Как-то раз отец решил свозить меня в столицы — Москву и Ленинград. Приобщить к истории и культуре. Мне в ту пору исполнилось тринадцать. Надо думать, это был подарок на бар-мицву, но это так и не озвучилось. О том, что это возраст, когда мальчики становятся мужчинами, я узнал накануне на своём дне рождения от дяди отца. Тот так и сказал: «По нашим обычаям ты теперь стал мужчиной». Что обычаи наши еврейские, я догадался сам.
БУСИНЫ РАЗОРВАННЫХ ЧЁТОК
Дед Петя (Пейсах, как я потом узнал. Пётр Ильич для окружающих, Пейсах Израилевич по паспорту) был молчуном. Из всего, что я слышал от него, запомнилось его голосом только «Рухале», обращённое к бабушке и меняющее интонации от умоляющего до умильного. Бабушка окружающими звалась Рая, но я знал, что настоящее её имя Рахиль, ласково называл её только дед: «Рухале». Перед самой смертью он звал меня — «Михале», однако голос был уже не его. Каюсь, я подходил редко. Мне было страшно видеть его обездвиженным, осунувшимся и беспомощным. До этого рокового падения, когда шейка его левого бедра сломалась, подведя черту под его жизнью, он был активным восьмидесятипятилетним стариком. Мог сходить в ближний магазин. Не пропускал пропустить стопарик по поводу и даже без. Выкуривал свою пачку сигарет без фильтра в день. Зимой проводил часы у телевизора, наблюдая за любимым хоккеем, причём с тех пор, как у них, дедушки с бабушкой, первых в районе, появился теле проектор «КВН 49», дед привык сидеть справа от прибора головой чуть ли не в экран, держась за колёсико настройки, как рулевой за штурвал. «КВН 49» я уже не застал, только рассказы о нём, но дед не заметил, как на смену ему пришёл красавец «Рекорд» на элегантных ножках, а так и остался справа от экрана, сжимая бесполезный рычажок переключения каналов, будто инструмент настройки изображения.
Дед умел удивлять. Перед моим первым классом он уехал. Взял втихомолку билет в столицу. Так получилось, что все его сёстры и братья после революции оказались в Москве, и только он, старший из них, не оставил Екатеринослав/Днепропетровск. Эта его поездка была последней. Повидал там родню и больше он город не покидал. Почему важно, что перед моим первым классом? Да потому что вернулся он из этой поездки с подарком для меня. Ранец, который он где-то в далёкой столице достал и привёз мне, своему единственному на то время внуку, был произведением искусства. Лакированная твёрдая кожа, хранящая форму, несмотря на все катаклизмы. Латунный замок, защёлкивающийся с неописуемым щёлканьем. Лямки из мягкой замши, не натирающие нежные мальчишеские плечи. Впоследствии оказалось, что такой ранец из всех учеников младших классов был только у меня. За это я его и невзлюбил. В то время ранцы вышли из моды. У большинства детей были дерматиновые портфели. Ими можно было размахивать на ходу, забрасывать их на парту, издалека, столбя себе место в классе, съезжать с перил, подкладывая их под зад. Зимой так вообще использовать их на снежных горках вместо саней. А ещё ими можно было драться. Портфель, утяжелённый учебниками, служил оружием в потасовках, и нередко выяснялось, что тот или другой мальчик лежит дома с сотрясением мозга после удара портфелем. Всего этого я был лишён, уныло вставляя руки в лямки своего допотопного рюкзака. А ещё раньше дед из куска неизвестно где раздобытой цигейки сшил мне рукавицы. Они тоже были странные, таких не было ни у кого из дворовых пацанов. У них указательный палец был скроен отдельно, как и большой. Сейчас мне ясно, что моделью послужили солдатские рукавицы, которые дед носил в, как он её называл, «империалистическую». Бабушка рассказывала, что дед дослужился до унтер-офицерского звания и имел два «Георгия», причём один получил из рук Императора Николая II в Екатеринославском госпитале, где лечился после ранения. Государь действительно посещал госпиталь в 1915 году. Я как-то спросил деда и навсегда запомнил название полка, в котором он служил — 113-й Петрозаводский. С появлением интернета нашёл ошибку в своей или его памяти. Существовал не 113-й, а 103-й Петрозаводский полк. Сам дед мне ничего не говорил про те времена и не вспоминал о своём участии в боях, но я как-то застал его рассказывающим зашедшей на огонёк соседке о каком-то рейде конной разведки. Как жаль, что я не заинтересовался тогда и не подслушал редкий из уст деда рассказ.
В Гражданскую дед тоже воевал, но об этом вообще не вспоминалось, кроме как о том, что они с младшим братом сняли с крыши бандита, бросившего в них неразорвавшуюся гранату. В то время слово «сняли» не имело контекста «сняли выстрелом».
Этого младшего брата я хорошо помню. Он жил в Москве, но изредка посещал нас в шестидесятые и в семидесятые. Меня, Мишу, он в шутку называл «Мойша» и часто при виде меня припевал: «Мойша, Мойша, ты меня не бойся, я тебя не трону, ты не беспокойся». Меня это раздражало. Я боялся, что такое обращение услышит кто-то из заходивших ко мне одноклассников, разнесёт по школе и ко мне навсегда прилипнет прозвище «Мойша». Кстати, это прозвище впоследствии дали другому моему однокласснику, тоже Мише, двоечнику, увальню и задире, не имевшему к евреям никакого отношения. Потом оно мутировало в «Моша». Я помню, что во дворе была какая-то бравада среди нееврейской школоты — щеголять идишскими словечками и давать еврейские прозвища. При этом носители этих прозвищ могли быть заклятыми антисемитами. Дед Матвей в нашем кругу производил впечатление небожителя. Громкий, заводной, талантливый, в присутствии гостей он садился за моё пианино и развлекал нас куплетами. Как-то раз я вслух похвалил его выступления, на что он неожиданно ответил: «Ты думаешь их было двое друзей: Михаил Светлов и Михаил Голодный? Нет, нас было трое.» В том возрасте, а было мне лет десять, о Михаиле Голодном я не знал, но о Светлове, как авторе «Гренады» и земляке-екатеринославце слышал. Странно, но я уже тогда понял, что обращался Матвей не ко мне, а куда-то к себе, давнему, к себе той поры, когда разошлись дороги с двумя друзьями Михаилами. Талант деда Матвея не пропал, а перешёл к следующим поколениям: его сын стал известным в брежневские времена постановщиком представлений и концертов.
Как-то раз отец решил свозить меня в столицы — Москву и Ленинград. Приобщить к истории и культуре. Мне в ту пору исполнилось тринадцать. Надо думать, это был подарок на бар-мицву, но это так и не озвучилось. О том, что это возраст, когда мальчики становятся мужчинами, я узнал накануне на своём дне рождения от дяди отца. Тот так и сказал: «По нашим обычаям ты теперь стал мужчиной». Что обычаи наши еврейские, я догадался сам. В Ленинграде мы гуляли с отцом вместе, а в Москве он через день засобирался обратно по работе. Дед Матвей, у которого мы остановились, предложил оставить меня у них ещё на неделю. Так и решили. Деду Матвею, видно, давно не приходилась ни на кого выплёскивать поднакопившиеся родительские чувства и тут подвернулся я. Он без устали провёл и провозил меня по достопримечательностям столицы. Программа включила всё, что я заказывал, даже Оружейную Палату, попасть в которую нахрапом досужему туристу было невозможно. Когда пришла пора расставаться, дед Матвей стал одаривать меня подарками. Подарил глянцевую цветную брошюру — каталог моделей автомобилей «Дженерал Моторс» 1958-го года, взятую с выставки в Москве. Эта брошюра произвела фурор среди листавших её даже через почти два десятка лет после выпуска. Особенно запомнилась одна из характеристик салона некоторых моделей — «сидения шире диванных». Подарил и набор сувенирных спичек с Московского Фестиваля молодёжи и студентов 1957-го года. А ещё — карманный словарь иностранных слов 1939 года издания. Его я храню до сих пор. Из этой книжицы я узнал, что оппозиция это: «…беспринципная и безыдейная банда вредителей, диверсантов, разведчиков, шпионов, убийц… действующих по найму у разведывательных органов иностранных государств». Часть наших походов по столице была посвящена поискам пластинок. Я тогда болел битлами и хотел собрать все их миньоны, выпущенные фирмой «Мелодия». Пластинки «Битлз» других форматов тогда ещё в Союзе не выпускали. Дед Матвей, узнав, какой я меломан, предложил мне забрать с собой чемодан пластинок, хранимый на чердаке. Я по-разгильдяйски цинично спросил, есть ли там пластинки «Битлз», он обескураженно ответил, что нет, но есть Шаляпин, Лемешев, Карузо, Лещенко. От упоминания певца Лещенко меня передёрнуло. Его и так было слышно более, чем хотелось бы. Я же не знал, что дед Матвей говорил не о Льве, а о Петре Лещенко, опальном певце, пластинки которого неизвестно какими путями попали к нему в руки. Чемодан остался, я уехал.
Сейчас я перебираю эти воспоминания как бусины из разорванных чёток. Пытаюсь найти ещё, но не могу. Для того, чтобы не потерять оставшиеся, я и написал этот мемуар.
Есть надежда, что это сохранится в семье. Мой старший внук в семилетнем возрасте по собственной инициативе и совершенно самостоятельно научился читать по-русски печатными буквами и теперь совершает набеги на мой книжный шкаф, выуживая из него понравившиеся книги. Читает вслух и своему младшему брату.
Чётки не пропадут.
22/02/26
