Стемнело внезапно, как всегда, в эту пору года. Снаружи зазвучали хоры цикад, а лагере зашипели с потрескиванием смоляные факелы. Царевна встала с подушек — Пора! Она перекрестилась и перекрестив служанку, сама открыла полог, закрывавший вход в шатёр. После ухода Ефросиньи Анна легла, но заснуть ей никак не удавалось. Лишь сейчас она стала понимать, как далеко зашла и, что если всё откроется, то Василий может и не простить её и — тогда монастырь до конца дней.
ВЕЛИКИЙ КАГАН ВСЕЯ РУСИ
(продолжение. Начало в № 2-3/2026 и сл.)
Киев. Торжище. Лавка Нифонта. 983 год.
Нифонт поглядел на расписанное морозными узорами окошко и зябко повёл плечами. Начало квитня выдалось на удивление холодным. Весна в этом году не спешила. Зато посланник, византийский гость, почивавший с дороги в горнице, судя по всему, очень торопился прибыть в Киев. Едва переступив порог, он буквально свалился с ног, успев лишь пробормотать заветное слово. Нифонт сразу понял, что вести важные и срочные. Было видно, что гонец добирался до Киева, не разбирая ни дня, ни ночи. Купец задумчиво подошел к печи, украшенной изразцами, и подбросил в огонь полено. Поглядев с минуту на завораживающие языки пламени, он вернулся к столу, на котором лежал, привезенный гостем, пергаментный свиток. Нифонт никак не мог решиться прочесть послание. Его опыт и чутьё подсказывали ему, что ни о чём хорошем там не сообщается. На этот раз он всё-таки развернул свиток и несколько минут читал, шевеля губами. Закончив, он с досадой отшвырнул пергамент и негромко выругался. Спохватившись, что упомянул нечистого, троекратно перекрестился и сплюнул. Предчувствие не обмануло его. Вся кропотливая и опасная работа, проделанная им во славу Господню, оказалось напрасной. Но это бы ещё пол беды! А вот то, что князя Владимира, язычника и блудодея, теперь оберегать и ублажать следовало, было уже бедой немалой. Нифонт, заложив руки за спину, стал мерить шагами просторную светлицу.
— Легко им там в Царьграде указы писать.
Он остановился и, передразнивая невидимого оппонента, дурашливо процитировал:
— «…властителя же Киевского надлежит к вере Христовой склонить не токмо увещеваниями, а пуще прельщением браком с девицей знатного происхождения и покровительством императорским…».
Купец зло засмеялся.
— Как же, соблазнится Владимир посулом эдаким! Да у него этих девиц… и знатных и всяких других! Э-эх! Так всё хорошо было задумано… Братоубийца наказан, истинный наследник на троне, а по малолетству нового князя Святополка, с ним рядом — советник мудрый, базилевсом назначенный. Ну, а кого как не Нифонта, слугу верного, поставить!? Да теперь о чём говорить… Хорошо было задумано! Ну, а теперь то — ясное дело — всё с ног на голову. Первым делом Феодосия остановить надобно, а это, ох, как нелегко будет.
Купец задумался, машинально потирая лоб. А может и не нужно останавливать? То есть самому… Пусть его другие останавливают. А?! Лицо Нифонта. дотоле хмурое и озабоченное, просветлело, так ему понравилась эта мысль. Ещё точно не зная, как осуществить возникшую идею, он принялся действовать, рассчитывая на свою способность принимать быстрые решения сообразно обстоятельствам. Времени до полнолуния оставалось совсем немного.
Киев. Детинец. Терем малолетнего князя Святополка. 983 год.
Мерное покачивание возка успокаивало и обращало память к другим неудачам, коих в жизни Звяги было немало. Купеческая доля научила его с малых лет стойко относиться к ним. Ещё отец покойный, торговец средней руки учил, «гостю без убытку в барышах не бывать». Ой, и тяжко было сие уразуметь, а ведь уразумел. Да ещё как! Был Звяга — купец так себе, а через крещение — Нифонтом, гостем именитым обернулся. А ведь казнить было вознамерились купчишку неопытного в Константинополе, да вовремя его осенило. Попросил у логофета милости христианином умереть. Ну и вышел барыш из убытка. Глянул вельможа ромейский на Звягу и говорит:
— За монеты, спиленные быть бы тебе без головы, да голова, видать, умная. Попользуйся ею на благо веры истинной, да не забывай — не твоя голова эта отныне, а временно тебе в наём даденная. Вот и пользовался Нифонт и себе и империи во благо. А ведь соблазны всякие бывали. Ан не подался! И правильно сделал. Уж как товарищи уговаривали: — На кой ляд тебе вера ромейская! Обдурил греков, от расплаты ушёл, да и ладно. Глупцы! Вон он, Нифонт где, а они…карлы ничтожные, в сравнении с ним. А всё потому, что понял Звяга, где сила-то. А ещё понял, что нет для денег границ и расстояний, потому и хранил верность крепкую силе и деньгам. Прохожие «ломали шапки», кланялись. Возница на телеге, ехавшей навстречу, освобождая дорогу, в испуге направил лошадёнку в сугроб на обочине. Нифонт довольно разгладил бороду.
— Ничего! Может всё ещё обернётся к лучшему. Подъехав к массивным тесовым воротам Детинца, купец спешился и, сняв шапку, направился к стражникам, переминавшимся от холода с ноги на ногу.
— Здравствовать желаю воям хоробрым! Один из дружинников, буркнув что-то невразумительное в ответ на приветствие, постучал древком копья в ворота. Из калитки сторожевой башни вышел десятник в шлеме, кольчуге и меховой накидке на плечах. При виде купца суровое выражение его лица уступило место приветливой улыбке.
— Неужто самолично с гостинцами пожаловали!? А то всё больше приказчики ваши… Почёт и уважение гостю именитому. Нифонт порылся в объёмистой кисе, висевшей у него на поясе, и протянул серебряную монету воину.
— Согрейтесь холода ради. Сбитню горячего, али медовухи отведайте. Ан веселее служба покатится.
— Балуете нас, а всё ж благодарствуем. Десятник махнул рукой, и ворота медленно отворились. Кучер повернул голову и вопросительно посмотрел на Нифонта.
— К терему Святополкову езжай. Подъехав к нарядному расписному крыльцу, Нифонт криво усмехнулся:
— Ишь, ты! Видать мучит Владимира-братоубийцу совесть. Племянника усыновил, да и хоромы ему дал под стать своим, княжеским. А как не дать, когда люд Киевский крепко роптал после злодейства страшного. Да злодей-то куда как хитёр оказался. Собрал люд Киевский на вече, с младенцем Святославом на руках вышел и перед народом слезу пустил. Обещал убийц подлых, любимого брата лишивших его, найти и покарать, а стол Киевский не для себя, а племянника ради блюсти.
«Мне — говорит — сей малютка — сыновец отныне сыном наречется».
«Убийц найти…»
— Нифонт иронически хмыкнул. «Почто искать-то, когда одесную и ошуюю от него они и стояли на челе с израдцем проклятым Блудом-воеводой». Не надумать такого Владимиру самому ни в жисть. Всё от жидовина лукавого — от Добрыни. Вот уж кто воистину хитёр, аки аспид из писания.
Нифонт перекрестился. А теперь-то что уж… Нужно язычников перелукавить, иначе голова за всё ответит. Купец, сняв серую из толстого сукна отороченную куньим мехом шапку, решительно толкнул дверь и вошёл в терем. Гриди, дежурившие в сенях, вскинулись было, но разглядев вошедшего, вернулись на свои места. Нифонт, по всему видать, бывавший здесь не раз, остановился, терпеливо ожидая приглашения войти. Через несколько минут дверь распахнулась, и в сени ввалился высокого роста дородный человек богато одетый и явно навеселе.
«Звяга! — заорал он. «Неужто денег принёс от васи…
Неожиданно, как бы подавившись недосказанным, великан неверным жестом прижал указательный палец к губам и комически округлив глаза зашипел:
— Тсс! «Всё блажишь, боярин! Нифонт, сразу же узнавший Путяту, с нескрываемым презрением посмотрел на него.
— Совет ближних собирай! Не то так блазнями под нож и пойдёте! Боярин плюхнулся на лавку и замахал по-пьяному размашисто рукой с вытянутым указательным пальцем.
— Ты что несёшь, купчишка! Да ты, никак, грозишься?! А ведомо ли тебе… Путята набрал воздуха в грудь, приподнялся и, набычившись, уставился на купца. Нифонт, ещё минуту назад не имевший точного плана, действовал решительно и быстро. Лёгким толчком усадив полу пьяного Путяту на место, он спокойно заявил, отчётливо выговаривая слова:
— Владимир-то прознал про заговор ваш. Хмель, казалось, в мгновение ока выветрился из головы боярина. Он побелел и схватился за перевязь, судорожно пытаясь нащупать несуществующий меч. Губы его беззвучно шевелились, а глаза вытаращились бессмысленно и страшно.
— Пропали! Наконец-то выдавил он из себя.
— Бежать, бежать надо! Боярин, вскочив, схватил купца за руку.
— Нифонт, помоги! Замолви за меня ромеям словечко. Уж я-то василевсу послужу, а тебя вовек не забуду!
— Да-к ведь, как только побежишь, в миг себя как израдца и уличишь. Тут с умом надо.
— Не до ума. Голову бы спасти!
— Охолони, боярин! Про заговор-то Владимиру ведомо, а вот кто да как — неизвестно. Вот и решил он по Добрынину наущению западню боярам Святополковым сладить. Путята, к которому постепенно возвращалась способность соображать, как заворожённый молча смотрел на Нифонта. Последний же, убедившись в том, что напуганный боярин полностью находится под его влиянием, продолжил. Римляне старинные, что говаривали?
— «Предупреждён — сиречь вооружён». Вот мы-то в западню эту ворогов наших и столкнём, а сами не попадёмся.
— А западня эта… какова? Как устроена?
— Не место и не время объяснять тебе боярин. Собирай ближних, да самых верных. Там всё и расскажу.
Когда через два часа изрядно истомившегося купца позвали в горницу, он уже успел всё обдумать детально и не сомневался, что, как всегда, выйдет «сухим из воды». За длинным столом, на котором не было ничего кроме светильника, сидели трое богато одетых пожилых людей. Это были ближние бояре Ярополковы, а ныне состоящие при малолетнем Святополке Блуд, Дедич и Хорь. Путята, поклонившись сидящим, жестом указал на купца.
— Гость именитый Киевский, Нифонт.
Сидевший в центре Блуд буркнул:
— Знаем. Не время нынче чин держать. Говори дело, — обратился он к стоящему в почтительной позе купцу.
— Доподлинно ведомо мне, бояре высокородные, что прознал князь Владимир о честном намерении вашем приобщиться к вере Христовой и младенца Святополка через крещение вечной жизни сподобить.
— Ну, и чего опасаться нам? — Недоверчиво хмыкнул, сидевший по правую руку от Блуда, Дедич — высокий жилистый седобородый старик, зябко кутавшийся в меховую накидку, несмотря на жар, исходивший от огромной пылающей печи.
— Приснопамятная княгиня Ольга, бабка Владимирова, крестилась, а нам почто нельзя?! Хорь, младший из бояр, с самого начала выказывавший признаки недовольства и глядевший на Нифонта высокомерно и неприязненно, стукнул ладонью по столу.
— Почто вятших людей зря беспокоишь?! Иль выгоды какой ищешь, смерд?! Нифонт побледнел от обиды. Так с ним давным-давно никто не обращался.
— Прощения просим, боярин, не смерд, но гость от деда и прадеда яз многогрешный. Выгоды не ищу, а уговор блюду. А писано в нём, заедино быть и израды не допускать. О вас беспокоюсь, бояре, ибо сам схрон надёжный и защиту у василевса равноапостольного Василия в Константинополе найду. Хорь, побагровевший от гнева, сложив кукиш, яростно затряс им.
— А это узрел?! Да кто ж позволит тебе в бега кинуться! А вот мы тебя — в оковы и сей же час — к князю Владимиру. Там же верноподданно к его белым ноженькам и сложим. И, успокоившись, добавил почти миролюбиво:
— А чтоб не донёс на нас часом, мы тебя в моих подвалах попытаем чуть. А уж после этого говорить мало чего сможешь. Да и нет веры у Владимира вашему брату, христианину. Нифонт ухмыльнулся.
— Ан руки коротки. Рота, тобой со товарищи писанная, давно уж в Константинополе обретается. А что в ней, в роте той, думаю, не запамятовал ты, высокородный. Так что не мне одному в подвалах пребывать, ан и ты отведаешь Добрынина угощения. Блуд, дотоле молча наблюдавший за перепалкой, вздохнув, махнул рукой.
— Будет вам. Неча околесицу нести, Хорь! Говори, Нифонт! Купец сделал небольшой шаг вперёд к столу, желая подчеркнуть общность задачи, стоящей перед присутствующими.
— Интерес у нас с вами один, бояре, — к Владимиру в доверие войти и тем наветы недругов наших развеять.
Дедич прервал купца:
— А вот Блуд в большом почёте у князя, да и нас Владимир не обижает.
— Было, боярин, было, — согласился Нифонт, — да кончилось. Как прознал князь о сговоре преступном, так уж ныне верить никому не станет. Таков он, князь наш. Я, чай, бояре, не в удивление вам это? Блуд утвердительно кивнул головой.
— Продолжай, — и, повернувшись к Путяте, бросил: — вели угощение принести, да усади гостя почтенного. Хорь, попытавшийся было возразить, наткнувшись на колючий хмурый взгляд Блуда, сник и промолчал. Нифонт, отпив из кубка, поданного слугой, придвинулся к столу. Так вот, бояре, мне к Владимиру доступу нет, а через высокородного Блуда предстать перед ним смогу. Вот я ему злодея, на жизнь его покушавшегося, и укажу. Тут и выйдет, что вкупе мы жизнь княжескую спасли. А как успокоится Владимир и полное доверие нам окажет, мы способ иной отыщем, как намерение праведное наше в жизнь воплотить.
— А злодей-то… кто он? «Может нам назовёшь?» — вкрадчиво спросил Дедич. — Не обессудь, боярин. Не назову я имени его. Сам посуди, ежели назвал бы, то какая была бы вам надобность во мне сиром? Дедич на миг смешался и притворно закашлявшись, потянулся к кубку. Напряжённое молчание, воцарившееся после слов купца, нарушил Блуд.
— Не бывать тому, чтобы кровь Ярополкова, князя нашего истинного впусте пролилась. Вот уж тому 7 лет, как молва людская меня к ответу за кровь Ярополкову требует. Да и жив покуда и в чести ложной у Владимира я лишь потому, что по нраву ему и на пользу кривда эта киевская, из Добрыниных уст изблёванная. Терплю я обиду великую, ибо не я израдец, а сам Владимир и есть. Когда подступил он в силе тяжкой к Киеву, понял я, что не сдюжим против варягов его лютых и числом вдвое больших дружины нашей. О том князю Ярополку на раде честно сказал. Старшая дружина приговорила, а князь приказал «с Владимиром полюбовно договориться, как меж братьями водится». Стал я по наказу княжескому с Добрыней из Киева пересылаться. И порешили мы, что Ярополк — князь Владимира с любовью в Киеве примет и уступит ему во княжение уделы любые по выбору его, Владимир же, как младший, за братом старшим Киев оставляет, покуда Ярополк жив будет. Буде же помре, то наследует стол Киевский пожизненно. Добрыня же именем Владимировым роту учинил, что княжить после отца и дяди своего Святополк будет, и никто другой. Блуд, говоривший монотонным усталым голосом, замолк, глядя на свои сцепленные руки, покоившиеся на столе. Видно было, что говорить ему не хотелось и делал он это через силу. Помолчав несколько секунд, он тяжко вздохнул:
— Обманул меня … не-то хазарин лукавый, не-то сыновец его. А когда Ярополка варяги убили, и он в луже кровавой на полу лежал, я в горницу и вбежал. Обомлел весь и стою. Тут Владимир и входит. Нагнулся над убиенным, прослезился, глаза утирает и меня вопрошает укоризненно:
— Что ж ты боярин мне дверь не открыл! Я варягам этим глупым сего преступления не позволил бы совершить. Потом к Добрыне повернулся и на убийц перстом указывает. Их, дескать, наказать нужно. А хазарин ему:
— Беспременно накажем! Ну, и наказали… Денег дали, да и отправили восвояси. Ну, а меня князь новый «простил», «поелику злого намерения у меня не было». И вышло, что-дверь — то я со страху не открыл и тем позволил варягам убить князя. А я…! Как я дверь открыть то мог, когда злодеи эти, князя пропустив, передо мной её и захлопнули?! Понял я, что западня это, да поздно было. Мечи то мы с князем Ярополком, как договорено было, в сенях оставили… Блуд безнадёжно махнул рукой.
— Ну, и взял Владимир вдовицу убиенного князя Ярослава Юлию красоты сказочной, коя тогда в тяжести была, под свою руку. Я, говорит, заботиться о ней и о сыне моём будущем буду. А когда Святополк родился, приставил меня Великий Князь при малолетнем дитяти дядькой. Удобен я и не опасен. Люд киевский меня не жалует, значит и выбора иного у меня нет, как новому хозяину служить. Ан нет! Блуд встал и выпрямился.
— Не запамятовал я ничего! Мне смерды киевские не указ, а вот когда Владимира увижу лежащим на месте князя моего, вероломно убиенного, а Святополка на столе Киевском сидящим, тогда и помирать можно. И ради этого ни себя, ни других щадить не буду. За время своей тирады Блуд ни разу не повысил голос и внешне был сдержан, но от его слов исходила такая сила и угроза, что становилось сразу же понятно, почему этот старый и на вид немощный человек вызывал страх и уважение у всех, кто сталкивался с ним. Подойдя к Нифонту, он пристально посмотрел в глаза притихшему купцу.
— Будь по— твоему. Предстанешь вскоре перед Владимиром. Гляди, лишку никакого в беседе не допускай и нас случаем не оговори. Нифонт натянуто улыбнулся.
— Нечто я ворог себе. Знаю, каждое слово моё тебе, боярин, сей же час донесут! С этими словами он встал, поклонился и вышел, сопровождаемый Путятой.
Византия. Богомолье царевны Анны. 983 год.
Анна нервничала, и ей никак не удавалось казаться весёлой и беззаботной, несмотря на все наставления Евстратия. Роскошный крытый позолоченный возок с каждой оргией приближал её к Алексию, но ей казалось, что оргий этих бесчисленное множество, и они никогда не закончатся. Вокруг возка скакала охрана. Всего одна полуцентурия. Несмотря на все уверения Анны, что охрана вообще не нужна, базилевс не разрешил ей ехать без сопровождения. Анна вздыхала, чувствуя укоры совести при виде статных молодых воинов, окружавших её, ведь их всех могли убить мятежники, поджидавшие в засаде. Впрочем, успокаивала она себя, солдаты могут сдаться и тогда, как уверял её Евстратий, никто не причинит им никакого вреда. Дорога, мощённая ещё при Юстиниане, была широкой и ровной. Она пролегала по холмистой местности. Редкие маслиновые рощицы перемежались с полями, засеянными пшеницей. Крестьяне, работавшие на полях, при виде блестящей кавалькады становились на колени, встречные же путешественники, спешиваясь или выходя из своих экипажей, сгибались в земном поклоне перед императорскими гербами. Сидевшая напротив Анны служанка, заботливо поправила парчовую подушечку под ногами царевны, затем принялась обмахивать Анну небольшим изящным опахалом, составленным из страусовых вперемежку с павлиньими перьев.
— Прекрати! Мне не жарко. Пот, выступивший на лбу царевны, выдавал её волнение и страх. Приближалась развилка, и нужно было придумать, как убедить начальника её охраны повернуть на юг в монастырь св. Марии Магдалены. Сделать это, как понимала Анна, будет чрезвычайно трудно. Приказ василевса предписывал препроводить царевну на богомолье в монастырь пресвятой Богородицы девы Марии, находившийся в почти противоположном направлении. А то, что василевс своих приказов дважды не повторяет и шутить не любит, знал последний его подданный в империи. Собравшись духом, она высунула в окошечко руку с платочком и помахала им. Через несколько секунд возок остановился и, подскакавший к нему всадник спешился. Сняв шлем, он открыл дверцу и почтительно нагнул голову. Царевна обворожительно улыбнулась смуглому красавцу в доспехах, покрытых дорожной пылью.
— Доблестный Харитон! Знаешь ли ты точно дорогу к монастырю? Она ведь, как мне говорили, проходит в горах и сбиться с неё очень легко. Начальник охраны, не скрывая своего изумления, поднял глаза на Анну.
— Те, кто говорил тебе это, царевна, ошибались. Дорога эта настолько пряма и легка, что не заблудиться на ней сможет и ребёнок. К тому же между Константинополем и монастырём пресвятой Божьей матери нет не то, что гор, но даже и холмов. Анна довольно успешно изобразила на лице удивление.
— Харитон! Ты направляешься в монастырь пресвятой Девы Марии?! Не ослышалась ли я?
— Именно туда, царевна, подтвердил воин. Анна всплеснула руками.
— Почему решил ты, что я желаю молиться именно там?! Смущённый Харитон возразил:
— Я получил приказ от начальника этерии Хелега сопровождать багрянородную сестру василевса в монастырь пресвятой Богородицы девы Марии. Царевна раздражённо топнула ногой.
— Хорошо, что я спросила тебя о дороге. Иначе мы бы поехали вообще неизвестно куда. Как смел ты всё перепутать?! Я ещё три дня тому назад послала письмо игумену монастыря св. Марии Магдалены. Меня там ждут! Ну и слуги же у меня! Казалось, возмущению Анны не будет предела.
— Немедленно возвращайся и поезжай в нужном направлении! Харитон оторопело посмотрел на царевну и неуверенно пробормотал:
— Возвращаться не нужно. Мы ещё не доехали до развилки, а до неё ведёт общая дорога.
— Слава Богу! Анна перекрестилась.
— Хоть возвращаться не придётся. Смягчившись, она глянула на воина. Ладно, Харитон, я не сержусь на тебя, но смотри же больше ничего не путай. Начальник стражи попытался возразить:
— Но у меня приказ, царевна… Анна надменно вздёрнула подбородок.
— Приказываю здесь я!
Харитон глухо пробормотал:
— Воля багрянородной Анны будет исполнена, но я должен предупредить царевну, что дорога, выбранная ею, очень опасна. В тех местах бесчинствуют мятежники Варды Склира.
— Ты боишься, о, славный воин?! Насмешливо улыбнулась Анна. Её расчёт оказался верен. Уязвлённый Харитон, сверкнув глазами, гордо выпрямился.
— Я не боюсь никого, кроме Бога и базилевса! — и угрюмо добавил: — Будет так, как ты пожелаешь. Анна с трудом смогла скрыть свою радость. Она милостиво улыбнулась воину.
— Я никогда не сомневалась в твоей храбрости, доблестный Харитон! Когда кавалькада, достигнув развилки, повернула на юг, Анна зашептала слова благодарственной молитвы. Всё оказалось гораздо легче, чем она предполагала. И в этом она усматривала благоприятный знак того, что всё кончится благополучно. К вечеру процессия добралась до предгорья. Перед въездом в ущелье начальник стражи отдал приказ остановиться на ночлег и разбить шатёр для царевны. Недовольная Анна вышла из своего экипажа.
— Что это значит, Харитон? Почему мы не едем дальше?
— Ночью в горах опасно, царевна. Мы заночуем здесь, а с рассветом продолжим наш путь. Анна прикусила губу от разочарования. План Евстратия строился именно на том, что в темноте отряд мятежников с факелами окружит свиту царевны и её охранники, оказавшись в ловушке, сдадутся без боя. Теперь же всё могло рухнуть из-за осторожности бывалого воина. Анна попыталась высмеять страхи Харитона, воздействуя на его самолюбие, но тот, на сей раз, проявил твёрдость и на все увещевания царевны отвечал, что её безопасность для него важнее всего. Раздосадованная Анна удалилась в шатёр и в отчаянии задумалась, не видя выхода из создавшегося положения. Обиднее всего было то, что Евстратий ждал её где-то совсем близко, в 2–3 стадиях от места ночлега. Царевна опасалась, что не дождавшись, евнух решит, что план не удался и уведёт отряд с места засады.
— Всё пропало, — прошептала. Анна, глотая злые слёзы. Взгляд её беспорядочно блуждал по шатру, перескакивая с предмета на предмет. Внезапно он задержался на, сидевшей у ног царевны, служанке.
— Любишь ли ты свою госпожу, Ефросинья? Девушка испуганно посмотрела на Анну и, не отрывая глаз от царевны, утвердительно закивала головой. Анна, взяв служанку за руку, молчала, колеблясь. То, что ей пришло в голову, было подсказано отчаянием и почти не имело шансов на успех, но выбирать не приходилось.
— Сможешь ли ты одна в темноте пройти несколько стадий и передать то, что я тебе сейчас скажу?
— Я буду очень стараться, — почти неслышно произнесла девушка. Губы её дрожали, было видно, что она очень напугана поручением, но гнев госпожи в случае неповиновения, страшил гораздо больше. Анна с сомнением оглядела с ног до головы свою служанку и, вздохнув, продолжила.
— Знаком ли тебе евнух Евстратий? Девушка утвердительно кивнула. «Ты пойдёшь по дороге, ведущей через ущелье и, когда тебя остановят вооружённые люди, скажи им, что послана к Евстратию, но не говори кем. Что бы тебе ни говорили, чем бы ни грозили — стой на своём! Слышишь! Царевна схватила Ефросинью за плечи и с силой несколько раз тряхнула девушку. Опомнившись, она продолжила более сдержанно:
— Требуй, чтобы тебя отвели к нему, потому что сообщение очень важное и никому кроме Евстратия ты его не передашь. Когда же увидишь Евстратия, скажи ему: «Анна со свитой остановилась на ночь у входа в ущелье». Поняла? Служанка вновь беззвучно кивнула головой.
— Смотри же никому другому— Анна с нажимом произнесла слово «другому» — не говори ничего, даже если тебя будут пытать. Увидев, как Ефросинья затряслась от страха, Анна пожалела, что упомянула о пытках. Она погладила девушку по плечу — Не бойся, никто не посмеет обидеть любимую служанку царевны. А если сделаешь всё, как я велела — щедро награжу. Ефросинья, поклонившись, направилась было к выходу.
— Стой! — окликнула её Анна, — дождёмся темноты.
Византия. Схватка с мятежниками Варды Фоки.
Стемнело внезапно, как всегда, в эту пору года. Снаружи зазвучали хоры цикад, а лагере зашипели с потрескиванием смоляные факелы. Царевна встала с подушек — Пора! Она перекрестилась и перекрестив служанку, сама открыла полог, закрывавший вход в шатёр. После ухода Ефросиньи Анна легла, но заснуть ей никак не удавалось. Лишь сейчас она стала понимать, как далеко зашла и, что если всё откроется, то Василий может и не простить её и — тогда монастырь до конца дней.
— Б-р-р! Царевна содрогнулась. — Господи! За что ей всё это?! Ведь ни она, ни Алексий ничего дурного не совершили и зла другим не желали. Пламя лампадки, освещавшей лик Богородицы, колебалось и тени на стенах шатра плясали, уродливо меняясь в очертаниях и размерах. Анна встала на колени перед иконой.
— Пресвятая, матерь Божья! Молю, помоги заступница! Знаю, грешна раба твоя, но кому как ни тебе понятно, что такое любовь! Люблю я Алексия и жить без него не могу! Покарай меня после, но прежде дай мне воссоединиться с любимым моим! Анна шептала слова молитвы, пристально вглядываясь в икону, напряжённо пытаясь найти какие-то ей одной понятные знаки благоволения. Но тёмный, с играющими на нём бликами, лик взирал на царевну со скорбью и осуждением. Анна села на ложе, подогнула колени и, обхватив их руками, замерла в ожидании. Незаметно для себя царевна задремала. Пробудил её ото сна страшный пронзительный крик, раздавшийся снаружи. Анна вскочила, ничего не соображая спросонья. Через мгновенье она замерла в страхе, всё отчётливо вспомнив. Шум за пределами шатра нарастал. Крики, звон металла, стоны, ругательства— всё указывало на то, что вокруг идёт схватка не на жизнь, а на смерть. Царевна в страхе забилась в угол, не зная, что предпринять. Режущий ухо неприятный треск внезапно привлёк её внимание. Она увидела, как клинок меча, двигаясь как бы сам по себе, разрезает стену её убежища. Ещё через мгновение в образовавшееся отверстие протиснулась фигура в доспехах. Несмотря на плохое освещение, Анна узнала начальника своей охраны. Инстинктивно, ища защиты, царевна бросилась к нему.
— Харитон! Задыхаясь от усталости, воин схватил Анну за руку и, не говоря ни слова, повлёк к прорези в шатре. Царевна резко вырвала руку.
— Куда ты меня тащишь?!
— Беда. Мятежники… Их там много…. Надо бежать. Харитон говорил прерывисто и с трудом. Только сейчас Анна заметила, что доспехи его в крови.
— Ты ранен?! Воин утвердительно кивнул головой.
— Молю, царевна, не медли! Анна, уже овладевшая собой, поняла, что должна избавиться от непрошенного спасителя, могущего помешать её планам.
— Харитон! Вдвоём мы не сможем убежать. Я буду тебе лишь помехой. Беги один за помощью. Только так ты сможешь спасти меня. Не беспокойся, я расскажу василевсу, как преданно и мужественно защищал ты его сестру. Воин, не отвечая на слова царевны, схватил её в охапку и, невзирая на сопротивление, вынес из шатра. Бой продолжался. В темноте, скудно освещаемой факелами, горевшими по периметру лагеря, рубились, кололи и резали друг друга вооружённые люди. Но, в кажущемся хаосе происходящего, сведущий в военном деле глаз сразу бы заметил, что группа воинов с белыми повязками на левой руке управляется опытной рукой. Предводитель «белых», казалось, был повсюду. Его зычный голос перекрывал шум битвы, а команды были кратки и точны. Ряды защитников лагеря быстро редели. Было ясно, что исход битвы предрешён, и дело только во времени. Анна предприняла последнюю отчаянную попытку ускользнуть от своего стража.
— Харитон! Как можешь ты в такую минуту бросить своих воинов и бежать?! Начальник охраны, почти силой втаскивая царевну на коня, прохрипел:
— Твоя жизнь бесценна, а эти,— он мотнул головой в сторону сражавшихся — они привыкли умирать— это их профессия. С видимым усилием забравшись на коня, воин пришпорил его. Неожиданно наперерез им, вынырнув откуда-то из темноты, бросилась массивная мешковатая фигура.
— Стой! Отпусти царевну! Тонкий характерный голос кастрата однозначно указал Анне, что перед ней Евстратий. Она не успела обрадоваться, как Харитон, резко развернув коня правым боком к возникшему препятствию, нанёс страшной силы молниеносный удар мечом по голове евнуха. Тот молча без единого стона повалился на землю. Анна, оцепенев вначале, через несколько мгновений закричала дурным истошным голосом. Всё поплыло у неё перед глазами, и она потеряла сознание.
Киев. Детинец. Терем Добрыни. 983год.
Подскакав к крыльцу своего довольно скромного дома, Добрыня грузно с помощью подоспевших гридей спешился с коня. Невесело подумав о том, что годы берут своё, он недовольно глянул на подбежавшего слугу.
— Чего тебе? Тот поклонившись по-восточному низко, доложил, глядя в землю:
— Жидове дозволения просят. Тебя, хозяин, повидать желают. С утра ждут.
— Кто? — Авраам Парнас — старшина со товарищи. Услышав имя главы еврейской общины, Добрыня кивнул слуге.
— Добро. Впусти! Поднимаясь по ступеням крыльца и проходя в дом, Добрыня пытался угадать, какова цель прихода неожиданных гостей. Податями ни с евреев, ни с кого другого он не занимался. Сие было делом боярина Вершка. Что же ещё могло привести их к нему, Добрыня не мог понять. Для того чтобы вот так побеспокоить самого дядю князя, нужен был очень серьёзный повод. Окинув взглядом вошедших, Добрыня кивнул Парнасу.
— Присаживайтесь гости именитые. С чем пожаловали? Видно было, что гости изрядно робели. Хозяин славился не только проницательным острым умом, но и весьма крутым нравом. Авраам Парнас набравшись смелости выступил вперёд. Ловким, почти незаметным движением он вытащил из-под полы своей шубы золотое блюдо, богато украшенное рисунками и драгоценными каменьями.
— Прими правитель мудрый в знак уважения и преданности от детей Израилевых. Добрыня кивнул слуге, стоявшему неподвижно в углу. Тот принял блюдо и вновь занял своё место.
— За подарок спасибо. Обиду ли какую терпите? Добрыня уставился тяжелым взглядом на старшину еврейской общины.
— Нет, нет! — Авраам отрицательно замотал головой и для пущей убедительности замахал руками.
— Под властью твоего племянника великого князя Владимира мы благоденствуем и молим Всевышнего о продлении дней нашего властелина. Добрыня вопросительно поднял брови.
— Тогда какая нужда привела вас ко мне?
— Высокий и благородный гость наш мар Гидъон из Византии просит позволения предстать пред твоими очами. Добрыня, помедлив несколько мгновений, благосклонно кивнул головой.
— Дозволь мне, боярин, толмачём быть, ибо мар Гидъон языка киевского не знает. Дядя князя всё так же молча кивнул. По знаку Парнаса Гидъон, выступивший вперёд, обратился к Добрыне с цветистым приветствием на греческом языке. Прославленный воевода внимательно выслушал его и, слегка усмехнувшись, ответил гостю на иврите. Изумлению просителей не было предела. Их выпученные глаза и раскрытые рты так рассмешили Добрыню, что грозный воевода расхохотался от всей души, вытирая слёзы утиркой. Немного успокоившись, он продолжил –Мар Гидъон! Я думаю, иврит более удобен для тебя. Если же ты предпочитаешь греческий, то и этот язык мне ведом. Хотя иврит — это язык моего детства. Оправившийся от первоначального шока, Гидъон рассыпался было в комплиментах, но был остановлен резким жестом хозяина. Улыбка исчезла с его лица и перед просителями вновь предстал государственный деятель, советник и правая рука великого князя Владимира. Византийский гость осёкся и сразу перешёл к делу.
— Всевышний, да будет благословен он, отобрал на время у народа своего Иерусалим за грехи, но оставил Тору — источник света в мире сем заблудшем. Бесконечна мощь десницы Святого, да будет благословен он. Кем были хазары до того, как познали свет Торы? Нищими доителями кобыл! Никому не известными кочевниками. Когда же принял народ сей Книгу, вывел его Всевышний на торную дорогу истории и отдал ему во владение половину мира. Простиралась держава Хазарская от Итиля до Карпат. Остальная половина была поделена между христианами и мусульманами. А кто есть Византия и Халифат?! Это народы, уверовавшие в Единого Властелина вселенной, о коем возвестила им Тора. Именно поэтому достигли они могущества такого. Но почему же не дал Господь никому из них власти над всем миром?! Каждому по своей причине. Христиане отклонились от Торы и стали поклоняться рукотворным иконам больше, чем Слову. Мусульмане же Тору отринули и живут по Корану. Хазары должны были наследовать мир сей. Но то, что простительно иноверцу, не прощается принявшему Тору. Ибо она не только свет великий, но и долг тяжкий. Не справились хазары с долгом. Нарушали заветы, грешили. Вот и отобрал Всевышний у них державу руками князя Святослава и сим послал весть ему. Благую весть о том, что ежели князь примет Тору, то пошлёт ему Господь власть над всем миром. Увы! Было закрыто сердце повелителя русичей и отвернулся от него Святой, да будет благословен он. И что осталось от державы Святославовой?! Мудрецы наши во главе с рабби Гершомом из Ашкеназа[1], изучив книги священные, пришли к выводу, что в князе Владимире течёт кровь Царей Иудейских из дома Давидова через мать его Малку, да будет благословенна память её. Именно его господь избрал. И ежели услышит князь сердцем глас Божий, то сам рабби Гершом, потомок первосвященника Аарона, помажет великого племянника твоего на царство, как некогда пророк Самуил Давида. Гидъон замолчал и подал знак. Парнас тут же передал ему пергаментный свиток. Посланник, низко поклонившись, передал свиток Добрыне. –Вот доказательства о царском происхождении князя Владимира. Воевода задумчиво рассматривал пергамент, не делая никаких попыток раскрыть его.
— Не любит люд киевский хазар, — протянул задумчиво Добрыня, обращаясь к самому себе.
— Память-то ещё не просохла. Отложив в сторону свиток, он вскинул глаза на, стоящую перед ним, делегацию.
— Сам-то я верую в Бога Единого и понимаю, что всё им создано. И люди, и весь белый свет. И уж, конечно, творения рук человеческих — истуканы деревянные, они поленья и есть. Да ведь смерды сиволапые, да и не только смерды верить могут и страшиться лишь видимых богов. Где уж понять им, что ваш Бог — Добрыня с нажимом произнёс слово ваш — невидим и суть Дух неосязаемый! Стало быть, силой нужно вбивать в народ веру вашу, а это крови бо-о-ольшой требует. Воевода говорил на иврите, явно не желая, чтобы стража понимала его слова. Гидъон мгновенно оценил доверительный тон могущественного вельможи.
— О, высокородный, можно привлечь сердца важных людей к истинной вере добром. Подарками богатыми и беседами умными, а люд простой, он как стадо. Куда проведут, туда и пойдёт. Разбросаны единоверцы наши по всей земле, но сохранил Господь в сердце своём благосклонность к народу своему. Наказав за грехи, не оставил Всевышний детей своих. Богаты общины наши и слово их дорогу к ушам властителей могучих находит без труда. Добрыня утвердительно кивнул головой.
— Знаю, мар Гидъон, что только внешне слаб народ твой. Глупцы и невежды его таковым видят. Ободрённый Гидъон, поколебавшись несколько мгновений, продолжил.
— Позволь передать тебе 200 солидов от единоверцев наших на благое дело. По его знаку к ногам воеводы тотчас же был придвинут небольшой сундучок из чёрного дерева. Гидъон замолчал и склонился в поклоне, ожидая реакции вельможи. Добрыня нагнулся и приоткрыл крышку сундучка. –Золото, много золота … Авраам и Гидъон обменялись тревожными взглядами. Голос Добрыни звучал тускло и равнодушно.
— Слушайте, меня, люди почтенные! Воевода выпрямился и приосанился.
— Владимир-князь мечом своим булатным несчётно злата добыл и ещё добудет. Не пойду я к нему с этим, не пойду…. Для меня же, по годам моим, богатство и блага всякие интерес малый представляют. А Создателю послужить сердце велит, да и грехи того требуют. Когда отец Владимира князь Святослав с 10 тысячами дружины разрушал великую Державу Хазарскую, а каган Иосиф, потеряв разум, стоял в бездействии в степи со 100 тысячным войском, я был дитём малым, но всё помню. Помню, как горел Саркел, помню, как варяги ворвались во дворец, убили всех наших слуг и нашу мать. Как вырвали меня из рук старшей сестры Малки. Всё помню. Потом уже, когда князь Святослав взял Малку в жёны, нашла она меня и объяснила, что Господь отступился от хазар. Она говорила мне, что я должен каждый день читать хотя бы одну, главную молитву «Шма Исраэль». Но я очень обиделся на Всевышнего и не читал с тех пор ни одной молитвы на иврите. Добрыня задумался.
— Я-то думаю, что нет различия между верующими в Бога единого. А то, что именуют его каждый по-своему, так на то и языки у всех разные. Немало о сём с князем толковали. Да и то правда, что мир сей устроен с намёком свыше. У каждого народа один повелитель полновластный, значит и у всего сущего должен быть один хозяин. Единый! Давно Владимир приемлет это, да вот решиться тяжко — на идолов, с детства чтимых, руку поднять. Вот и решил он, что ежели одного Перуна оставить, то и будет он тем Вседержителем, в которого иудеи, мусульмане и христиане веруют. А имя его, Перун, народ не отпугнёт. Примет народ единобожие. Заметив протестующие жесты своих гостей, Добрыня успокаивающе поднял руку.
— Не сведущ князь в вопросах веры, вот и думает так. Да ведь князь он! И нет ему указа. А вот просвещать повелителя и советы добрые подавать ему — это и есть долг его поданных. Расскажу я ему о вас. А уж что решит — сие мне не ведомо. Золото же ваше не приму… пока. Перед словом «пока» воевода сделал небольшую паузу. Ежели будет надобность в том, принесёте в нужный час. Добрыня встал, давая понять, что беседа окончена. Евреи, пятясь и кланяясь вышли на крыльцо и возбуждённо, перебивая друг друга, стали обсуждать встречу с дядей князя. Увлёкшись, они не обратили внимания на то, что один из дружинников Добрыни, явно торопясь, вскочил на коня и погнал его галопом.
Киев. Попытка еврейского погрома. 983 год.
Нифонт в крайнем раздражении мерил светлицу быстрыми шагами. Время от времени он останавливался и бормотал сквозь зубы проклятия, затем, спохватываясь, сплёвывал, подбегал к образам и крестился.
— Христопродавцы! Иуды! Вновь свои 30 серебряников тычут! Ишь деньжищи-то какие собрали! Ну, понятно, что за такие-то деньги, хазарин лукавый всё сделает, чтоб веру свою поганую князю навязать! Ну, уж если, не дай Бог, такое случится, то ему Нифонту от гнева василевса нигде не укрыться. Нет уж, не таков он, чтоб так просто сдаваться.
— Будет вам жидове за всё! И за подлость вашу и хитрость мерзкую и за сундучок чёрный! Последние слова купец произнёс вслух. Постояв немного и успокоившись, Нифонт хлопнул в ладоши и коротко бросил вошедшему слуге:
— Зови всех. Через минуту светлица заполнилась людьми. Вошедшие, все как один молодые статные люди, снимали шапки. Некоторые из них крестились на образа, затем все низко кланялись хозяину. Нифонт молча в течение нескольких секунд обводил вошедших взглядом. –Завтра на рассвете, благословясь, начнём.
— Прохор и ты, Феодосий, поведёте людей. Крови не бойтесь! Грех на мне, а виру за всех заплачу. Особенно, глядите, чтоб главный иуда и гость его не ушли от расплаты справедливой.
(продолжение следует)
Примечание
[1] Рабби Гершом из Ашкеназа — один из величайших раввинов и талмудистов средневековой Германии.
