Планомерное уничтожение науки и ученых велось до самой смерти Сталина. Прибрав к рукам экономическую и политическую жизнь страны, он начал и в академической науке создавать бюрократический аппарат подавления, касту неприкасаемых, обладавших монополией власти на истину. Такая смена «состава» имела плачевные последствия.
«ЧТО ПРИЕМЛЕТ ДУША И ПРИРОДА»
Глава из новой книги «Беларусь 1937 год: правдивая история»
(предыдущая глава в № 4/2026)
О жизни и деятельности Якова Никитовича Афанасьева нет обширной литературы, ни научной или популярной, ни документальной или художественной. Однако его имя хорошо известно специалистам-аграрникам: Яков Никитович стоял у истоков советского почвоведения и первым попытался классифицировать почвы мира. Афанасьев неожиданно был арестован в 1937 г. и через непродолжительное время расстрелян.
Яков Никитович родился в старом русском городе Балашове Саратовской губернии в 1877 г. Отец его, Никита Егорович, был, что называется, мастеровитым ― любое дело у него в руках спорилось: работал и каменщиком, и плотником, сплавлял лес, но, самое главное, умел сколачивать артель, обладал завидными организаторскими способностями. Мама, Ирина Михайловна, занималась домом. Детские и юношеские годы Якова прошли в родном городе на реке Хопер, правом притоке Дона. Раздолье и красота родного края пробудили в нем неиссякаемую любовь к природе и земле. Вот примечательная выписка из статистического сборника по Саратовской губернии за 1897 год с описанием этих мест:
Поверхность ровная, слегка холмистая, с разбросанными изредка курганами, насыпанными древними обитателями, и с небольшими возвышенностями, идущими в виде цепей гор. Начиная с Пензенской губернии, река Хопер проходит по Саратовской губернии путь в 300 верст. Ширина реки в разлив ― 8 верст. По ней сплавляют лес и хлеб, это практичнее и выгоднее, чем по соседнему притоку Дона реке Медведице. Климат значительно благоприятен для земледелия. Соотношение ясных и пасмурных дней в году 4х1, чернозем занимает свыше 80% площади[1].
Хлеб выращивали в изобилии, и, конечно, никто и представить не мог, что когда-нибудь придется везти его сюда из-за границы, что река обмелеет и потеряет судоходность, что процветающий регион придет в запустение.
Начальное образование Яков получил в церковно-приходской школе, которую из-за отсутствия денег ему пришлось оставить, и стал помогать семье. Он работал вместе с отцом ― разгружал баржи. Пел в церковном хоре. Однако мысль о продолжении учебы не оставлял ― стремление к познанию себя и окружающего мира были в нем неистребимы. Он упорно занимался самостоятельно и в конце концов экстерном сдал все экзамены за полный курс Балашовской мужской гимназии.
Осенью 1897 г. Яков Афанасьев поступил на факультет естествознания Петербургского университета. Его студенческий бюджет был скромным ― денег, которые он зарабатывал репетиторством, едва хватало на плату за учебу. В те годы в университете читали лекции такие выдающиеся ученые и педагоги, как В.В. Докучаев[2], А.В. Советов[3], А.Н. Бекетов[4], Н.А. Заметчинский и др. Они заметили способного студента, который, увлекшись почвенной картографией, участвовал в различных экспедициях. Интерес к территориальным почвенным исследованиям остался у Якова на всю жизнь.
В 1901 г. Афанасьев успешно окончил Санкт-Петербургский университет, весной 1902 г. защитил кандидатскую диссертацию и был оставлен преподавателем Галицынских высших женских курсов в Москве. В летнее время он участвовал в Туркестанской экспедиции, побывал в окрестностях Хивы, в долине реки Сыр-Дарьи, на водоразделе рек Чирчик и Ангрен. Собранные образцы пород и почв анализировал в лабораториях Московского почвенного комитета.
Между тем время это было тревожное, назревала революция. Молодой ученый читал сам и пропагандировал среди рабочих труды Маркса, Энгельса, Ленина, Добролюбова, Чернышевского, а в 1905 г. оказался среди участников восстания в Москве на Красной Пресне. Годы с 1905 по 1914 были посвящены исследованиям почв в Черниговской, Полтавской, Калужской, Великолукской и других губерниях. Наблюдение почв в поле, аналитическая обработка сборов, знакомство с хозяйственной деятельностью различных регионов России заложили основы будущих концепций ученого.
После успеха большевистского переворота в октябре 1917 г. Афанасьев, приняв эти перемены, активно участвовал в организации первых в стране совхозов (экономий), входил в комиссию по изучению производительных сил страны, стал профессором Московского межевого института. В 1921 г. начался белорусский период его жизни. Он возглавил кафедру почвоведения Горы-Горецкого института, преобразованного позднее в Белорусскую сельскохозяйственную академию. В 1928 г. он уже сам стал академиком, а в 1931 г. ― первым директором только что созданного научно-исследовательского Института агропочвоведения и удобрений.
Вскоре институт перевели в Минск, и здесь началась активная научная деятельность Якова Никитовича с выходом на международную арену. V Всесоюзный съезд почвоведов, состоявшийся в Москве 10‒17 апреля 1926 г., признал целесообразным участие представителей советской науки в I Международном конгрессе почвоведов в Вашингтоне в 1927 г. Я.Н. Афанасьеву доверили сделать доклад на тему «Классификационная проблема в русском почвоведении». Его другое выступление — «Основные черты почвенного лика земли» — сопровождалось демонстрацией почвенной карты мира и рисунками почв СССР, выполненными В.И. Пашиным[5]. Успехи русской почвенной науки были восприняты участниками конгресса как огромное достижение докучаевской школы генетического почвоведения. Цветные почвенные разрезы Беларуси, выполненные Шароваром и Пашиным, удостоились на конгрессе золотой медали. Доклад Афанасьева оценили очень высоко. Это стало открытием. Сегодня существуют японские и немецкие цветные атласы почв, но первым был белорусский. К сожалению, после гибели Якова Никитовича эта работа остановилась, и до сих пор мы не имеем полного атласа почв БССР, что сдерживает рациональное использование сельскохозяйственных угодий.
Интересно, что уникальные рисунки Пашина и Шаровара к докладу Афанасьева уцелели. В годы Великой Отечественной войны оккупанты вывезли их из Горок в Германию, а после ее окончания, в 1945 г., научные сотрудники АН БССР специально ездили забирать их обратно. Сегодня они хранятся в Горецкой сельскохозяйственной академии.
В 1930-е гг. ученый съездил в Чехословакию и Польшу, участвовал в международных конгрессах почвоведов в Вашингтоне и Ленинграде, опубликовал важнейшие свои труды, в частности монографию «Основные черты почвенного лика земли», которая вышла в 1931 г. на трех языках. Я.Н. Афанасьев составил первую почвенную карту БССР в границах до 1939 г., которая стала частью почвенной карты СССР. Имя Афанасьева уже ставили в один ряд с такими известнейшими учеными, как Глинка[6], Гедройц[7], Неустроев[8], Димко, Гиммерлинг и Захаров…
В своих исследованиях профессор Афанасьев большое внимание уделял решению практических вопросов развития сельскохозяйственного производства. Об этом говорят уже названия его работ: «Почвенные районы БССР» (1931 г.), «Природный и культурный рельеф полей БССР как фактор урожайности» (1932 г.), «Как повысить урожайность на почвах БССР», «Почвенный покров Оршанщины и Могилевщины» (1933 г.), «Материалы к агрономической характеристике почв» (1936 г.), «Участие почвоведов в разрешении проблемы зимостойкости культур» (1936 г.) и др. Он стал признанным авторитетом в своей области знаний, приобрел уважение коллег как постоянный член оргкомитетов съездов и конференций по почвоведению и куратор Всесоюзной секции по классификации почв.
Яков Никитович оказался прекрасным администратором. Как директор НИИ агропочвоведения и удобрений (1931‒1937 гг.) он руководил всеми почвенными исследованиями в республике. По его инициативе была создана одноименная кафедра в Белгосуниверситете им. В.И. Ленина. Научную работу и руководство институтом Яков Никитович сочетал с заботой о подготовке новой смены почвоведов. Рядом с ним трудились соратники и ученики, впоследствии ставшие известными учеными АН БССР: П.П. Роговой[9], И.С. Лупинович[10], А.Г. Медведев[11], А.П. Кучинский, В.Н. Четвериков, Н.Н. Булгаков и др.
Каким был Яков Никитович человеком? Вспоминает его ученица и коллега Татьяна Николаевна Пашина:
Высокого роста, худощав, глаза карие, с пышной и непокорной шевелюрой волос на голове. Человек по характеру мягкий, добрый, интеллигент в высшей степени и замечательный ученый. Прекрасный педагог. На его лекциях можно было увидеть студентов всех факультетов Академии. Было так тесно, что нельзя было пройти, стояли в проходах. Говорил живо, увлекательно, глаза в тот момент блестели, он был одержим своей наукой. Это можно почувствовать, даже читая его специальные труды, язык не сухой, доходчивый. На лекциях он не просто доказывал свое, он добивался сопереживания слушателей. Работать с Афанасьевым было легко, он ценил чужое мнение, умел радоваться успехам коллег, охотно поддерживал начинания молодых. Был терпим к критике[12].
Особенно разговорчивым не был. Распорядка дня придерживался строго, отличался высокой самодисциплиной. Вставал всегда в 6 утра, независимо от времени года или погоды. Одевался и шел гулять. В это время Яков Никитович не только «кислород глотал» ― думал, взвешивал, оценивал. Старался приобщать к такому распорядку дня и 12-летнего сына. Иногда они играли в мяч. Потом возвращались, завтракали, и отец уходил на работу. После обеда отдыхал. Самым словоохотливым был по утрам, и тогда рассказывал сыну разные эпизоды из своих экспедиций и странствий по России. Очень уважал Джека Лондона, Пржевальского…[13]
На рубеже 1920―1930-х гг. республику охватило стремление к белорусизации. На белорусский язык переводилось делопроизводство, в учебных заведениях и советских учреждениях, в госаппарате служащие должны были сдавать экзамен на знание белорусского языка, иначе их могли уволить, придумывали новые слова, которые отличались бы от русского эквивалента — где-то даже «за уши» тянули к белорусской культуре. В принципе, процесс этот был прогрессивным, и его нужно приветствовать, но то, что его подстегивали, подгоняли, портило все дело. Как относился к подобным социальным экспериментам Афанасьев? Имело ли для него значение, что человек, с которым он работает, белорус, русский, поляк, украинец или еврей? Как решали для себя национальный вопрос современники революции? Вот свидетельство сына академика:
Разговоров в нашей семье о том, какая нация умная, а какая глупая, хитрая и т. п., не было. Круг интересов заставлял отца общаться с совершенно разными людьми. Национальное происхождение его меньше всего интересовало, считалось вопросом второстепенным. Никто не упрекал его в том, что он родился за пределами Беларуси, языкового барьера он не испытывал, лекции в Горках и Минске читал по-русски[14].
Афанасьев не был в партии, в политику старался не вмешиваться, а заниматься только вопросами чистой науки, даже в семье пресекал возможные разговоры, мог одернуть жену: «Не касайся этих вещей, не твоего ума дело!» Наверное, предчувствовал беду. Послушаем еще раз Юрия Яковлевича:
Я был мальчиком общительным и дружил с сыном секретаря Горецкого горкома партии. Бывал у них дома, и на меня всегда очаровывающим образом действовали как солдаты выстроенные красные тома собраний сочинений В.И. Ленина[15]. В школе нам внушали, что октябрята и пионеры должны быть такими-то и такими, потому что рабочие и крестьяне за нас кровь проливали. Все мы с детства были настроены на революцию, на справедливость. Раз это так, то должно иметь свои атрибуты, а в доме у нас я этих атрибутов не видел…
Я спрашиваю у отца: «Почему нет? Мы что же, хуже других?» Отец просто в лице изменился: «Как это нет?! А это что?» И снял с полки книгу Сталина «Вопросы ленинизма»[16]. Думаю, эта книга была у нас дома не случайно. Он интересовался, как Сталин преподносил Ленина, как его трактовал. Отец, мне кажется, переживал и осмысливал события в стране, хотя внешне никому этого не показывал.
Время, действительно, было очень трудным. Нетерпимость к инакомыслию в СССР становилась невыносимой. Насаждался тезис о вредительстве, шпионаже и диверсиях «врагов народа», которые якобы выступали против сталинской индустриализации, коллективизации и культурной революции. Кругом только и говорили о нацдемах. В этих условиях наука была обречена, ведь она ― естественный очаг свободы, поскольку научное мышление независимо. В декабре 1930 г. СНК БССР принял постановление:
В связи с выявлением вражеской контрреволюционной деятельности группы академиков Белорусской академии наук (БАН), деятельность которых была направлена против диктатуры пролетариата и срыв успешного социалистического строительства, СНК БССР постановляет исключить из состава БАН академиков Ластовского, Пичету, Лёсика, Некрашевича, Горецкого, Дубаха, лишив их звания академиков как врагов пролетарской диктатуры. Председатель СНК БССР Н. Голодед[17].
Всех этих ученых вскоре репрессировали. В феврале 1931 г. застрелился первый президент АН БССР В.М. Игнатовский, за 1932‒1937 гг. были приговорены к ВМН два президента Академии ― П.О. Горин и И.З. Сурта. Преследованиям подверглись академики АН БССР: языковед Н.Н. Дурново, писатель Д.Ф. Жилунович, литературовед И.И. Замотин, С.Ю. Матулайтис, историк, экономист И.А. Петрович, языковед Б.А. Тарашкевич, педагог П.Я Панкевич. Причем всемирная известность не защищала ― ведь, как говорится, «чем крупнее мишень»…
Репрессии в среде ученых проводились по тем же причинам, что и в других общественных группах по всей республике, но за внешней беспорядочностью арестов существовала определенная тенденция ― прежде всего под каток попадали те, кто имел имя в науке, был личностью. О возможных последствиях репрессий не думали: уровень мышления палачей не позволял им предположить, что за этим последует, в ходу была формула «незаменимых людей нет». В первую очередь репрессировали тех, кто представлял даже не сиюминутную «опасность», а мог бросить тень на Систему. Последствия этой репрессивной политики для науки и народного хозяйства оказались катастрофическими.
1937 год был страшным. Дочь академика Афанасьева, Галина Яковлевна, вспоминает:
Каждую ночь кого-то забирали, и мы были уверены, что папу тоже арестуют. Мама часто всю ночь простаивала у окна. Не могла уснуть, ждала, что вот-вот и к нам постучат…[18]
Случилось это так. Недалеко от станции Талька были расположены две деревни, Орешковичи и Теребуты. В них Афанасьев организовал так называемые хаты-лаборатории для наблюдения за изменениями в почве. По его мысли, такие лаборатории следует создать во всех районах республики, чтобы на основе полученных данных оперативно менять подход к сельхозугодьям. Афанасьев курировал лабораторию в Орешковичах. Вспоминает Юрий Яковлевич, сын академика:
Два лета, 1936-го и 1937-го, мы жили в тех местах. Конец июля и начало августа помню отчетливо. С нами отдыхала старшая сестра с мужем и годовалым ребенком. Отец хоть и был в отпуске, но отдыхать в бездействии не мог, всегда находил себе какое-то занятие. Слово «досуг» не признавал. Часто наезжал в Минск, там у него всегда были дела. 7 августа 1937 г. уехал в очередной раз и не вернулся. Приехала знакомая женщина и сказала, что в ночь на 9 августа приходили из НКВД. Постучали. До утра был обыск, опечатали часть комнат, потом увели. В квартире было четыре комнаты: гостиная, спальня, кабинет отца и детская. Родительскую спальню и детскую оставили. Жили мы в Доме специалистов, что по улице Долгобродской (ныне Козлова). Как раз в том месте, где поворот на военное кладбище. Там жили многие сотрудники Академии наук: Щербаков, Александрович, Змитрок Бядуля. Мы, дети, вместе играли. На входе была доска, где значились фамилии жильцов и номера квартир. Мы, дети, наутро вытаскивали таблички с именами тех, кого забрали. Дом был большой, чуть ли не в полквартала, каменный и несколько этажей. Мы жили на третьем. Дом стоял буквой «П», посередине была арка, дорога через которую вела к кладбищу. Дом строили в начале 1930-х годов, время было лихое, никто с прошлым не считался. Рядом со стройкой валялись кости и черепа, а мы, дети, их подбирали. Сегодня это можно называть как угодно, показателем социального кощунства или еще как-то, но так было, и здесь уже ни убавить, ни прибавить…
Когда семья получила это известие, сестра уехала в Москву. Она уже окончила университет и работала там. Мы с матерью возвратились в Минск. Начались хлопоты и хождения по инстанциям, что-то выяснить, как-то выручить отца. Мы доказывали его невиновность, носили передачи. Матери сказали: «Вы много не несите, он много не съест…» Видно, его уже «обработали», было не до еды.
Прошел месяц. Снова приехали из НКВД, теперь уже на грузовой машине и днем. Сказали собираться. Позволили взять самое необходимое: постель и что-то из личных вещей, не больше. Отвезли по Логойскому тракту на окраину Минска и выгрузили у одного из домиков. Сказали: «Будете жить здесь». Уехали. Выбежала хозяйка и запричитала: «Дом мой собственный, и если кого-то арестовывают, то это не значит, что его семью можно вселять в мой дом». Скандал. Мать еле-еле уговорила. Жить-то где-то было нужно…
В сентябре 1937 г. меня отвезли к сестре в Москву, нужно было идти в школу. Мама же вернулась в Минск и продолжала хлопотать. Выстаивала в долгих очередях, была свидетелем огромного человеческого горя. Выслушивала советы, делала что могла. Так продолжалось почти год. Отца никто не видел, но была зацепка ― раз передачи принимали, значит, он еще в Минске. Сейчас-то мы знаем, что это еще ни о чем не говорило. Мама верила, что отец жив. Более того, время от времени проносился слух, что кого-то выпустили, и была вера, что шаги ее могут к чему-то привести.
В июле 1938 г. мама приехала в Москву. Исчерпав все возможности в Минске, она посчитала необходимым действовать здесь. Снова инстанции, улица Дзержинского, Верховный суд СССР, еще где-то. Ее приняли. Выслушали. Просили изложить письменно. Назначили дату, когда она должна была явиться снова и принести все документы. Так повторялось несколько раз. Что-то без конца уточняли, переписывали, требовали справок. На третий раз ее уже саму не выпустили. Осудили на пять лет исправительных работ в лагерях как жену изменника Родины. Сестру заставили дать письменное обязательство, что она берет меня на иждивение, в противном случае ожидал детдом.
Маму держали в женской тюрьме НКВД на Смоленской площади. Мы носили передачи, однажды не приняли и сказали, что отправили по этапу. Темлаг. Станция Потьма в Чувашской АССР. Перед войной разрешили свидание. Я поехал. От станции до лагеря вела узкоколейка. Встретил там около десятка таких же посетителей. В основном почему-то это были дети и подростки. Дали два свидания. Из дома я захватил с собой какие-то продукты, варили макароны. Мама ни на что не жаловалась, в подробности своей жизни не посвящала. То ли считала, что мне это ни к чему, то ли опасалась последствий. В целом она считала, что ей еще повезло. Их лагерь занимался рукоделием, делали вышивку, очень сложную и красивую, которая шла на экспорт. Мама была приучена к труду с раннего возраста, усидчивая, много работала[19].
Письма от нее не сохранились. Послать весточку разрешалось один раз в месяц и потом письмо нужно было уничтожить как возможную улику. Кто мог знать, чем хранение письма могло обернуться, времена ведь были жестокие. В 1943 г. срок заключения истек, и Софье Ипполитовне разрешили выехать к детям, которые находились в эвакуации в Татарии. Оттуда же в сентябре 1942 г. ушел на фронт 18-летний Юрий Яковлевич Афанасьев. Юноша три раза был ранен, войну закончил в Германии. Он и не предполагал, что придет время, когда о репрессиях можно будет говорить открыто, не опасаясь последствий, но надеялся, что такие времена настанут. Это как в старинной поговорке: «Бог правду видит, но не скоро скажет».
Долгое время никто не знал о времени и месте гибели академика Афанасьева. Считалось, что его казнили сразу после вынесения приговора 19 декабря 1937 г. Однако в 1963 г. пришло письмо из Ленинграда от А. Марченко:
Я знал Якова Никитовича еще с 1920-х годов по совместной работе в Горках. В мае-июне 1938 г. я встретил неожиданно его на Северном Урале, в верховьях реки Камы, в районе деревни Нижнее Машево. Я работал от управления лагерей по исследованию почв. Там была лаборатория, где частично были заняты заключенные. Просматривая картотеку в лагере для того, чтобы найти помощников, я встретил фамилию Якова Никитовича и затребовал его. Вид у Афанасьева был неважный. Мы пытались что-то сделать для него, хотя это было связано с большим риском и трудностями. Он работал у нас в лаборатории до середины сентября 1938 г., а потом его куда-то перевели. Мы пытались выяснить, куда именно, но ответа не получили. С тех пор ничего о нем не слышал[20].
Обвинение было страшным: участие в националистической, контрреволюционной террористической организации, подрывная деятельность в научно-преподавательской работе. Приговор ― расстрел с конфискацией имущества. На чем основывалось столь суровое обвинение? В деле есть ссылка на чистосердечное признание Афанасьевым своей вины, указано с его слов, что в националистическую фашистскую организацию его завербовал профессор Горецкой сельскохозяйственной академии Кисляков[21], который якобы тоже добивался «снижения урожайности в советской Белоруссии, а в научной работе держался вредительской антигосударственной линии по агротехнике»[22].
Как и во многих других подобных «делах», в обвинении Афанасьева нет конкретных фактов ― только признание. Правда, вину академика подтверждает рецензия его коллег ― Булгакова, Ризова и Четверикова, обнаруживших в научных трудах «ряд вредительских положений и установок». Афанасьева предали друзья и коллеги, люди, с которыми он бескорыстно делился «хлебом» научной мысли и хлебом насущным. В 1950-е гг. они отказались от своих показаний.
Сегодня, когда заводишь разговор о роли коллег в «деле» Афанасьева, кто-то отмалчивается, кто-то «смотрит в потолок», мол, время было такое, но ведь показания на него дали его сослуживцы. До сих пор в архиве Академии наук БССР хранится протокол производственного совещания института почвоведения за 1937 г., где документально прослеживается, кто и как его шельмовал. Например, в «Выводах по обследованию опорного пункта института в Мамютах (Горки)» читаем:
На основании изученных материалов можно сделать вывод о том, что в дальнейшем существование опорного пункта, как вредительски организованного, не нужно.
И далее:
Необходимо отметить, что враг народа Афанасьев всему этому комплексу земель дал одно общее классификационное название ― целинные заболоченные земли типа кустарниковых[23].
Делается вывод, что Афанасьев якобы сознательно занижал возможности плодородия земель Беларуси и это наносило вред колхозному строительству. Такому обвинению придавался уже политический характер со всеми вытекавшими последствиями. Но возникает вопрос: кто мог в то время лучше Якова Никитовича определить характер почвы, если он являлся первым специалистом в этой области и сам создал методику этой классификации? На самом деле в объединении двух видов почв никакого «греха» не было. Данные подтасовывались. Внизу на документе дата ― 15 сентября 1937 г. и подписи членов комиссии, вполне разборчиво…
В середине 50-х гг. во время реабилитации незаконно репрессированных по делу Я.Н. Афанасьева была проведена дополнительная проверка. И оказалось, что Кисляков, который якобы завербовал Якова Никитовича в националистическую организацию, на следствии и в суде вообще не упоминал его имени, а утверждал, что в Горецком сельскохозяйственном институте существует научное товарищество по изучению почв Белоруссии, других же организаций он не знает. Допрошенные в ходе проверки Булгаков и Четвериков характеризовали Афанасьева только с лучшей стороны и утверждали, что в его исследованиях никакого вредительства не было. Однако в ситуации ареста они дали на научные труды своего коллеги ту рецензию, от которой позднее откажутся. Есть в материалах дела и такой документ:
«работники НКВД БССР, следователи Завадский и Волчек, причастные к фабрикации дела Афанасьева, за незаконные аресты граждан и недозволенные методы ведения дознаний и фальсификации следственных документов были осуждены в 1939‒1941 гг.»[24]
Институт агропочвоведения и удобрений Беларуси в начале 1930-х гг. был немногочисленным по составу. В 1932 г. в его стенах трудилось всего 29 сотрудников, в 1936 г. ― 52, но работу они проделали огромную. Об этом можно судить даже по косвенным показателям. В Президиум АН БССР от института входили сразу два человека ― директор и ученый секретарь, что практиковалось только в особых случаях ― как признание большой ценности тематики института в системе академии.
Говорят, виноват Сталин, и время такое было, но, думается, если бы «товарищи» не давали так активно показания, не потеряли бы мы Афанасьева, а с ним и его науку. Ведь известно, что репрессировали не только конкретного ученого, но и его концепцию, научную школу. Боялись? Да, а если бы не боялись? Теперь можно обвинять НКВД, это легче всего, но ведь сигналы шли снизу. Составлялись комиссии, давались показания. Как разобраться со всем этим? Сверху поступало задание разоблачить «врагов», а снизу ― подтверждающий материал? И на ком больше вина? Люди старшего поколения помнят безумие тех лет. Мы сами вращали маховик Великого террора.
Из крупнейших почвоведов страны погиб один Афанасьев. В.Р. Вильямс[25], Д.Н. Прянишников[26], Л.И. Прасолов[27], О.К. Кедров-Зихман[28], А.А. Ярилов[29] остались невредимыми. Почему выбор пал именно на Якова Никитовича, человека, который всегда держался вне политики, чуть ли не демонстративно? Возможно потому, что он пользовался авторитетом, уважением, всегда находился в поиске, был, наконец, по-хорошему неспокоен, такой мешал Системе. Убрать, припугнуть других для острастки. Возможно, требовалось кого-то выбрать и примерно наказать, чтобы убедить, что вредители есть везде, в том числе и в почвоведении, ведь катастрофа в сельском хозяйстве после сталинской коллективизации была налицо. Возможно, сыграла роль поездка в Америку, припомнили и ее…
Планомерное уничтожение науки и ученых велось до самой смерти Сталина. Прибрав к рукам экономическую и политическую жизнь страны, он начал и в академической науке создавать бюрократический аппарат подавления, касту неприкасаемых, обладавших монополией власти на истину. Такая смена «состава» имела плачевные последствия. В науке резко деформировались ценности: поиск истины отошел на задний план, появилось немало людей, чей высокий научный статус не соответствовал личному вкладу, и наоборот ― блестящие ученые не получали назначений, на которые они были вправе претендовать. И следующим поколениям много времени понадобится, чтобы наверстать упущенное, восстановить утраченное. Большие усилия придется приложить, чтобы надежно оградить общество от претендентов на присвоение истины в конечной инстанции. Наука должна служить, а не прислуживать. Институт агропочвоведения при Афанасьеве ставил задачу разработать вопросы химизации почвы и создать систему удобрений применительно к травопольной системе. Эта задача до сих пор не решена, а ставилась она еще тогда, в 1930-е гг. Кто знает, не случись репрессий, возможно, ученые-аграрники ушли бы далеко вперед и не мучились бы потом с нитратами и гербицидами?
Под руководством Якова Никитовича была проделана колоссальная работа по составлению почвенных карт для каждого района республики, проведено агрохимическое исследование. Многое сохранило актуальность до наших дней. Для Беларуси характерны заболоченные, дерново-подзолистые и подзолистые почвы. Подзолистые ― значит, выщелоченные почвы, т. е. вымытые, с промывным режимом. Лишняя влага сразу уходит в грунтовые воды. Афанасьев предложил высаживать растения на высокой торфяной гряде, оставляя глубокие борозды, чтобы влага скапливалась в специальных канавках и междуречьях. В таком случае растения не страдают, а вода не уходит в грунт. Известно, что вода и воздух ― антагонисты: если много одного, то не хватает другого. Тут же все уравновешивалось.
Что произошло после гибели академика Афанасьева? Когда отказались от его идей, прорыли каналы и спустили всю воду ― пострадал биоценоз. Мелиорацию проводили неграмотно, отводных каналов не строили ― влага ушла, а мощный слой торфа, самый плодородный, развеялся по ветру. Ветер поднимал в воздух настоящие тучи черной пыли, в ряде мест обнажился даже песок. Усердие без знаний привело к трагедии в Полесье ― его пересушили, в результате получили пустыню.
Несмотря на реабилитацию в 1956 г., имя Якова Никитовича Афанасьева долгие годы оставалось малоизвестным научной и студенческой общественности. В довоенном отечественном учебнике по почвоведению К.Д. Глинки[30], которым пользовались студенты-биологи и в 1950-е годы, упоминание об Афанасьеве было вымарано черными чернилами. Здесь уместно привести свидетельство доктора биологических наук, заслуженного деятеля науки БССР Т.А. Романовой:
В конце 1950-х гг. я работала над темой кандидатской диссертации по проблеме почвоведения. Отечественной литературы не хватало, и я обратилась к иностранной. И оттуда узнала, что был такой Афанасьев. Начала искать его работы на родине, в СССР. По понятным причинам в библиотеках их не было, а в печати они не упоминались. Поскольку Афанасьева объявили врагом, ссылаться на него было небезопасно. Помогли сотрудники, особенно Василий Ильич Пашин[31] и его супруга Татьяна Никитична. У них были оригинальные издания Афанасьева 1920-х и 1930-х гг. В самые трудные годы они их сохранили. Пашин был аспирантом Якова Никитовича, но после ареста защитить диссертацию не дали ― нужно было отречься от учителя. После 1948 г. Пашин тоже невинно пострадал, но уже как менделист-морганист и космополит. Как? Припомнили демонстрацию его работ в Вашингтоне в 1927 г. … Идея Я.Н. Афанасьева была утрачена в Советском Союзе и вернулась к нам через десятилетия, но уже как «западная», автором которой стал Мюкенгаузен из ФРГ. Весь мир перестроил свое почвоведение по Мюкенгаузену, хотя родоначальником был Афанасьев. Теперь его даже не упоминают как автора и основоположника[32].
Идея Афанасьева состояла в следующем: заболоченные почвы, которые так характерны для Белоруссии, имеют разную природу и разное происхождение ― биологическое и минеральное. Естественно, они требуют совершенно разного подхода при мелиорации, в СССР же эти различия не учитывали. Афанасьев обосновал свою точку зрения в известной новаторской работе 1930 г. «Из области анаэробных и болотистых процессов»[33]. Яков Никитович все почвы разграничил: одни были у него с плохим прогнозом с точки зрения отдачи для сельского хозяйства, правда, с ними можно было работать, но это требовало больших затрат, а отдача пришла бы нескоро; другие ― более перспективные, так как мелиорация делала возможной их обработку; и третья группа ― наиболее благоприятная для обработки и получения высоких урожаев, в этих почвах был найден большой запас органических веществ (торфяники и минеральные дерновые почвы), но их в Беларуси не так много. Эти земли не классифицированы по схеме Афанасьева до сих пор, а на Западе такая классификация уже давно сделана.
«К примеру, первую группу, ― рассказывает Т.А. Романова, ― они называют “зловредными”, т. е. они кислые, с промывным режимом и требуют больших затрат. Их все-таки на Западе осваивают и получают по 40 центнеров с гектара зерновых. На почвах второй группы ― до 70 центнеров. Третьей группы у них совсем мало, и под пашню она не используется ― только для огородов и особо ценных культур. В Беларуси их гораздо больше, особенно в Брестской, Витебской и Гомельской областях».
Эти ценнейшие земли третьей группы при неграмотном осушении превращаются в «зловредные», подзолистые. Как избежать этого в республике, где основные земли на песчанике? Это всегда занимало Афанасьева. Выход один ― иметь правильное представление о ресурсах земледелия, составить почвенную карту. Яков Никитович пытался предложить даже классификацию почв мира. Ее нет до сих пор.
Классификация почв очень важна ― это учет ресурсов. В сентябре 1988 г. проходило международное совещание почвоведов в Алма-Ате, 40 государств прислали своих представителей. Приоритет по классификации почв захватили американцы, в СССР же из-за гибели Афанасьева потеряли ведущую роль в мировом почвоведении ― науке, которая раньше вообще считалась русской.
В наши дни, не имея единой классификации, нельзя осуществлять подлинный учет ресурсов. Невозможно точно назвать, какой имеется мелиоративный фонд, и только потому, что почвы не подразделены, как полагается по науке. Другими словами, мы не знаем, какие из них нуждаются в осушении, а какие нет. Почва хранит в себе целую совокупность природных факторов. Это и климат, и рельеф, и растительность, и, наконец, воздействие человека.
Афанасьев настоял на преобразовании своего института в агропочвоведческий, то есть занимающийся вопросами прикладного землепользования. Например, чтобы решать вопрос о повреждении озимых ― на разных почвах оно происходит по-разному, об известковании почвы ― кислые они или подзолистые и насколько? Ученики Якова Никитовича продолжили начатое, и сегодня каждое хозяйство, будь то колхоз или совхоз, имеет хорошую и подробную почвенную карту в масштабе 1:10000, и это важное достижение.
Подчеркнем, что если председатель колхоза или мелиоратор может не знать всех последствий своей деятельности, которая делается не по науке, то ученому такое непозволительно ― он обязан заглядывать в будущее. Против мелиорации выступать нелепо. Ей принадлежит будущее, но проводить мелиорацию необходимо грамотно. К сожалению, сегодня, за малым исключением, ни один проект мелиорации не обоснован экологически. Парадокс в том, что мелиорация считается инженерной наукой. Это такой же абсурд, как если бы хирурга считали инженером. Мы же вмешиваемся в природу, объектом мелиорации является не просто земля ― почва! Она, без преувеличения, живая, а был бы жив Афанасьев, развивались бы его идеи, мелиорация не могла бы сегодня оставаться инженерной отраслью.
Еще одной особенностью почв Беларуси является то, что они находятся на границе крупных климатических зон ― атлантической и континентальной. Между ними нет обычной границы, она идет по уровню высоты: там, где выше, — атлантические условия, ниже ― континентальные. Пестрота почв по этим уровням очень большая. Атлантические намного плодороднее, они с оттенком буроземного «палевого», т. е. желто-розового (термин Я.Н. Афанасьева) почвообразования.
Под Москвой лес может дать 200 кубометров древесины на гектар, а в Беларуси ― 500 и даже 700 кубометров. Отсюда и почвы хорошие. При некоторой добавке минерального удобрения и надлежащей культуре использования почвы в Беларуси могут содержать больше чернозема. Почему? Потому что самый важный фактор ― влага. На черноземах применять удобрения бесполезно, так как из-за недостатка воды растения их не используют. Наши земли способны действительно превзойти потенциал чернозема, достаточно внести удобрения, вода есть ― и будет необходимый результат. Нужен только правильный расчет подкормки почвы.
Сегодня мы знаем, сколько почва может удержать удобрений, сколько могут взять растения. Как мы вносим удобрения? По старинке: чем больше, тем лучше. Конечно, это неправильно. Это то же самое, как если бы мы кормили лекарствами больного «до отвала», пусть даже диагноз врач поставил правильный. Передозируешь ― и пациент умрет. Точно так же и с почвой ― мы способны превратить ее в мумию. Появился даже такой термин ― «мумификация» почвы, когда она теряет свою биологическую суть и существует только на минеральной подкормке. Если научно управлять почвенным плодородием, то не будет никаких лишних нитратов, их не нужно будет проклинать и бояться.
Кстати, о нитратах. Последние время мы только и слышим о том, какой вред они наносят здоровью человека. Пресса, радио и телевидение «бьют во все колокола». Это привело к тому, что люди стали негативно относиться вообще ко всякой агрохимии и мелиорации. Правильно ли это? Нельзя отрицать химические удобрения ― их нужно разумно использовать. Мы же подчас спешим отчитаться: внесли столько-то и столько-то удобрений, за такой-то срок и там-то, отрапортовать. Причем не один год, не два. И по своей наивности ожидаем положительного результата, а он ― обратный. Почему? Главное, как нам кажется, необходима культура руководства, компетентность. Когда-то не хватало химических удобрений ― вносили всего по 40 кг на гектар, и их считали их панацеей. Требовалось гораздо больше, и это было оправданно. Но потом увеличивать количество вносимых удобрений стало ненужным ― их стало слишком много. Почвы оказались перефосфачены, переизвесткованы, перенасыщены азотом. Многие проблемы приходится решать теперь уже задним числом, пытаясь спасти от того, что сами натворили… Воспользовались бы вовремя учением Афанасьева, разделили бы почвы на группы, как он предлагал, не совершили бы столь непростительной ошибки. Так называемые «зловредные почвы» таят в себе большую опасность: то, что мы вносим в них без меры, быстро попадает в грунтовые воды и распространяется повсеместно, губит питьевую воду и все живое. От этого предостерегал Яков Никитович еще в 1930 г.
Афанасьев был одержим идеей пропаганды агрокультуры в массах крестьян. Только в одном 1935 г. он выступил на районном съезде Советов в Горках с сообщением «Исследования по освоению новых земель», на Всебелорусском съезде Советов в Минске с докладом «О работе института агропочвоведения», на Всебелорусском слете рационализаторов и изобретателей с лекцией «Рационализаторские приемы при решении проблемы освоения новых земель и углубление пахотного горизонта», большой резонанс получил его доклад «Почвенный покров БССР как база для социалистического землепользования», сделанный в Белорусском научно-техническом обществе социалистического земледелия в Минске.
Институт агропочвоведения и удобрений под руководством академика Я.Н. Афанасьева проделал в 1930-е гг. колоссальную работу. Была составлена сводная почвенная карта Беларуси в десятиверстном масштабе. Наркомзем и Госплан БССР широко использовали ее при районировании республики, выборе специальных культур, распределении удобрений и для других экономических целей. В 1931‒1935 гг. составили 75 районных почвенных карт в 3-верстном масштабе и карты для 250 колхозов и 120 совхозов в масштабе 1:10000, кроме того, карту эффективности использования удобрений в республике под ведущие сельхозкультуры, а также карты и памятные записки об использовании почв для четырех машинно-тракторных станций БССР: Гомельской, Пуховичской, Лиозненской и Дубровенской. В этих картах, в частности, говорилось о рациональном применении органических удобрений (навоз, торф, люпин) и других местных ресурсов. В 26 районах Белоруссии провели работу по постановке опытов и составили рекомендации по использованию удобрений конкретно для каждого колхоза[34].
Яков Никитович утверждал, что почва ― это кожа земли, что бережное к ней отношение и грамотное использование могут иметь невероятное будущее. Для этой цели он предлагал создать первый в стране музей почвоведения в Минске. В 1980-е гг. работники БелНИИ почвоведения и агрохимии попытались реализовать эту идею Афанасьева. Представили интересный проект, отремонтировали здание в районе Курасовщины на ул. Казинца, так называемую «белую дачу». До революции это был особняк, принадлежавший Минскому землеустроителю: здание в два этажа и смотровая площадка на крыше, 134 кв. м полезной площади, несколько прекрасных залов и комнат с паркетным полом. Напротив, в долине широко разлившегося ручья, собирались разбить болотный сад. Выполнили и гидрологический проект, планировали создать заводи, посадить деревья. Площадь вполне позволяла это сделать ― 11 гектаров, где были бы наглядно представлены три основные почвенные зоны Беларуси. Дендросад дополнил бы так называемый аптекарский огород с посеянными лекарственными травами. Здесь же ― парк, где каждое дерево инвентаризировано, искусственный пруд до железной дороги, включая ближайший склон. Предполагалось оригинальное оформление парка с допуском посетителей для экскурсий. В целом это составило бы дендропарк ― место, где можно не только заниматься наукой, но и просто отдохнуть. При хороших экскурсоводах, знающих и любящих свое дело, дендропарк превратился бы в любимое место изучения природы родного края и отдыха.
Помощь обещали все: и партийные, и советские органы, но довести до конца начатое не вышло. Почему? Не нашли подрядчика. Идея, так и не реализовавшись, погибла. Нет сомнения, что такой музей нужен и актуальность его растет с каждым годом. Вот оценка заведующего лабораторией микроморфологии почв БелНИИ почвоведения В.Д. Лисицы[35]:
Кто из нас представляет, что почва является главным элементом биосферы? Состояние ее внушает опасение даже у нас в Беларуси, где положение внешне благополучное, но плодородие теряется. Недалеко и до беды. Я.Н. Афанасьев предвидел это и предлагал не только создать музей почвы, а целую систему природоведческого воспитания во всех учебных заведениях, начиная с дошкольных учреждений[36].
Казалось бы, все очевидно, но до сих пор в республике нет единого центра пропаганды почвоведения, который по праву мог бы носить имя Якова Никитовича Афанасьева. Например, маленькая страна Голландия имеет собственный международный почвенный музей. Возможно, поэтому у них и такие урожаи, а мы не хотим знать почву, которая является настоящим фокусом биосферы. Человек способен выжить, даже если атмосфера будет заражена на высоте 10 тыс. м, потому что воздушные массы перемещаются, но, если погубим почвенный покров, ничто уже не спасет, а мы губим его! Почва содержит в себе все элементы системы Менделеева, которые биологически неподвижны, закреплены. Сегодня мы вносим в почву гербициды, отходы производства и однажды можем получить такой процесс, как синергизм. Что это такое? Это внесение в почву элементов, невредных по отдельности, но которые, вступая друг с другом в контакт, дают реакцию с непредсказуемыми последствиями. Синергизмом больна Балтика. Не исключена такая трагедия и для Белоруссии, тем более что приближается потепление климата. Повышение температуры воздуха даже на один градус резко усиливает процесс разложения минералов (камней). Поэтому защита почвы должна быть всенародной, но для этого нужны, прежде всего, знания.
Действительно, задумываемся ли мы, как ведем себя на природе? Пошли на рыбалку или по грибы, выкопали ямку и оставили, а это уже источник эрозии ― прошел дождь и… смыл несколько гектаров почвы. Губим почву тракторами и автомашинами, не говоря уже о стройках, а для того чтобы в естественных условиях нарастить один сантиметр почвы, требуется 600 лет.
Природа подарила нам удивительную территорию. Подумать только, что в Советском Союзе находилось 130 млн га пашни, 75% мировых запасов, или 0,81 га на одного жителя по стране в целом. В Беларуси ― 0,62, а в мире ― 0,4. Как мы пользовались этим богатством? Варварски. В статистическом сборнике, выпущенном к 70-летию БССР, читаем, что 1950-е гг. в республике было 6 млн. га пашни, а в 1988 г. ― те же 6 млн. га. Однако известно, что за это время при помощи мелиорации были введены в оборот еще 3 млн. га. Куда же «пропало» 3 млн. гектаров пашни? Другими словами, за последние десятилетия мы не «потеряли», а уничтожили эти 3 млн. гектаров. Кто обращает на это внимание? Не могу еще раз не привести авторитетное мнение В.Д. Лисицы:
Достаточно получить 20 центнеров с гектара, а в СССР в год на 130 млн га пашни и будет 260 млн тонн зерна, а значит и мяса. И не нужно будет на валюту закупать хлеб за границей. Такие планы огромных хлебных закупок на перспективу были составлены уже распущенным недавно Госагропромом СССР. Получим свои 20 центнеров зерна и накормим страну с лихвой. Для этого же много не нужно: трезвый расчет и простая крестьянская смекалка. У нас этого нет на круг. Поэтому кто дает, того и жмут, вносим удобрения без меры, губим почву… Потом хватимся, не поздно ли будет? В Беларуси почвы бедные, их изуродовать недолго. В ряде районов республики мы уже не получаем того, что планировали. Почему? Ответ прост: загубили почву, но говорить об этом вслух долгое время было нельзя. Молчание это преступно[37].
В 1977 г. Якову Никитовичу Афанасьеву исполнилось 100 лет со дня рождения. К юбилею Академия наук БССР и Белорусский филиал Всесоюзного общества почвоведов издали однотомник избранных трудов академика «Почвоведение и агрохимия», куда вошли четыре наиболее значительные его работы, краткий очерк о его научной, педагогической и общественной деятельности, список научных трудов. Казалось бы, отлично, однако изначально планировалось издать два-три тома трудов Афанасьева. Однако в 1970-е гг. еще многое замалчивалось, и хотя Якова Никитовича реабилитировали, но в целом тема репрессий оставалась закрытой, многое не договаривалось. Пришлось «пробивать» его сочинения через многочисленные инстанции. Это потребовало больших усилий. Например, чего стоило просто отыскать его сочинения, хотя до войны Афанасьев был одним из наиболее цитируемых ученых-естественников за рубежом!
В 1987 г. научная общественность республики скромно отметила 110-летие ученого, в «Сельской газете» была помещена небольшая статья доктора биологических наук Т.А. Романовой о знаменитом ученом[38]. В 1997 г. переиздали книгу Афанасьева «Генезис, проблемы классификации и плодородия почв», в Горецкой сельскохозяйственной академии по инициативе детей академика ― Юрия Яковлевича и Галины Яковлевны ― установили мемориальную доску. Правда, для этого пришлось просить вмешательства народного писателя Беларуси Василя Быкова. Вот, пожалуй, и все. Но до сих пор в публикациях об академике Афанасьеве сохраняется недосказанность, инерция старых времен, когда считалось «неудобным» говорить о бывшем репрессированном. Поистине, нет пророка в своем отечестве.
Примечания
[1] Сборник статистических сведений по Саратовской губернии. Т. 1. Балашовский уезд, Вып. 2/24‒33. Саратов: Сарат. губ. земство, 1883‒1897 гг., 1897 г., с. 9.
[2] Василий Васильевич Докучаев (1846‒1903 гг.) ― известный геолог и почвовед, основатель русской школы почвоведения и географии почв, профессор минералогии и кристаллографии Санкт-Петербургского университета (1884‒1897), директор Ново-Александрийского института сельского хозяйства и лесоводства (1892‒1895).
[3] Александр Васильевич Советов (1826‒1901) ― один из первых исследователей русских степных черноземов, род. в с. Гульнево Московской губ., профессор кафедры сельского хозяйства (с 1859), декан физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета (1888‒1900).
[4] Андрей Николаевич Бекетов (1825‒1902 гг.) ― выдающийся ботаник, основоположник географии растительности в России, педагог и популяризатор науки, род. в Алферьевке Саратовской губ., ректор Императорского Санкт-Петербургского университета, член-корреспондент (1891) и почетный член Петербургской академии наук (1895).
[5] Василий Ильич Пашин (1889‒? гг.) ― почвовед, род. в г. Орджоникидзе (Владикавказ), занимался почвенным картографированием, обследованием почвенного покрова опытных сельскохозяйственных станций Беларуси и др., преподавал в Белорусской государственной сельскохозяйственной академии и Белорусском государственном университете.
[6] Константин Дмитриевич Глинка (1867‒1927 гг.) ― основоположник палеопочвоведения и географии почв, род. в с. Коптево Смоленской губ., профессор, академик Академии наук СССР (1927), директор Почвенного института имени В.В. Докучаева АН СССР (1927).
[7] Константин Каэтанович Гедройц (1872‒1932 гг.) ― российский и советский почвовед-агрохимик, основоположник коллоидной химии почв, род. в Бендерах Бессарабской губ., окончил Петербургский лесной институт (1898) и Петербургский университет (1903), директор Почвенного института АН СССР (1928‒1930), академик АН СССР (1930), президент Международной ассоциации почвоведов.
[8] Сергей Семенович Неустроев (1874–1928 гг.) ― советский почвовед и физико-географ, род. в Нижнем Новгороде, окончил МГУ (1898), профессор Географического института в Петрограде (с 1918), изучал почвы Самарской губ. (1898‒1907), Средней Азии (1907‒1915), Туркестане (1908‒1914), Оренбургской губ. (1915‒1918); руководил Казахстанской экспедицией АН СССР (1926‒1927), ввел термин «серозём» и установил серозёмный тип почвообразования в пустынях, создал классификацию почв ряда районов Средней Азии.
[9] Павел Прокофьевич Роговой (1895‒1985 гг.) — белорусский советский ученый, один из организаторов Агропочвенного института НАН БССР, ведущий почвовед Беларуси, род. в д. Навиловка Ветковского района Гомельской области, академик АН БССР, заслуженный деятель науки БССР, доктор сельскохозяйственных наук, профессор, почетный член Всесоюзного общества почвоведов.
[10] Иван Степанович Лупинович (1900‒1968 гг.) ― советский почвовед и агрохимик, доктор сельскохозяйственных наук (1944), профессор (1953), президент Академии сельскохозяйственных наук БССР (1957‒1961).
[11] Андрей Григорьевич Медведев (1897‒1985 гг.) ― почвовед, член-корреспондент АН БССР (1961), академик Академии сельскохозяйственных наук БССР (1959‒1961), доктор сельскохозяйственных наук (1952), профессор (1953), заслуженный деятель науки БССР (1968).
[12] Архив автора. Запись беседы с Татьяной Николаевной Пашиной в Минске 18 мая 1989 г.
[13] Архив автора. Запись беседы с Юрием Яковлевичем Афанасьевым в Москве 24 апреля 1989 г.
[14] Там же.
[15] Имеется в виду третье издание сочинений В.И. Ленина в 30 томах под редакцией Н.И. Бухарина, В.М. Молотова, М.А. Савельева (1925‒1932), которое включало около 2 750 произведений.
[16] «Вопросы ленинизма» ― сборник основных трудов И.В. Сталина по проблемам теории и практики социалистической революции, диктатуры пролетариата, социалистического строительства в СССР и защите генеральной линии ВКП (б). Москва, 1936 г.
[17] Свод законов БССР. 1930 г., № 38, ст. 314.
[18] Архив автора. Запись беседы с Галиной Яковлевной Афанасьевой в Москве 24 апреля 1989 г.
[19] Архив автора. Запись беседы с Юрием Яковлевичем Афанасьевым в Москве 24 апреля 1989 г.
[20] Архив автора. Запись беседы с Галиной Яковлевной Афанасьевой в Москве 24 апреля 1989 г.
[21] Иван Андреевич Кисляков (1895‒1955 гг.) ― белорусский экономист-аграрник, род. в м. Бобр Оршанского уезда, профессор Белорусской академии сельского и лесного хозяйства (1929), председатель Научного общества по изучению Беларуси, лидер белорусской научной организационно-производственной школы экономистов.
[22] 27 июня 1930 г. И.А. Кислякова арестовали по делу «Союза освобождения Беларуси» с обвинением в принадлежности к национал-кондратьевщине и нацдемовщине, выслан на пять лет в г. Омутинск Кировской обл. (1931), после отбытия ссылки (1935) жил в Павлове-на-Оке Нижегородской обл., в Вязьме Смоленской обл., затем снова в Омутинске, реабилитирован посмертно (1960).
[23] Е. Горелик. «За отсутствием состава преступления …» // Вечерний Минск, 8 июля 1988 г., с. 3.
[24] Там же.
[25] Василий Робертович Вильямс (1863‒1939 гг.) ― русский и советский почвовед-агроном, род. в Москве, сын инженера Роберта Оскара Вильямса, приехавшего из США в 1852 г., академик Академии наук БССР (1929), АН СССР (1931), ВАСХНИЛ (1935), один из основоположников агрономического почвоведения, лауреат Сталинской премии (1931).
[26] Дмитрий Николаевич Прянишников (1865‒1948 гг.) ― русский агрохимик, биохимик и физиолог растений, основоположник советской научной школы в агрономической химии, род. в г. Кяхта Забайкальского края, окончил Московский университет, лауреат Сталинской премии (1941) и премии им. К.А. Тимирязева (1945), академик АН СССР (1929) и ВАСХНИЛ (1936), Герой Социалистического Труда (1945), член-корреспондент Французской академии наук, основатель и директор ВНИИ удобрений и агропочвоведения (1946).
[27] Леонид Иванович Прасолов (1875‒1954 гг.) ― русский и советский географ, геолог и почвовед, разработал учение о почвенных провинциях и основные принципы почвенно-географического районирования, род. в Енисейске, окончил Санкт-Петербургский университет, профессор, академик АН СССР (1935), директор Почвенного института им. В.В. Докучаева (1937‒1948), лауреат Сталинской премии II степени (1942).
[28] Оскар Карлович Кедров-Зихман (1885‒1964 гг.) ― агрохимик, род. в Риге, доктор сельскохозяйственных наук (1934), доктор химических наук (1936), заслуженный деятель науки БССР (1940), академик-секретарь Отделения естественных и сельскохозяйственных наук АН БССР (1940‒1946), зам. председателя секции агрохимии ВАСХНИЛ (1935‒1950), редактор журнала «Химизация социалистического земледелия».
[29] Арсений Арсеньевич Ярилов (1868‒1948 гг.) ― российский и советский почвовед, организатор и историк науки, род. в с. Медведевское Минусинского округа Енисейской губ., окончил Юрьевский университет, профессор, преподавал в МГУ (1914‒1916, 1923‒1931), Воронежском сельскохозяйственном институте (1916‒1919), Кубанском политехническом институте (1919‒1921), председатель Бюро съездов по изучению производительных сил Госплана (1923‒1931), председатель советской секции Международной ассоциации почвоведов (с 1931).
[30] См. Словарь имен (…)
[31] См. Словарь имен (…)
[32] Архив автора. Запись беседы с Татьяной Александровной Романовой в Минске 28 марта 1989 г.
[33] Материалы к геологическому и почвенному изучению Белоруссии. Т. 4. Минск, 1930 г.
[34] Научный архив Академии наук БССР, ф. 54, оп. 2, д. 7, лл. 75‒77.
[35] Владимир Данилович Лисица (1932‒2017 гг.) ― кандидат геолого-минералогических наук, руководил лабораторией микроморфологии и спектрофотометрии БелНИИ почвоведения (с 1980), один из основателей Белорусского общества почвоведов (1995), внес большой вклад в развитие генетического почвоведения Беларуси, решение теоретических и прикладных задач почвоведения, агрохимии и агроэкологии.
[36] Архив автора. Запись беседы с Владимиром Даниловичем Лисицей в Минске 16 апреля 1989 г.
[37] Архив автора. Запись беседы с Владимиром Даниловичем Лисицей в Минске 28 декабря 1989 г.
[38] Татьяна Александровна Романова (1925 г.р.) ― белорусский советский ученый в области почвоведения, доктор биологических наук, профессор, лауреат Государственной премии БССР в области науки (1976), заслуженный деятель науки БССР (1981).
