ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Наш Гусак как раз не относился к тем, кто имел природную склонность влюбляться. Разве что в самого себя. Да, он был очень хорошего мнения о себе и был слишком скуп, чтобы делить свою любовь к себе с кем-то ещё. Это не значит, что, упаси боже, он не смотрел в сторону гусынь. Он ведь нормальный здоровый гусак, и у него нет недостатка интересa к противоположному полу. Более того, он никогда не прочь был завести короткий мимолетный романчик, для хорошего настроения и поддержания здоровья.

Борис Сандлер

СОСЕДИ ПО ЗЕЛЕНОЙ ЛУЖАЙКЕ

Из серии «Жители Лебединого парка»

Перевела с идиша Юлия Рец

«Мы считаем, что знаем о соседях все или почти все. Пустая спесь! Они знают о нас гораздо больше, но не показывают этого, пока не придет время.»

Ле-Цзы

«Братья наши меньшие»

1. Сны и воспоминания Черепахи

Посреди зеленой лужайки привольно раскинулся один из прудов селения Лебединый парк. В этом пруду жила Черепаха. Сколько ей было лет? Она не считала годa. Она держала их запечатанными в своей памяти.

Она любила зарыться в илистое дно и дремать. Во сне жизнь выглядела прекрасной и цветной. В совсем уж жаркие летние дни не было более уютного местечка в пруду. Иногда черепаха выбиралась из воды и располагалась в зеленой траве. И вновь она думала: нет лучше уголка на земле! Тепло. Спокойно. Тихо.

Она уже была готова закрыть глаза и погрузиться в свои прекрасные сны, но вдруг увидела возле себя две косматые, заросшие неопрятной шерстью лапы. Её голова сама проворно нырнула в костяной домик-панцирь. Она всегда так делала, когда не знала, кто стоит около неё. Её бабушка, старая черепаха, говорила: «Если не знаешь откуда растут ноги, ты не можешь знать, кто рядом с тобой». Изнутри, сквозь окошко панциря, она разглядела грязную, взъерошенную мордочку с двумя черными круглыми глазами-пуговицами и черным четырехугольным кнопкой-носом глядящую на неё снаружи. «Нет, — подумала Черепаха — это вовсе не страшный зверь…». Она осторожно высунула голову и тут же почувствовала, как что-то мягкое и теплое лизнуло её в нос.

— Гав-гав! — раздался голос собачки и четыре ноги стремительно унесли животное.

Стало спокойно и тихо. Черепаха сорвала парочку сочных травинок и снова готова была погрузиться в свои красивые сны.

Вдруг, как из-под земли, выросли две черные ноги-палки с худыми растопыренными пальцами и острыми когтями. В голове прозвенел звоночек: «Опасность!» — и её голова вновь запрыгнула в костяное убежище и вдавилась в тело. Черепаха сразу узнала эти тощие чёрные ноги, — это была хозяйка пруда — белая Цапля!

«ТУК, ТУК, ТУК!» — Цапля принялась зло барабанить в крышу домика-панциря.

Черепаха зажмурила глаза. Она представила себе: вот ноги растут вверх, упираясь в белый животик, а из животика тянется худая длинная шея. Но даже не вечно голодный животик пугал её, не длинная шея, а остро заточенный клюв, который торчал из узкой головы Цапли.

— ТУК, ТУК! — повторился стук и на время прервался.

Стало тихо, но спокойно не стало. Черепаха потихоньку открыла один глаз, потом другой. Страшные черные подпорки с острыми ногтям исчезли. Черепаха вздохнула: нет в мире покоя!

Она продолжала тихо лежать в траве. И на солнце можно дремать и видеть чудесные сны. Только пришёл не сон, а воспоминание. Ведь сон и воспоминание двоюродные брат и сестра. На сей раз черепаха вытащила из запечатанных в памяти лет такое воспоминание: она и бабушка высунули головы из воды. Густая синева покрывала все вокруг — деревья, лужайку и пруд, и весь Лебединый парк.

— Какой прекрасный большой пруд! — закричала внучка.

— Этот пруд называется «Небо» — отозвалась бабушка.

— Кто живёт в Небе? — спросила внучка

— Днем там живёт солнце. Смотри, вон оно уже выглянуло из-за кроны.

Внучка повернула голову в ту сторону, куда показала бабушка, и тут же зажмурилась.

— Ой! — жалобно вскрикнула она, — я ничего не вижу! Я ослепла. Она нырнула обратно в воду и быстро опустилась на дно. Позже бабушка успокаивала её:

— Глупенькая, не нужно бояться солнца. Солнце приносит день и делает его светлым и тёплым. Каждая травинка и цветок вокруг оживает и тянется вверх к солнцу. Пока не oпустится ночь…

Нашей Черепахе пришлось прервать воспоминания. Она услышала, как кто-то тихонько крадётся к ней. Две коротенькие красные ножки с приплюснутыми лапками остановились около неё. Она подумала: глупый египетский гусь явился. Незваный гость протянул к черепахе свою шею и испустил долгий пронзительный крик: «ШРЕ-Е-Е-К!»

По сравнению со стуком цапли по крыше домика, гусиный крик был пустым звуком. Черепаха высунула из панциря правую лапку, выпустила острый коготь и погладила гусиную голову. Гусь выкрикнул: «ГА-ГАААА!» — важно задрал нос и тяжело оттолкнулся от земли, хлопая крыльями.

Черепаха посмотрела ему вслед и подумала: «Ах, если бы я могла летать!». Но черепахи не летают. И она медленно поплелась обратно домой в пруд. Нет покоя под солнцем!

Ночью, зарывшись в теплый ил, она долго не могла уснуть. Она снова пустилась в свободное плавание по волнам воспоминаний: вот она высунула голову из воды и посмотрела в небо. Теперь небо было чёрным, как земля, и усыпано маленькими зернами звездочек. Голова бабушки-черепахи показалась рядом. Бабушка сказала:

— Миллионы звёзд и звёздочек… Кажется, они ничем не отличаются одна от другой. Но на самом деле это не так: звёзды собираются в звёздные семьи, и у каждой такой звёздной семьи есть имя: созвездие «рыбы», созвездие «бык», созвездие «псы», «рак», «лев»… — старая черепаха повернула голову в одну сторону, потом в другую. Она произносила их имена тихо, как будто боялась напугать созвездия, чтобы они, упаси, Боже, не распались.

— Бабушка, — перебила её внучка, — а на небе есть созвездие «черепаха»?

Бабушка на мгновение задумалась и сказала:

— Конечно. Такое созвездие было открыто триста лет назад… — и она показала головой — смотри, между созвездием «рыб» и «кита», видишь?

Внучка уставилась туда, куда ей указала бабушка, и смотрела. Смотрела и смотрела… Глаза ее начали слезиться, — и оттого, что она долго смотрела, и от того напряжения, с которым она вглядывалась в темноту, не находя созвездие своей семьи…

Тут воспоминания исчезли, погасли как звёзды в небе. Вместо них показался большой розовый язык, точно такой, как утром у собачки. Черепаха ещё глубже зарылась в ил. Она почувствовала, как розовый теплый язык с неба мягко лизнул её в нос.

2. Встреча через семь лет

Они были дальними родственниками из одной семьи рептилий. Оба жили на свободной земле Лебединого парка: черепаха — в пруду посреди зеленой лужайки, а Игуан — на ветвистом дереве с густыми широкими листьями. Последний раз Черепаха видела своего дальнего кузена лет семь назад. Тогда было трудно представить себе, что из того зеленого цуцика может вырасти прекрасный огненно-рыжий красавец-игуан!

Первым узнал Черепаху Игуан. Он ее опознал, увидел своим «третьим глазом», который находился у него на темени. Во всяком случае, так он говорил.

— Снаружи ты мало изменилась, — начал свою речь Игуан, — правда, твой костяной домик потемнел, стал почти черный… И еще: мой нос учуял запах илистого болота, где ты любишь ютиться, — он тряхнул жёлтым мешочком под широким ртом и громко чихнул.

— Будь здоров! — вежливо пожелала Черепаха.

— Спасибо, Черепаха… — и хвастливо добавил, — у нас, игуанов, лучший на свете нюх.

Возможно, Черепаха могла бы ему возразить, что в отношении нюха, черепахи тоже не последние в их разветвленной семье рептилий. Она, однако, сдержалась. Она не любила спорить ради спора. Она спросила:

— Ты живешь поблизости?

Игуан еще больше оживился.

— Да… На двух деревьях.

— А что, одного дерева недостаточно?

Игуан раздвинул щеки и изобразил улыбку:

— На одном дереве я живу ночью, на другом — днем…

Он зажмурил глаза и снова чихнул.

— Ты простыл? — спросила Черепаха

— Что ты такое говоришь, сестренка, у нас, игуан, чихание — часть нашей натуры, понимаешь?

Черепаха кивнула головой в знак своего «да», что должно было означать: да на здоровье! Да какое мне дело? Но вслух спросила:

— Что же ты делаешь днём на втором дереве?

Прежде чем ответить на вопрос, Игуан привстал на передних лапках, поднял свою гордую голову, похожую на широкую треугольную коробочку, и сказал:

— Вон то огромное дерево — самое широкое и самое высокое в Лебедином парке. Днём сквозь его крону можно видеть океан и слышать шум прибоя. Пойдем со мной, сестрёнка, я тебе покажу.

— Нет-нет! — чуть ли не закричала Черепаха, — мы, черепахи, боимся высоты. Можно же, упаси боже, упасть.

— Упасть?! — из уст кузена вырвался смех, — я один раз заснул на ветке и упал с тринадцатиметровой высоты, — и ни одна косточка у меня с места не сдвинулась!

— Да ты крутой парень! — позавидовала кузену Черепаха, — А меня на днях перевернула злая Цапля, я чуть не лишилась чувств от страха.

— В следующий раз, когда она решит так сделать, зови меня, сестренка, я на раз-два отгоню её от тебя моим длинным хвостом, — он снова чихнул и добавил: — У меня хвост, что кнут!

— Спасибо! Но лучше с Цаплей дела не иметь. Она ведь хозяйка нашего пруда. Что же ты делаешь на такой высоте?

— То есть? — удивился Игуан — наслаждаюсь солнечными лучами, получаю витамин «D». Это истинное наслаждение!

— И это всё?

— Конечно нет! Я же ещё люблю плеваться! — его глаза от удовольствия сделались из желтых красными, — я лучший стрелок среди местных игуан. Жаль, что ты не видела, как я попал в букашку. Она аж вверх тормашками перевернулась, прям как ты, и дрыгала ногами в воздухе.

Понятное дело, Черепаха этого не видела. Однако она легко могла представить, как бедная букашка беспомощно барахтается в густой слюне её кузена. Она вздохнула и вспомнила, как её бабушка говорила: «И в хорошей семье родятся дети, как будто от других родителей». Вслух Черепаха сказала:

— Рада была повидаться с тобой, кузен!

— Я тоже, сестрёнка, — он чихнул и пустился к самому широкому и высокому дереву в Лебедином парке.

Черепаха проводила его взглядом. Вонзаясь длинными острыми когтями в кору дерева, красавец Игуан, как большой огненно-рыжий дикий кот с изогнутым длинным хвостом, карабкался наверх, на самые высокие ветки…

Ночью, засыпая в теплом иле, Черепаха слушала шум океана. Она подумала: если у её кузена есть «третий глаз», то почему у неё не может быть «третьего уха»? В голову лезли всякого рода фантазии пока они не превратились во множество пузырьков, которые соединялись в цепочку и устремлялись к поверхности пруда, и там лопались один за другим.

3. Героический страж

Египетские или нильские гуси, которые некогда осели во Флориде и особенно расплодились в Лебедином парке, определенно имеют свою собственную историю исхода из Египта и такую же захватывающую майсу про путь сюда. Только никого из шумных водоплавающих, ползучих и ходячих жителей селения это не интересовало. Все обитатели парка были заняты своей собственной жизнью и редко высовывали нос из своего жизненного пространства, держась на расстоянии от того, что не касалось их житья-бытья, будто находились в невидимой клетке, в которую Всевышний поместил их после пятого и шестого дня своего благословенного труда.

Гуси обычно жили парами, вращаясь в собственном кругу, вглядываясь, прислушиваясь, принюхиваясь и оставляя после себя зеленые кучки переваренной еды. Упаси боже, если кто третий пытался притереться к такой парочке. Оба тут же вытягивали шеи и начинали лаять как бешеные псы. Иной раз на самой верхушке кровли четырехэтажного здания — выше в селении зданий нет — можно увидеть кричащего в небеса одинокого гусака или так сетующую на упущенную удачу гусыню, что кажется, несчастная птичка вот-вот испустит последний душераздирающий крик и упадет на землю головой вниз.

Но до сих пор не нашли ни одного гуся, который бы простился с жизнью из-за несчастной любви.

Наш Гусак как раз не относился к тем, кто имел природную склонность влюбляться. Разве что в самого себя. Да, он был очень хорошего мнения о себе и был слишком скуп, чтобы делить свою любовь к себе с кем-то ещё. Это не значит, что, упаси боже, он не смотрел в сторону гусынь. Он ведь нормальный здоровый гусак, и у него нет недостатка интересa к противоположному полу. Более того, он никогда не прочь был завести короткий мимолетный романчик, для хорошего настроения и поддержания здоровья. Другое дело, связать себя «шидухом»[1]. Это — нет!

Он целыми днями шатался тут и там, важно покачиваясь: шея вытянута, нос задран; или наоборот, отталкивался своими красными приплюснутыми лапами от скучного берега и устремлялся в небесную высь. Но и в голубом воздухе он особого вдохновения не находил, и, сделав несколько кругов над только что покинутой зеленой лужайкой, вздымая брызги, с шумом приземлялся на поверхность пруда.

В одно такое утро он ещё с высоты своего полёта увидел в траве маленькую черную коробочку. Чем ближе он опускался, тем больше становилась коробочка. Уже на земле, подгоняемый своим гусиным любопытством, он побежал к ней. Довольно внушительная шкатулка. Костяная. Вероятно, полная сокровищ. Гусак тихо повертелся вокруг найденного сокровища. Обдумывая и обнюхивая. «Интересно знать, — думал он, — что же там скрывается внутри? И как эту красивую коробочку открыть?». Увидев открытое четырехугольное окошко, гусак обрадовался и, как ему было свойственно, потянулся туда носом. Вдруг из черного окошка выглянула ужасная, похожая на змеиную, голова, а по сторонам от неё показались когтистые короткие лапы. Гусак в одно мгновение получил пощечину и почувствовал, что его оцарапали.

Встреча с Черепахой запомнилась Гусаку надолго.

Однажды во время своих виражей над лужайкой он увидел движущееся белое пятно. Он легко опустился неподалеку от стаи ибисов. Они, как заведенные автоматы, щипали траву своими длинными крючковатыми, заострёнными к краю клювами и медленно перебирали худыми ножками. После обработки одного круга ибисы, как по команде все дружно поднимались и принимались за новый круг. Гусак — за ними. И так почти весь день, пока не спустилась тьма. Казалось, что Гусак стал их пастухом.

Измученный, он разыскал место под кустом, повозился и решил там заночевать. Он сразу задремал, но один глаз всё же оставил открытым — на страже. Сонные мысли бродили в его голове: «От рассвета до заката солнца копошиться и копошиться в земле! Клевать и глотать, глотать и клевать… Куда в них столько влезает? И это жизнь?»

Проснулся он от какого-то хрипа. Напротив него стоял нe абы кто, а сам мудрец Пеликан. Самая важная птица среди всей компании местных водяных птиц.

— Доброе утро! — почти выкрикнул Гусак.

Старый Пеликан рыкнул на него из-под своего длинного носа:

— Завтра утро, не сегодня, — потоптавшись на месте, он остановился на мгновение, задумавшись и снова рыкнул: — Хочешь у меня что-то спросить, а?

Гусак понятия не имел, о чем спрашивать, но раз надо, у него всегда под крылом имелся вопросик. И он этот вопрос вытащил:

— Почему, — спросил он, — вы, пеликаны, ночуете на деревьях как, не рядом будь помянуты, черные вороны?

Пеликан расщепил свой большой клюв на две части, как бы желая проглотить Гусака, и с клацаньем захлопнул обратно:

— А ты не дурак, — протрубил он, — хотя по сути гусь! — После этого он проговорил: — Ночью далеко вверху, под звездами, раскачиваются на гибких ветвях кедрового дерева и играют в любовь пеликаны… Каждый должен заботиться о своем продолжении. Понимаешь, что я имею в виду?..

Гусак почувствовал, как его нос покраснел. На этом встреча закончилась. Старый пеликан, видимо, больше вопросов от Гусака не ждал и улетел.

В то лето воздух прямо-таки плавился от жары. Над всем селением зависла раскаленная злая засуха, способная истребить любое живое создание на открытой поляне.

Наш Гусак нашел убежище под большим валуном, на котором лениво возлежал огненно-рыжий Игуан. Издалека могло показаться, что на валуне горит костер. Игуан сейчас наслаждался воздушными ваннами со своим любимым витамином «D».

Как Гусак узнал, что на валуне лежит Игуан? Да потому что длинный хвост Игуана свисал, чуть ли не задевая нос гусака. В другой раз Гусак несомненно потянул бы за хвост, как за грязный шнурок, чтобы он исчез с глаз. Но сейчас жара совершенно разморила Гусака, хоть бери и сцеживай из него гусиный жир. Едва он встал на одну ногу, как задремал, лишившись последних сил. Но гусак остается гусаком. Так уж ему суждено от основания веков вечно быть на страже. Ещё в далекие римские времена, — спасибо праотцам! — преданными стражами императора римляне делали гусей, которые своим криком и галдежом будили спавших жителей Рима… Да-да. Именно нильские гуси спасли столицу от диких варваров…

Наш Гусак, воодушевленный своими дальними братьями и сестрами, еще острее почувствовал важность и ответственность момента, когда всё вокруг в Лебедином парке угорело от жары и впало в тяжелый сон. Высунув голову из-за валуна, Гусак медленно обвёл своим острым взглядом лужайку. Казалось, даже враги попрятались в свои норы.

Успокоившись, Гусак уже готов был закрыть один глаз, стоя на одной лапке, и дальше пуститься по волнам сна… Но своим тонким слухом, — не одного местного гуся этот слух, данный гусям самим Богом, спас от быстрых ног койота! — он расслышал опасный шорох, едва доносившийся из жидкой рощицы по ту сторону пруда. Он затаил дыхание, вглядываясь в чащу. Он сразу узнал воровскую походку двух койотов. Они двигались к чете ибисов, которые паслись, поглощенные своей монотонной работой. Что делать гусаку-сторожу? Начинать кричать во весь гусиный голос: ГАГАГАГА! Гавкать: ГАВ-ГАВ! Шипеть: ШШШРЕК! И даже трубить в шофар: «ТА-ТА-ТАААА!» И вдруг наш Гусак почувствовал, что кто-то сильно его хлестнул, а затем хлестнул еще раз. Он упал и проснулся.

Сверху со своей лёжки на него испуганно смотрел Игуан. Это он своим хвостом, как кнутом пару раз хлестнул Гусака, и в конце концов разбудил.

— Что ты разорался? — спросил Игуан

Еще не совсем придя в себя от сна, Гусак сказал:

— Враги были здесь.

— Какие еще враги! Кто мне враг?

Встав на ноги, Гусак стряхнул с себя остатки героического сна.

— Мало ли врагов вокруг нас? — отозвался он и добавил: — В самом деле, сумасшедшая жара!

4. Орёл по имени Орлан

Стая орлов кругами реяла высоко над селением, как под голубым куполом; поймав широко распростёртыми крыльями воздушные потоки, они балансировали на невидимых гребнях волн, позволяя себе это удовольствие и напрягая силы. Самые упрямые иногда пытались вырваться из воздушной стремнины. Но, перекувырнувшись в неуклюжем сальто-мортале, они снова оказывались втянутыми в воздушный канал, как в гигантский хобот смерча.

Старый Орлан, атаман стаи орлов, держался в стороне, следуя оценивающим взглядом за полетом каждого орла. Позже, после полудня, приземлившись на лысую каменистую гору, служившую некогда свалкой для окрестных деревень, он, обуздав свои желания и чувства, строго будет вершить свой суд над каждым членом стаи. Они должны знать и помнить, что каждый орёл носит в себе дух их дальних предков, пионеров этой земли. Они не просто птицы из стаи. Они бравые охотники из воинственного и грозного клана.

Орлан не забывал окинуть острым глазом селение вокруг Лебединого парка. Маленькие человечки захватили пространство внизу и приспособили его к своему убогому существованию. Они понастроили четырех-и двухэтажные бетонные гнёзда, выкопали омуты, которые они называют «бассейнами», и, как глупые утки, мокнут там целыми днями, воображая себя истинными хозяевами этого края.

«Ладно бы маленькие человечки, — шептал Орлан себе под острый загнутый клюв, — назвали бы это место достойным птичьим именем, например, «Орлиный парк». Так нет же…дали, с позволения сказать, имя в честь сдохшего лебля… — он запнулся, едва сдерживая гнев, но не произнес то слово, которое готово было сорваться с языка. Ладно… Вот мудрые люди назвали в честь меня целый город. Орландо! К счастью, мир становится умнее. Придет время, вся Флорида будет носить моё имя. И, возможно, все три Америки!»

Он строго посмотрел на юнца, который только что несколько раз неуклюже перекувырнулся в воздухе, проиграв нелепое сражение с воздушной волной. Испепеляющая молниеносная стрела, выпущенная из глаз Орлана, попала в цель. Юный орёл покорно расправил крылья и влился в реющий кругами хоровод своих братьев и сестёр.

«Все приходится держать в собственных когтях, — Орёл углубился в свои мысли, — вероятно, не всегда надо пускать в ход мои острые когти, но те, кто находятся внизу, в зоне моего полета, должны знать, что думающих иначе ждет кара, и они будут настигнуты справедливым решением суда. Моего суда! Моя миссия установить порядок как на земле, так и на небе. Они должны знать, кто над ними единственный хозяин. Почему так? Потому что я, Ор’лан, несу часть того божественного света “Ор”[2], из которого был создан Мир…»

Удовлетворенный своим умозаключением, Орлан с силой оттолкнулся от густых воздушных слоёв и стремглав пустился с высоты вниз. Два его телохранителя, юные орлы, не ожидали от своего атамана такой молодецкой прыти. Спохватившись, они поспешно устремились за ним. Едва не зацепив кончиками перьев взъерошенные ветви кедра, Орлан снова взмыл вверх в свою голубую стихию.

Он ни с кем не водил дружбы. Быть атаманом, значит быть одному. Дружба раньше или позже приводит к спору. Спор приводит к сомнениям, а сомнения — к краху! Тем не менее, он чувствовал большую симпатию к сильным созданиям. Например, к русскому орлу по имени «Ор’ёл», который также носит имя «божественного света».

Да, наш Орлан любил славу и восхваление. Всем другим птицам, которые жили здесь, в Лебедином парке, гнездились и высиживали птенцов, это было хорошо известно, и они показывали это при любой возможности. Уважение и страх часто идут рука об руку. Старый Орлан хорошо это знал и держалcя поговорки: ему годилось и «уважение из страха», и «страх из уважения». Понятное дело, что среди летающих и ползающих были и те, кто, так сказать, держали фасон. А именно, те, кто считали, что их благородное происхождение и «миссия» ничуть не меньше, чем у орла, хотя они и не носятся в небесных высях.

Среди таких смельчаков был и наш красавец Игуан. Беседы по душам с его кузиной Черепахой ясно дали ему понять, что хотя он и не видит мир с такой высоты, как орлы, но eмy вполне достаточно высоты его дневного дерева-насеста, откуда он мог видеть океан и плевать в никчемных жучков. Черепаха не давала ему советов, но в её глубоких глазах тлели не потухшие искры.

Конечно, эти «откровения» из уст Игуана вскоре дошли до Орлана. Не то чтобы, упаси боже, Черепаха их разносила. В Лебедином парке любопытные уши на каждом шагу. Ведь известно, что там, где повсюду уши, нет недостатка и в злых языках.

День уже клонился к закату. Наш Игуан, разомлевший от ласковых лучей и поглощенного витамина «D», не спеша сполз с дерева и двинулся потихоньку к своему второму дому, -к дереву, где он проводил ночи до утра. Конечно, он не мог знать, что там наверху, под прекрасным небесным куполом, позолоченным сиянием заходящего солнца, за ним следят острым, как шило, взглядом атаман и два его телохранителя. С их высоты огненно-рыжий большой игуан, выглядел таким же маленьким и никчемным, как черный жучок в глазах Игуана, в которого он плевался, лениво распластавшись в кроне ветвистого дерева. Долго это не продлилось. Атаман коротко кивнул одному из двух юнцов, которые только и ждали его команды. Мгновение, и тот, на кого пал жребий Орлана, рухнул со своей высоты на беспечного Игуана и навсегда оторвал его от земли своими точно нацеленными острыми когтями…

Трапезу справляли на горе, бывшей некогда свалкой. Три молодых орла, сжимая в когтях неподвижное тело Игуана, клевали и отрывали от него кусочки своими стальными клювами. Один из них клюнул его острием клюва прямо в «третий глаз», но никакого глаза он там не обнаружил, только выковырнул из ямки сгусток крови. Впав в первобытный азарт, орлы отгоняли один другого, зло хлопая крыльями…

Орлан стоял на верхушке горы, гордо задрав голову в белом оперении, которое служило зримым символом его величия. В сжатых когтях он держал вырванный хвост поверженного врага. Орлан словно позировал скульптору, который его вдохновенно высекал в черном граните. Монумент на золотом постаменте будет стоять в самом центре селения, которое отныне будет носить достойное название — «Орланпарк».

Примечания

[1] Шидух — (иврит) брак, женитьба

[2] Oр (древнееврейский, иврит) — свет