёлые и жизнерадостные цвета.
Отчётно-выборную районную конференцию Игорь превратил в праздник. Сейчас бы сказали — в шоу. Речи и отчёты перемежались сценами из спектаклей, кадрами из кинофильмов. Специально для этого мероприятия самому знаменитому композитору Украины, Константину Фёдоровичу Данькевичу, заказали песню о комсомольцах Печерска. Она прозвучала со сцены, зал подпевал.
Никто не удивился, когда Игоря назначили директором республиканского театра юного зрителя, располагавшегося в двух кварталах от райкома комсомола. Скоро о Безгине заговорил весь Киев. Ещё бы, и года не прошло, а задрипанный ТЮЗ приобрёл всесоюзную известность, удостоился премии Ленинского комсомола.
Мы проведывали Игоря в его новом кабинете. Театралами стали. Игорь возмущался:
— Все люди, как люди, пожелают девушку на спектакль сводить, сначала заходят ко мне, а уже от меня в партер спускаются. А эти, пижоны-арсенальцы, заходят, здороваются и билеты демонстрируют…
На восходящую звезду театрального менеджмента обратили внимание органы, отвечающие за культуру. Вскоре, плюс к ТЮЗу Игорь возглавил кукольный театр и Академический Украинский драматический театр имени Ивана Франко.
Не знаю, как кукольный, а театр имени Франко — преемник дореволюционного театра Соловцова — представлял собой печальное зрелище. То ли репертуар подводил, то ли режиссёры, но на спектаклях полупустые залы. В отличие от конкурента, от театра русской драмы им. Леси Украинки, где блистали молодые и талантливые Олег Борисов, Павел Луспекаев, Ада Роговцева. В театре им. Франко играли корифеи — Наталия Ужвий и Амбросий Бучма со товарищи. Но что-то в театральном механизме сломалось. Дорога в храм зарастала травой забвения. Её принялся выкашивать молодой и энергичный директор. То пригласит и введёт в спектакль русскоговорящего Михаила Жарова, то устроит неделю гастролей для Борисовой с Ульяновым с «Варшавской мелодией». Оживил интерес публики. А там пошло-поехало.
Но уже без виновника торжества. Молодой директор позволял себе разговаривать с заслуженными-перезаслуженными на их языке. Они ему мат-перемат, он той же монетой. Но ушли не их, а возмутителя спокойствия. Из остальных двух театров — тоже. В этот мрачный период встретил Игоря на Крещатике. Он тыкал носком ботинка снежный сугроб, направлялся к очередному начальству на собеседование. Приводил обувь в порядок.
Вскоре Игорь окончательно наплевал на своё строительное прошлое и поступил в Ленинграде в аспирантуру по театральной части. По возвращении преподавал в Киевском театральном институте экономику театра. В отпуске как-то случайно столкнулись. Опять на Крещатике. Тогда все дороги вели на центральную улицу города. Ну ещё на Парковую аллею или набережную Днепра, но это с девушкой и не днём.
Списались. Игорь приехал в Ковдор, на ударную комсомольскую стройку. За ним по пятам ходил весь народный театр местного ДК во главе с режиссёром. Дмитрич выступал в цехах горно-обогатительного комбината и в школах с лекциями — о театрах Ленинграда, Москвы и Киева, о новых кинофильмах. В некоторых из них сам играл. Не главные роли, но запоминающиеся. Привёз Игорь с собой коллекцию орденов, в их числе награды заката Австро-Венгерской империи, отлитые не из золота-серебра, как полагалось по статусу, а из чугуна. Оказалось, Игорь блестяще разбирался в полудрагоценных камнях. Память о себе в Ковдоре Игорь оставил надолго. Благодаря ему местные любители камня делились со мной своими сокровищами.
Игорь Дмитриевич организовал и возглавил в Киевском театральном вузе кафедру экономики театра. Его воспитанники очень даже востребованы. Когда улицу Ярославов Вал и прилегающие переулки в начале девяностых загромождали иномарки, это означало, что питомцы гнезда Безгина собрались навестить своего кумира и учителя, вице-президента Академии искусств Украины. Ещё одна должность И.Д. Безгина.
ЖЕНА ПОЭТА
Выпросил командировку в Симферополь, взять у поэта Владимира Орлова стихи для летних номеров. Редактор детской газеты считала, что каникулы поблекнут без весёлых, переливающихся солнечными бликами, произведений поэта. Интересы наши совпали.
Напрасно гонялся за сборниками этого классика при жизни. Их сметали с прилавков. Сказывалась реклама, которую помимо воли организовывали «поэту из Симферополя» радиопередача «С добрым утром», 16-я страница «Литературной газеты», журналы «Мурзилка» и «Крокодил».
Гостю неудобно отказывать, Владимир Натанович читал стихи до ужина, во время и после. Органичные, запоминающиеся с первого раза. Пронизанные улыбкой, подкованные звонкими рифмами. О вороне, о трёх охотниках. Или без рифмы, как цикл белых стихов о Чёрном пуделе.
Дошла очередь до свежих строк, только что из печки. Среди них — восьмистишие о корабле, мечтавшем в морях о родном причале. Пришвартовался, потёрся щекой о шершавую стенку, ощутил прочность родных канатов — и опять захотелось в море.
Жена поэта, Нонна Гавриловна, периодически вплывала в комнату, меняла тарелки, доливала чай. Вдруг резко вырисовалась на первом плане:
— Чего это ты при мне второй раз читаешь о своем корабле? Я тебе уже сказала, хочешь в Москву — поезжай!
Разбудило меня настырное крымское солнце. Глянул на часы — шести утра нет. Слышу, в квартире не я один проснулся, кто-то ещё подаёт признаки жизни. Шлепаю на кухню воды попить. За столом хозяйка и хозяин. Улыбаются друг другу и вдохновенно дуются в дурака.
Владимиру Натановичу Орлову в моём эссе «Таланты и поклонники» посвящена отдельная глава. Но в ней — ни слова о Нонне Гавриловне, вдохновительнице и обереге. Попытаюсь, хоть сейчас, воздать ей должное.
СМИРНОВ, КОТОРЫЙ ЭЙДЕЛЬМАН
Снег на Кольском полуострове лежит восемь месяцев в году. Лето короткое и прохладное. Весна и осень низведены до едва различимой прослойки. Кислорода в воздухе почти на процент меньше нормы. А дышится легче.
Среди новых знакомых через одного — раскулаченные и репрессированные. Или представители «некоренных национальностей»: финны, немцы, греки, чеченцы, евреи, шведы, армяне. Инженеры и техники, врачи и уборщицы, счетоводы и швеи, коллеги-журналисты, буровики и геологи. На работе, за рюмкой никто меня не спросил: почему бросил благодатный Киев и перебрался за Полярный круг? Сами такие.
Но всегда найдутся желающие напомнить страусу, кто есть что. Начальник рудника «Железный» Эйдельман вынес на страницы многотиражки разногласия с начальником транспортного цеха Румаковым. Обиженный транспортник с цифрами не спорил. Ударил в спину. Написал в горком донос: два еврея — начальник рудника и редактор — третируют русского…
Номер не прошёл. В парткоме комбината со склочником поговорили на горняцком языке. Убедили съездить в Апатиты и забрать бумагу.
Близился к завершению эксперимент. Начальник рудника выкроил трое добавочных суток для откатки горной массы. Благодаря взрывным сменам один раз в месяц. Разрыхлял породу одномоментно тысячью тонн взрывчатых веществ. Одной двадцатой атомной бомбы, брошенной американцами на Хиросиму — если в эквиваленте. Как же нужно было рассчитать направления сотен буровых скважин, их зарядку, чтобы в городе, в километре-двух от карьера, не треснуло ни одно стекло.
Навестивший меня поэт Владимир Орлов не переставал удивляться: как это машины не скользят по снежному насту? Потомственному крымчанину никак не объяснить, что зимник и есть лучшая дорога в этих краях. Перебил впечатление массовый взрыв, им решил угостить гостя.
Темнеет в феврале быстро. Дно ямы покрылось синеватой дымкой. С борта карьера хорошо видно, как белые молнии пронизали сумерки — по шнурам пробежали импульсы к детонаторам. Бетонная подушка под ногами заходила ходуном. Воздушная волна ударила в лицо, усилив глухой звук взрыва.
Глаз не оторвать. А начальник рудника Виктор Азариевич Эйдельман кричит:
— Вверх, вверх смотрите! Предупреждал же!
Камни, размером с чемоданчик и чемодан висят в воздухе, будто по мановению рук Гулливера-жонглёра. И поменьше, величиной с яйцо, защитную каску раскроят — охнуть не успеешь. Пронесло. Владимир Орлов смотрел не на камни, не на разрастающийся на глазах чёрный гриб — визитную карточку добычных карьеров. Смотрел на начальника рудника.
— Знаешь, твой Витя — настоящий поэт! Такие расчёты лишь вдохновению подвластны.
В устах Орлова — всем комплиментам комплимент, звание поэта он ставил превыше всего.
Подошло время старшему сыну Виктора Азариевича — Алику — поступать в институт. В Ленинградский горный. По стопам отца и деда, куда же ещё! Но Эйдельман, по национальности русский, что красная тряпка для приёмной комиссии. Витя решился, взял фамилию жены. Ради детей. Представляю, как ему икалось из-за тройной фамилии «Смирнов, который Эйдельман».
Расчёт оправдался. Алик поступил в институт с первой попытки. И Смирнов, и спортсмен. Сказался пример отца, мастера спорта по гимнастике. В институте увлёкся дзюдо и… предпочёл спортзал лекциям и зачётам. На первой же сессии провалился. Неуспевающего Смирнова отчислили без разговоров. Алик до весны работал на руднике горнорабочим. Вновь поступил. Окончил институт уже без приключений. Горным инженером стал и младший сын Виктора — Юрий. Горный окончили и внуки Виктора Азариевича.
ОТВЕТСТВЕННЫЙ
Расцвет «Комсомольского знамени» в шестидесятые годы связан с именем ответственного секретаря редакции Евгения Михайловича Северинова. Нестандартная вёрстка, оригинальное оформление, броские заголовки.
Северинов — третье лицо в табели о рангах редакции — неформальный лидер коллектива. Если редактор (тем более его заместитель) «рубили» материал — это воспринималось чуть ли не как высшая оценка качеству. Но когда рукопись возвращал Северинов — тогда провал, творческая неудача. Ах, как хотелось заслужить похвалу ответственного: «Нормально написал, профессор!».
На летучках, планёрках, у себя в кабинете и на бегу в коридоре Евгений Михайлович резал правду-матку, не взирая на лица. Попасться к нему на язык опасались сотрудники редакций со всех этажей «Дома прессы». В верстальном цехе, в «топке» (его словечко), авторитетное мнение ответственного из «Козы» (его аббревиатура, впоследствии приватизированная правопреемниками) прекращало извечные споры между выпускающими и метранпажами на соседних талерах — столах для вёрстки.
Родись Северинов на два поколения раньше и окажись вместе с Паустовским в выпускном классе Первой киевской гимназии, он оказался бы среди тех отличников, что намеренно получали на последнем экзамене четвёрки. Дабы золотые медали достались соученикам-евреям. Антисемитов, Михалыч, ощущал, что называется, оголённой кожей. А намеренно вывороченный наизнанку «еврейский акцент» воспринимал, как личное оскорбление.
У настоящего интеллигента в крови брать вину на себя, в меру сил пытаться исправить чужие огрехи. Хотя бы смягчить. Евгений Михайлович вторично женился, удочерил ребёнка новой жены, дал девушке свою фамилию. Она смогла получить высшее образование в Киеве. Поступок в сравнении с благородством гимназистов в начале двадцатого века куда более чреватый. И серьёзный.
В Израиль Евгений Михайлович поехал вслед за приёмной дочерью. На расстоянии не получалось окружить её заботой. Рубли превратились в купоны-карбованцы, а купоны в пустые бумажки. И хотя «…жизнь кончается, а работа всё нет!» — присказка Северинова — с работой, в смысле с зарплатой, было хуже и хуже. Со здоровьем — тоже. Бóльшая часть газетно-журнальной карьеры прошла на должности ответственного секретаря. На самом изматывающем посту в редакции.
Догадывался, что Евгений Михайлович писал, не мог не писать стихи. Слово он чувствовал тонко. Без тренажа, каковым является версификаторство, такого не добиться. Своих стихов ни при каких обстоятельствах Евгений Михайлович не читал. Анциферова, рано ушедшего поэта из Донбасса, процитировать к месту — другой вопрос.
Вернёмся в те годы, когда мне посчастливилось работать рядом с Севериновым. Нет, не в РАТАУ, где Евгений Михайлович возглавлял отдел внутренней информации. В этой конторе мне, человеку не с той графой в паспорте, места не было. Позвал Михалыч в журнал «Сигнал» — первое автомобильное издание в независимой Украине.
Двойных стандартов в подходе к людям он не терпел. Интересы дела ставил выше приятельских отношений. Утверждал и отстаивал: судьба очерка или репортажа должна зависеть от качества изложения. От сенсационности, на худой конец. Ни в коем случае — от дружеских отношений с руководителями издания. С друзей — повышенный спрос. Вот и весь разговор.
После одной из бурных летучек к Северинову зашёл обиженный полуначальник. Прикрыл двери.
— Да, я — подлец! Признаю. Сказали бы мне один на один. Зачем подрывать мой авторитет на летучке?..
… Не было дня, чтобы бывшие сослуживцы не приходили к Северинову. На работу или домой. Приносили очерки, зарисовки, стихи — получилось или не получилось?
Писал Михалычу в Израиль о здоровье Нэлочки Рудковской, в далеком прошлом, заведующей отделом культуры в «КоЗе». Как-то поленился съездить на Главпочтамт, отправил письмо с ближайшей почты. Ночью звонок:
— Что с Нэлкой? Почему молчишь?
Через неделю звонок от жены Северинова. Умер Михалыч, сгусток крови сердце законопатил. Рудковскую хоронили спустя неделю.
Понимаю, итожить надо чем-то жизнерадостным. Михалыч, даром, что болел в непривычном климате, о себе думал в последнюю очередь. Как всегда.
АВТОР БЕЗЫМЯННОГО СТИХОТВОРЕНИЯ
Лет сорок тому назад «Известия» предварили стихотворным эпиграфом рассказ ветерана. Спустя десять лет поместили воспоминания другого ветерана войны, с тем же эпиграфом. Вскоре те же стихи, снова без имени автора, прочёл в сборнике воспоминаний студента литинститута.
Спустя годы, благодаря профессору мединститута Юрию Вадимовичу Шанину, посчастливилось познакомиться с поэтом, чьи стихи полвека шагали по стране без содействия печатного станка. И десять лет — вот счастье! — почти ежедневно обмениваться письмами.
В Киеве в шестидесятых годах прошлого века из уст в уста передавалась история рабочего, который умудрился отсечь себе руку. Нашёлся врач, пришил конечность. Этим волшебником был доктор Ион Деген.
Обязанности врача не оставляли свободной головы для стихов. Ион Лазаревич, защитивший без отрыва от приёма больных, кандидатскую и докторскую диссертации, продолжал работать рядовым ортопедом районной больницы. Да и стихи продолжали писаться, и становились крылатыми. Как частушка из хулиганской серии «От рифмы не уйдёшь» — о Иване Ивановиче, который издавна таскал с собой кусок газеты…
Познакомился с прозой поэта. О том, что лично видел и пережил. Книги Иона Дегена издавались в Москве, Киеве и Санкт-Петербурге, Нью-Йорке, в Тель-Авиве. В большинстве — на языке оригинала, на русском. Литературная слава нашла героя. Если автор и жалеет о чём-то, так это о том, что в своё время не решился показать свои произведения Виктору Платоновичу Некрасову. Они дружили.
Подробнее я рассказал о творчестве и жизни Дегена в заключительной главе эссе «Таланты и поклонники». Гвардии лейтенант Деген первым ворвался на танке в оккупированный фашистами Вильнюс, в Кенигсберг. В столицу Восточной Пруссии — месяца за два до начала официальной осады.
В партию Ион Лазаревич Деген вступил на фронте. В мирной жизни, по недосмотру инструктора райкома, Дегена избрали секретарём парторганизации больничного объединения на Печерске. Полтора года проработал на этой общественной должности… не утверждённым. Из-за «не той национальности».
И этот факт биографии не принудил Дегена отказаться от следования призыву Маяковского: шагать левой, левой и только левой! Лишь в семидесятых, к огорчению сотрудников Дома на Орджоникидзе, то есть, ЦК КПУ, Ион Лазаревич подал заявление о выезде с семьёй в Израиль. Одна из моих знакомых по комсомолу, взлетевшая на верхотуру власти, призналась тогда, что побаивается обращаться к надёжным врачам. Вдруг они намылились умотать на историческую родину?
И последнее. Как-то в письме Ион Лазаревич написал, что поправел — дальше некуда. Если бы его избрали в парламент (кнессет), то своё кресло он поставил бы не только в самом правом углу, а вынес метров за сто за здание…
