У Исидора, негласного хозяина города, не было личного автомобиля, он жил в небольшом доме с женой и двумя малолетними детьми, аккуратно платил коммунальные услуги и так далее. Забор вокруг дома и садика при нем был из непроходимых суровых двух-трехметровых кустов, которые по весне цвели замечательными бело-красно-синими цветами. Калитка в середине этого чудесного забора между двумя каменными столбами была на щеколде.
ТЕПЕРЬ ВАМ, БРАТЬЯ
(продолжение. Начало в № 11–12/2025 и сл.)
С улицы Шлом Цион в открытую настежь, несмотря на грозу, дверь, была хорошо видна хозяйка магазина с парниковыми цветами в руках. Рядом с ней толпились, не касаясь друг друга плечами Софер и Фройнд, пытаясь произвести впечатление на любопытную, темпераментную и веселую до нельзя женщину. Вместе с обаянием, обостренным чувством прекрасного и сложением подвижного тела все это вместе создавало опаснейшую для окружающей среды волнующую комбинацию. Фройнд гудел, сверкал, шумел, говорил, что был при Сталине чемпионом Москвы по юношам, «ах, очень интересно, очень», говорила ему, глядя прямо в черные неспокойные глаза его, ласковая хозяйка. Софер простуженным голосом производил мужское впечатление, Шура еще раз вытер глаза и пристально и внимательно разглядывал цветочницу с улицы, познавал. Ора в ответ на все это откровение резко сжала локоть Шуры и сказала своему любознательному, любопытному сверх меры спутнику, «ты что, с ума сошел, я ее отравлю».
Она сразу увела Шуру с собой, крепко держа его двумя руками, чтобы был при ней, через дорогу с потоками текущей к светофору мутной дождевой воды обратно в кафе аккуратных венгерских старушек. «Там замечательные заварные пирожные, я их обожаю», горячечно шептала она Шуре на ухо. Уже за столиком в кафе, вытерев дождь с лица платком, ни к кому специально не обращаясь, она выдохнула в воздух «опасная какая, змея, опаснейшая». Шура промолчал ни чему не удивляясь, не спрашивая. А что спрашивать? И так все ясно. Попал ты, брат, Шура. Он подумал так не без неприкрытого удовольствия. Пирожные у старушек, украшенные поверх сливочного крема ягодами клубники, были невероятного головокружительного вкуса, совсем как в Будапеште. Кофе в фаянсовой чашке простой формы соответствовало шумной погоде и настроению. «Ты рад?» — спросила Ора, улыбающегося Шуру.
Фройнд в это время приглашал цветочницу написать докторат под его, Фройнда, руководством. «У вас прекрасно все получится, дорогая Илона. И тема прекрасная, «Самодеятельные песни московских студентов, как проявление свободы творчества в условиях несвободы, а!? Будет бешеный успех, обещаю. Костры, походы, штормовки, гитары, влюбленности, печеная картошка, а!?», — в речи Фройнда отсутствовала ирония. Он был серьезен, как никогда, женщины занимали его воображение тотально.
— Ах, как здорово, ах. Очень интересно, я вам так благодарна, за это предложение, Зеэв. Визбор, Окуджава, Городницкий, где мои 17 лет, Высоцкий? Благодарна очень, вы не представляете, но напомню вам, я статистик по образованию, — Илона была явно польщена открывающимися перед ней возможностями. Но она при всей своей наивности была также женщиной рациональной, разумной и достаточно осторожной, всего было в ней сполна, она хорошо соображала, — и по профессии я — цветочница, а по призванию — сестра милосердия.
Фройнд опытнейший искуситель с большой энергией соблазнителя, возбудился от ее слов еще больше. «У вас бесспорно есть литературные способности, Илона, вы просто обязаны написать докторат, поверьте мне, — горячился Зеэв Фройнд, но верить ему было нельзя ни в коем случае. Поверить ему особенно женщине было просто опасно для душевного, да и физического здоровья наивной простушке. Цветочница, возможно, и хотела бы ему поверить, будучи авантюристкой от рождения, но к Фройнду ее не тянуло, он ей просто не нравился. Таких дам, которым этот человек нравился и очень, было много, но цветочнице он не нравился, не подошел. Бывает и на старуху проруха, в смысле на Зеэва Фройнда проруха.
— В конце концов, мы можем поехать с вами в Аргентину на чемпионат мира по футболу в июне. Чудное место, страна мяса, футбола, танго, а? Уж не Бразилия, это точно, Илона!? — Фройнд был не из тех, кто легко сдается.
— Мой муж, между прочим, дорогой Зеэв, камээс по боксу, — улыбнулась цветочница, — знаете, что это такое?
— Ему сколько лет и в каком он весе? — вдруг встрепенулся Софер, оторвавшись от обозрения и запаха наваленных в магазине огромных охапок цветов. Он был настоящим тренером, бокс был важнейшей частью его жизни, и он верил, что может найти парня для олимпийской сборной чуть ли не на улице. Где еще он мог здесь искать боксеров? Илона, всем сердцем обожавшая масштаб в бизнесе, продолжала складывать два букета цветов для жены и дочери Софера, у них был сегодня у обеих день рождения в один день, почти в один час, 5 лет и 37 лет, 6 часов 36 минут и 7 часов 8 минут.
— Нет-нет, что вы, Матвей Ильич, он оставил бокс несколько лет назад, резко поправился с тех пор, смягчился, хотя ударить еще, ха-ха, может сильно, давно никого не бил, но признается, что скучает по этому делу — задумчиво улыбнулась цветочница своим потайным мыслям. Заодно Илона быстрыми движениями прибавляла самые свежие и разные цветы к роскошному букету, который она, оценивающе поглядывая на него со стороны, собирала в глубокой корзине. В букете уже вольно находились астры, хризантемы, стебли лизианиуса и брунии… Трава, кора, ветки довершали огромный букет. «Большой заказ, с утра вожусь, надо уже отсылать, скоро придет машина, а у меня конь не валялся», — объяснила Илона, заметив любопытный взгляд Фройнда, которому было интересно буквально все, любая деталь, любой новый предмет одежды у соседского 5-летнего ребенка, новые сережки у продавщицы мороженого, рецепт бульона соседки и так далее. Безумец, однако, — уже говорили об этом.
Фройнд рассматривал желтенькую бумажку с адресом, прикрепленную к рабочему столу цветочницы, липкой прозрачной лентой. Весь беспорядок в бизнесе этой нервной ловко устроенной женщины был строго организован. Она была по первому университетскому образованию статистиком, уже говорили об этом, нет?
— Адресат вашего букета впечатляющий, улица Рамбам, частный дом, доктор экономики… ничего себе, элита… далеко пойдете Илона Сауловна, очень далеко, — Фройнд был явно обескуражен. «Да, и не надо иронизировать, Зеэв, все так, я своего добьюсь», сказала Илона неожиданно твердо. Софер посмотрел на нее сбоку изучающе, как смотрел прежде на неизвестных противников в ринге. «Я левша, правой рукой владею хуже, чем левой. Сейчас добиваюсь того, чтобы правая рука работала как левая, и добьюсь этого», женщина эта была убеждена, что добьется своей цели, если захочет. Ей можно было поверить. Ей третьего дня отказали в кредите, и она в глубине души была расстроена и грустна, хотя вида не показывала. Выйдя из дверей банка она в сердцах подумала, «как я понимаю людей, грабящих в детских масках этих кровососов, с удовольствием бы сама их немедленно грабанула и расстреляла, только где взять автомат?». Она чувствовала, что в гневе могла совершить что-либо подобное со стрельбой, ранениями, кровью и трупами этих фальшивых и любезных теток и мужиков, мысль эта ей очень нравилась. Ей было весело от картинок расстрела истекающих кровью кассирш в мини-юбках и орущих от смертельного ужаса наглых менеджеров в костюмах. Но гнев проходил, она успокаивалась и смягчалась, съедала пирожок с мясом, запивала его холодным чаем, смотрела в окно, но ограбление банка жило в Илоне на постоянной основе где-то в подкорке мозга.
Дождь все не прекращался. Кажется, он только набирал и набирал силу. Одна из старушек хозяек сказала своей сестре, протиравшей пустой столик, «по радио объявили, что буря будет продолжаться до вечера в воскресенье». «Ты сама слышала, Юдит?». По радио передавали рок-енд-ролл Чака Берри, очень худого и очень высокого негра, в те годы еще произносили это слово вслух, еще было можно говорить так и на это не подавали в суд и не обижались. Этот гениальный Чак из Сент-Луиса в молодости удачно сочетавший музыку и вооруженный грабеж, тянувший срок в тюрьме, создал свое направление рок музыки. Он исполнял свои песни, намного опережая время. Как раз по радио сейчас крутили его незабвенный «Джонни Би Гуд». «Помнишь, Юдит?», спросила старушка за стойкой свою сестренку того же примерно возраста. «Как не помнить, ах, как не помнить, Агнешка», и та сестра, что с тряпкой исполнила, вполне уверенно, несколько па из этого никогда не стареющего хита. Шура поаплодировал ей, старушка зарделась и быстро ушла в подсобку умыться и успокоиться. Этих дам, тогда еще 12-ти и 13-ти летних девочек, как многих других (тысяч) иудеев, когда-то в 1944 году спас швед Рауль Валенберг в Будапеште. Праведник.
В кафе был занят еще один столик. По диагонали от Шуры и Оры через пустой стол сидел мужчина под 50, в кожаной куртке, с золотой цепочкой на груди, с добродушным полным малоподвижным лицом и спрятанными глубоко внутри лица суровыми глазами. Это несоответствие сразу заметил Шура, вспомнив ребят в полупальто и кепках-лондонках с улицы Шкапина, которых торопливо обходили стороной люди из других мест города над вольной Невой, случайно забредшие сюда. Мужчину в кафе сестер Юдит и Агнешки звали Исидор, он был авторитетным человеком, подходил внешне по всем статьям для этого.
Илона в пластиковых тапочках на босу ногу, мгновенно промокнув на улице Шлом Цион до изнанки, торопливо и удачно перебежала под ревущим дождем дорогу, оставив лавку, «я на пять минут, ладно, боюсь не успеть», на Софера и Фройнда.
Она зашла внутрь кафе, тренькнув колокольчиком на двери, пошаркав ногами о тряпку на полу, вместе с ней бочком внедрилась в помещение рыжего колера кошка с мокрой шерстью. Кошка дошла до Исидора, который ловко загреб ее с пола рукой и водрузил себе на колени. Илона рассеянно поздоровалась со всеми и с Исидором тоже, глянула на Ору, недовольно поджала спелые губы, потом отвернулась и не дожидаясь ни от кого ответа, прошла к стойке, где Юдит уже наливала ей в чашку черного кофе. «Так да, как всегда безо всего?», спросила Юдит гостью, которая была возбуждена до нельзя. «Спасибо. Мне нужно 12 ваших пирожных с кремом, вишневым ликером и коньяком, очень срочно, сейчас нужно будет отослать с шофером. Очень тороплюсь, дорогая Юдит», — Илона была взволнована, уже говорили об этом выше, нет? Да, говорили.
Исидор в своей батистовой кремовой сорочке с расстегнутым воротом, обнажавшим мощные ключицы, неуклонно кормил кошку своим пирожным с белоснежной шапкой крема. Кошка не отказывалась от крема, но он держал ее излишне жестко. Животное давилось, жадно ело, одновременно пыталось вырваться, не испытывая счастья и обреченно оглядываясь. Но куда коту, пусть боевому уличному против Исидора?!
Юдит укладывала пирожные в нарядную картонку, отделяя их друг от друга, чтобы не помялись и не испортили великолепный натюрморт, достойный кисти известного мастера. Сестра милосердия по призванию Илона, отпивала кофе, не оглядываясь вокруг себя. В ней происходили неизвестные науке физиологические процессы. Она стала спокойнее, увидев, что все идет по задуманному ею плану и что она все успевает. Исидор же освободил повеселевшего кота, который уже все съел, облизался и быстренько сбежал, скрывшись за вешалкой возле стойки от греха подальше. Чак Бэрри продолжал наяривать свои ритмы, притопывая в такт дорогими башмаками, Илона выделывала под музыку молодые танцевальные па своим ловким сильным телом бывшей гимнастки. Исидор легко поднялся, положил под блюдце ассигнацию и кивнув всем присутствующим разом, надел новую темно-синюю шляпу с изогнутыми полями, надвинув ее на глаза, не горбясь и не боясь дождя, вообще ничего не боясь, вышел из кафе, не глядя по сторонам, прямо к аккуратно подъехавшей ко входу машине. Он был похож на молодого Майкла Корлеоне из знаменитого в то время кинофильма Крестный отец. Майкл, вернувшийся с германского фронта сдержанный герой войны, человек с известной сицилианской генетикой, только что застрелил в итальянском ресторане продажного комиссара полиции и главу враждебного семейного клана. Он сбросил на пол наган с обтянутой изолентой ручкой (без отпечатков, без них) и быстро вышел в темную нью-йоркскую ночь под драматическую музыку гениального Нино Рота.
У Исидора, негласного хозяина города, не было личного автомобиля, он жил в небольшом доме с женой и двумя малолетними детьми, аккуратно платил коммунальные услуги и так далее. Забор вокруг дома и садика при нем был из непроходимых суровых двух-трехметровых кустов, которые по весне цвели замечательными бело-красно-синими цветами. Калитка в середине этого чудесного забора между двумя каменными столбами была на щеколде. Раз в год приходил человек из муниципалитета с метровыми механическими ножницами и подстригал разросшиеся ветки кустарника в одну идеальную линию. Жена Исидора выносила ему ледяную воду в бутылке, тарелку с жареными сирийскими кубе совершенной формы, помидоры и перцы. Человек из муниципалитета, приложив руку к животу, другой рукой аккуратно брал кубе двумя пальцами, немного откусывал, затем заедал все перцем и запивал все водой. Деньги он не брал у жены Исидора, отказываясь от них всеми силами. Переубедить его было невозможно. Звали этого человека с механической шумной пилой, работника столичного муниципалитета Муса Исауия.
Исидор никуда не лез, никому не навязывался, очень хотел, и у него это получалось до поры до времени, быть рядовым незаметным человеком. Но очень многие люди пытались угодить этому немногословному медлительному мужчине, сделать для него что-нибудь, помочь и прочее. Он не увлекался приготовлением блюд, не лез на кухню, где властвовала его малоразговорчивая, как и ее муж, жена. Он любил что-либо мастерить в садике у дома, думать свою думу Исидора, в которую он не посвящал никого. Желающих узнать что и как в думе Исидора было много, особенно офицеров полиции на Русской площади, но все узнавали о его планах потом после их осуществления.
Он мало с кем общался, Исидор этот, авторитет его был значителен. Изредка его задерживали полицейские и даже судили в суде, жена навещала его с детьми в тюрьме. Все у нее было в порядке, недостатка ни в чем не было, только отсутствие Исидора напрягало.
Илона была с ним знакома, откуда и как, неизвестно. Но если учесть ее московскую открытость и доброжелательность, то можно было себе представить, что и как, хотя точной информации об их знакомстве нет и быть не может. Да и зачем вам знать, живете безо всего этого и живите дальше в незнании.
У Илоны этой складной уверенной дамы с детских лет был торжествующий комплекс бедности. Еще с тех, как она жила после войны с родителями и братом в двухэтажном бараке на 18 семей в Тушино. Они считались зажиточными, потому что отец не пил и приносил детям еду и боты, что было важно — вокруг барака была метровой глубины грязь. Их не обижали, отец во время войны служил комроты в штурмовой бригаде, не заискивал, не кричал, не угрожал, вечерами учился. Его пропускали в дверях пьяные мужчины из соседних комнат, чем он не пользовался никогда, поддерживая за плечи падающих, блюющих у крыльца соседей, разнимая их драки и улаживавшего их конфликты своим авторитетом. «Даром, что Веня этот Абрамыч и Португаль какой-то, наговаривает на себя, но все равно человек», бормотали на 9 мая нарядные с утра парни. Это 49 год, хозяин жив, здоров и крутит ус на Ближней даче в Кунцево, обдумывая планы мира, социализма и всемирной победы коммунизма над подлыми англичанами. Так или иначе, у Илоны Вениаминовны не было поэтому ни перед кем страха, отец, с сиреневыми спокойными глазами, с волосами на пробор, как у артиста Бернеса и руками, как у штангиста Григория Новака, был ее веской защитой, опорой ее оптимизма и взгляда на жизнь в розовых очках комсомолки. Но с малых лет в ней крутилась эта мысль, принести домой папе и маме денег столько, чтобы на все им и ей самой хватило. Она, совсем ребенком, выносила в мечтах своих пачки денег из кассы гастронома на углу в авоське, которую прятала в керзовую хозяйственную сумку матери от посторонних. Никто ее этому не учил, ни дома, ни в школе, ни в секции гимнастики, ни на заседании райкома комсомола. Она не была жадной, мечтала транжирить эти пачки из гастронома направо и налево, на мороженое, на шелковые чулки, на помаду, на такси, на золотое колечко с изумрудом. Она всегда любила изумруд. И чтобы была сберкнижка на предъявителя на пару тысяч, чтобы уж совсем ни о чем не думать и не волноваться. В Иерусалиме она познакомилась с Исидором и все тут у них сошлось как на разрезанной на сотни кусочков картине и собранной детьми обратно.
Специально с Исидором в кафе цветочница не здоровалась, московскую нежную руку для поцелуя не протягивала, даже взгляда не задерживала, она была приучена к подпольной жизни и деятельности на московской родине. Да и какая может быть подпольная жизнь у сестры милосердия и цветочницы одновременно, не говоря о дипломированной специалистке в области статистики из самого МГУ, какой взаимный интерес может связать ее и стареющего иерусалимского гангстера, рожденного в городе Эрбиль в семье лахлуха, степенного человека, начинавшего грузчиком лет 30 назад все на том же столичном рынке, что, скажите? Но, вообще, не зарекайтесь и меньше сомневайтесь, потому что все может быть в жизни, а в Иерусалиме особенно. Это известно всем.
— Я видела, как она на тебя зыркала, эта оторва, отравлю, суку, — прошептала, глядя перед собой застывшими от ненависти глазами, Ора, — отравлю. А декольте ее метровое, ты увидел, конечно, да, кто бы сомневался, отравлю, завтра же.
Почему она взъелась на эту добродетельную, открытую новой действительности женщину объяснить было сложно. Болезненную реакцию женщин на предполагаемых соперниц объяснить логически сложно, почти невозможно. Но Ора, хирургическая сестра со стажем, помогавшая раненым солдатам в сложнейших ситуациях, будучи сама красавицей ярких форм, понимала в любовных победах и поражениях многое, почти все. В вопросах ревности она переставала владеть собой и была готова к необратимым поступкам. Шура этого всего не понимал до конца.
Он видел когда-то в Ленинграде зимой в своем дворе драку молодых женщин недалеко от входа в ЖЭК. Две солидного вида дамы, поссорились из-за симпатий дяди Клеца, высокорослого отставника в шинели. Они драли друг другу волосы, царапались, кусались, ругались страшными словами, пыхтели и пытались бить соперницу ногами в ботиках, которые назывались румынками. Женщин с большим трудом разняли и развели по углам. Здесь в Иерусалиме этого, хе-хе, произойти, по мнению Шуры, не могло. Его полное право так думать, свободная страна, свободный город, но есть, как говорится, нюанс.
При всем неподдельном интересе к личности Илоны, понять всю сложность и объяснить причины некоторых ее поступков было невозможно. Демоны, жившие в ней, изредка торжествовали, празднуя дорогостоящие победы. Нельзя сказать, чтобы демоны ей очень мешали. Что случилось? Мое личное дело, кого ценить, кого любить! Этих ее личных демонов было у Илоны несколько. Она с ними, с демонами, не сражалась, не противостояла им. На уровне интуитивном она искала опасность, боялась ее, стремилась к ней. Она пыталась ублажать своих демонов, подкармливала, подсознательно считая их виртуозными созданиями. Самое интересное, что демоны были и в ее окружении, не только внутри ее головы или там, скажем, души. Нет, совсем нет.
Вот Илона, запыхавшаяся и промокшая до нитки после пробежки через улицу Шлом Цион, вернулась с пирожными, надежно укутанными в двойной нейлоновый пакет, в свой родной, переполненный запахами свежих цветов магазин. Увиденное внутри его удивило ее и даже напугало. Фройнд молча и неподвижно стоял возле овального зеркала, прислонившись высоким своим лбом к побеленной стене, держа руки возле своего лица. Софер стоял подле него и держал его за плечи. Все это под песни Чак Бери, часовая программа, посвященная ему на волне «Гимель» (номер 3) Государственного радио заканчивалась вскорости через несколько минут.
— Что!? Что происходит, Матвей Ильич!? — воскликнула она в ужасе с порога под сопровождение бесконечного столичного дождя и громкое несравненное ни с чем исполнение Чака Берри. Помните его, господа, еще? Конечно, помним, — звучат веселые голоса, — что за вопрос.
Софер показал рукой, что стоит ей говорить тише. «У вас есть чистое полотенце, Илона? Намочите его и дайте мне», попросил он. Илона ринулась в подсобку, уронила ведро, схватила стираную вафельную тряпку из стопки, намочила ее под краном и, как будто, все разом поняв и разобравшись, осторожно приложила ее, не встряхивая, как есть, с водой, к лицу Фройнда. Илона, ведь сестра милосердия по призванию и жизненной позиции, уже говорили об этом, нет?
Она немедленно вспомнила, эта сострадающая всем сердцем и бесконечно обожающая жизнь Илона, как в Москве у нее была много лет чудесная собака Кунгур, умная, смешная, игривая и верная. Однажды днем Илона вернулась рано с занятий и застала Кунгура, неподвижно и молча стоявшей, упершись лбом в стену. Она олицетворяла собой беду или точнее, несоответствие жизни Кунгура с жизнью. Через день Кунгур умер у ветеринара на клеенчатом столе от инсульта. «Собаки все чувствуют про жизнь и смерть заранее», — объяснил Илоне этот крепкий серьезный парень, который сочувствовал всем своим больным зверям. «Денег не надо».
Приехала машина за цветами и пирожными, заказанная и оплаченная загодя. Кем? Илона засуетилась, ей было все разом сложно охватить, но она все-таки справилась, и все необходимые предметы, как-то цветы, корзину, коробку пирожных, передала шоферу, который был укутан от непогоды до самых глаз. Она написала почти разборчиво адрес на желтеньком листке, который вручила посыльному. Машина быстро и шумно уехала. «Денег не надо», мрачно бросил шофер-посыльный Илоне, которая пыталась вручить ему ассигнацию.
Илона вздохнула, сжала себе виски и ринулась вызывать «Скорую помощь» бедному Фройнду, которого Софер осторожно усаживал на стул, крепко держа за плечи. «Скорая» примчалась на удивление быстро, почти мгновенно. Венгерские сестры из кафе напротив смотрели на все в окна. Юдит спросила знаками «нужна ли помощь». Илона показала, что спасибо, справляемся пока, не надо ничего. «Состояние тяжелое, ничего не могу вам сказать конкретно, везем больного в Хадассу, дайте мне документы его», — сказал озабоченно очкастый медбрат, похожий на графический портрет сефардского путешественника 12 века Беньямина Метуделу. Софер передал ему синий паспорт репатрианта в советской обложке из кожзаменителя и карточку университетского преподавателя. Фройнд действительно преподавал литературу начала 20 века в Еврейском университете. «Начало 20-го века это, знаете ли, такое созвездие имен, такая россыпь великих русских талантов, милочка, что голова кружится», вспомнила Илона его восторженные слова. «Так можно и сердце надорвать», подумала она о сегодняшнем утре в целом, и о Зеэве Фройнде, в частности. «Уже», сказал ей на ухо кто-то неизвестный за спиной.
Шура не одичал здесь, как предсказывали некоторые его уж совсем не дальновидные ленинградские знакомые. «Пустыня малолюдная, чужая психология, другой язык, будешь безуспешно приспосабливаться», — нашептывали ему в Ленинграде доброжелатели. Ты будешь жить в полном неведении, ничего не знать, не понимать, не разбираться, будешь молчать и стесняться себя.
Но все было не так, не совсем так. Шура Симхович оказался упрямым и достаточно самостоятельным человеком. Перефразируя популярную у местных политиков фразу, добавим, что «то, как видится действительность оттуда, на месте оказывается совсем другой формы и другого содержания». Шура с переездом и со временем стал терпимее, выдержаннее, научился хорошо слушать собеседника и не пытаться всегда быть правым. Зачем тебе быть правым?
Через несколько дней невероятной бури и непрерывного бурлящего водного потопа на улицах Иерусалима, ветер стих, земля подсохла, и как то вечером, когда все уже спали, после всех бурных последних событий в столице, Шура подсел к обеденному столу и вывел дешевой новой авторучкой в ученической тетради в клетку, купленной загодя, «Здравствуй, Лен! Вот собрался, наконец, тебе писать, дорогой. Все действительно оказалось сложно и не всегда понятно. Писать очень и очень трудно, действительно трудно, как я и думал всегда. Сейчас я в этом убеждаюсь, убедился уже».
Ему очень трудно стало писать по-русски. Просто разучился за это время. Он выводил квадраты и треугольники, которые при некотором усилии можно было принять за буквы русского алфавита. Вообще, получалось довольно красиво, если принимать страницу письма как некую графическую единицу, но, если уж говорить совсем честно, все это получалось несмотря на четкость линий и геометрическую красоту букв, почему-то довольно грустно.
Получилось нечто вроде исповеди на 6 страницах. Долгожданные слова. Много признаний и откровений, которые и приводить как-то неловко. Не читаем с малых дет чужих писем и записок, отучены, брезгуем, да, и мало ли почему. Расскажем только об одной, что кажется вполне легитимно, важной просьбе Шуры к ленинградскому другу. «Напиши, пожалуйста, дорогой, статью о ленинградской неофициальной прозе и поэзии. А то здесь у нас создается впечатление, что вся литература в Москве, я говорю про Израиль. Это неправильно и это не так. Мы знаем, что это не так, все должны это знать. Напиши про всех, постарайся никого не забыть. Как написал поэт Н.З., «в широких шляпах, в длинных пиджаках, с тетрадями своих стихотворений», здесь остановлюсь, дальше не хочу. В нашем прибежище от истории мы должны знать правду. У меня здесь работодатель, деловой и интеллигентный человек, просто из эпохи Возрождения мужчина, с большими связями, обещал заняться этой публикацией. Говорит, надо исправлять ситуацию. Так ты, пожалуйста, напиши. И, вообще, напиши, что и как. Очень жду. Твой Шура С».
Они в тот день, в дождливую пятницу, все-таки пошли в Старый город, прошли Армянский квартал и мимо полиции, мимо лавок с сувенирами, вульгарных пейзажей, вырезанных из оливкового дерева, покрытого лаком, мимо металлических подсвечников, мимо арабских мужских платков в черно-белую и красно-белую клетку, мимо непонятных статуэток добрались до Стены. Их поверхностно оглядели два пожилых солдата-резервиста и не проверив документы (чего там проверять, и так все видно невооруженным глазом с зарождающейся катарактой) пропустили на пустующую в этот час обычно переполненную площадь, крытую плоскими плитами замечательного мягкого камня, бежевого тона, нарезанного в пещере Цидкиягу, что находится здесь неподалеку. Зонт Шура отдал Оре и она пошла с ним на женскую половину возле Стены. Сам он, быстрым шагом добрался до мужской части и с плачем, который он не мог скрыть никак, Шура молился словами, появлявшимися откуда-то из глубин детской памяти. Он оказался подавлен и испуган, его и не было наяву перед этой чудовищной темной от дождя стеной, сложенной из невероятных камней давно и неизвестно как сложенных доверху. Потом страх и даже ужас ушли из него, ему полегчало и стало спокойнее на душе.
По дороге обратно в город они по счастливой случайности поймали такси на стоянке автобусов, с открытыми дверьми и работающими двигателями. «Дверью не хлопай, что же вы так?» — спросил водитель заботливо. «Так получилось, не суди нас», — отвечала Ора. «Я не сужу, я не судья, я шофер такси, ребята, меня звать Малки, я холост, быстро схожу от этого с ума, живу в Мусраре», — сказал он и съехав вниз к огибающей Старый город дороге, лихо отвез их домой к Оре по черным лужам, напоминавшим черной глубиной и неизвестностью болотистые бурые земли ранней осенью за Стрельной. Есть такой район в Ленинграде.
Над кроватью Оры висели две женские фотографии. «Это моя мама Сабина, видишь какая красивая, ей здесь 20 лет, а это ее умершая тетя, Фрида, она вышивала гобелены, дети, цветы, букеты, мать Фриду обожает, или надо говорить обожала, как ты думаешь, Ави?». Он не думал никак, потому что чего тут думать, Фрида и Фрида, вышивала гобелены и вышивала. Кровать была потрясающая, матрас твердый, свет торшера горел постоянно, Ора хотела его ничуть не меньше, чем он ее. Женщина Ора любила это делать при свете. Без света она тоже очень любила это делать, что было полным ее правом. До субботнего вечера они провели время лежа в кровати, хотя изредка перемещались и совершали любовный акт на полу, сидя на диване, проявляя чудеса изобретательности и природной гибкости.
В один из моментов близости Ора прошептала ему, хотя никого кроме них в комнате и во всей квартире тоже, не было: «Наверное, мы двойники с тобой, Авик». «Конечно, двойники, при всей нашей разности, ничего просто так не случается, я это знаю наверняка», — отозвался Шура. «И вообще, не думай ни о чем, люби только меня, так, как я тебя люблю», — приказным тоном сказала ему Ора. Она не была властной женщиной, но за свое частное любимое счастье умела постоять крепко. Илона должна была это если не понять, то почувствовать, будучи очень женщиной чуткой к чужим переживаниям. Конечно, она это все почувствовала. Мол, берегись девчонка, можно пострадать серьезно, Илона, потому что очень опасно. Как почувствовал это бедный боксер-неудачник на веранде в Одинцово, неловко озвучивший прозвище пронырливых воробьев в русском народе, что расстроило и напрягло великого русского гения.
Ходили разные слухи про него, про таких людей, про талантливых, в смысле, разное говорят. Кажется, первого тренера, который нашел на улице талантливого мальчика, и помог ему стать тем, кем он стал чуть повзрослев, то есть гениальным ни на кого непохожим бойцом, лучшим в поколении, звали Лев Маркович, но это всего лишь предположение. В сборной Союза был тренер с таким именем отчеством, ну, и что? Могло его и не быть, правда. Но есть ведь и просто законное чувство правды, справедливости, верно? «У каждого человека есть душа», как говорила незабвенная мама Шуры Мирра Соломоновна и в Ленинграде, и в Иерусалиме, где довольно часто возвращалась почему-то к этим словам.
За эти два чудесных бурных дня и две ночи конца второй недели февраля 1978 года, кроме интенсивной, требовательной, насыщенной и, что там говорить, изнурительной во всех смыслах любви Оры и ее мужчины, Авика, как она его называла, произошли в Иерусалиме важные события, так или иначе, связанные с нашими героями.
Во-первых, в ночь с пятницы на субботу, проломив стену в подвале главного банка, что возле Машбира, неизвестные проникли в комнату с частными сейфами, в которых граждане держали свои сбережения, фамильные ценности, наличную валюту, завещания и что только нет. Сейфы банк сдавал внаем за серьезные деньги, обязуясь охранять их содержимое в целости и сохранности. Сейфов, таких металлических прочных ящичков, вставленных в стену, было очень много. Грабители, которых, согласно радиосводкам, было трое внутри, а еще один сторожил снаружи, действовали как слаженный и умный коллектив. Один двумя движениями выдергивал ящики-сейфы из металлических полозьев в стене, другой просверливал замок мощной автономной дрелью, третий открывал крышку ящиков и складывал ценности в брезентовые баулы. Работали эти специалисты около двух часов, никто им не мешал. Сигнал тревоги был отключен злоумышленниками, дождь барабанил и лил не прекращаясь ни на минуту. По улице Кинг Джордж неслись к большому перекрестку на Яффо потоки воды, гудели сточные каналы, мигали желтым огнем полуживые светофоры. Четверо мужчин с сумками вылезли на площадь и побежали к пикапчику, который стоял у перехода на Профсоюзную. Мужчины загрузили туго набитые сумки, числом пять, в багажник, тесно расселись в салоне и тот, что был постарше, низким голосом сказал шоферу, «давай гони, Срох, и не торопись». Парень на заднем сиденье закурил, спрятал спичку в коробок, затянулся и гулко засмеялся в темноте, как конь. Шофер тронул машину и поехал по Кинг Джордж мимо здания Еврейского Агентства, мимо гостиницы «Ангелы», мимо парка и железнодорожной станции в сторону Талпиота. Заехав в переулок, шофер поставил машину в частный гараж, запер ворота на тяжело звякнувший каленым металлом засов и деловым тоном буднично сказал пассажирам, «все, приехали, выходим». Было четыре часа и семь минут утра субботы. Дождь продолжался как ни в чем не бывало.
Назавтра у Оры была с утра с 7 часов смена в больнице, и она начала заранее собираться, пытаясь ничего не забыть. «Что-то со мной не так», растерянно бормотала она, разыскивая тот или иной предмет одежды. До этого она принесла ему кружку кофе, от которой он глотнул после нее.
Женщина долго принимала душ, причесывалась, легко красила лицо, «на моей должности нельзя увлекаться тушью, помадой или пудрой, может помешать работе», объяснила она Шуре, который наблюдал за ней у зеркала, полуприкрытыми глазами расслаблено и с интересом глядя на ее действия. «Ты мешаешь мне сосредоточиться», пожаловалась Ора, которая уронила тюбик с помадой и пыталась нащупать его на полу рукой. «Мой взгляд окрашен и насыщен страстью, так можно сказать?». Шура совсем не был уверен в правильности своего иврита, своих выражений, которые он переводил с русского, руководствуясь интуицией, чувством и цветом языка и слов его.
Ора покачала головой, что да, так можно сказать. «Как ты думаешь, расстегнуть эту пуговицу или это будет слишком?» — она, собранная серьезная хирургическая сестра, покусывая красивые губы, задумчиво возилась с пуговичкой на блузке. «Я считаю ты обязана ее расстегнуть, это тебя украсит еще больше». «Не говори так, у меня от твоих слов кружится голова», — пожаловалась девушка, но пуговицу оставила расстегнутой. «А еще я хочу сказать так, я это выучил еще там на улице Шкапина в городе Ленинграде, твой пупок подобен круглой чаше, да не будет никогда он без вина, а чрево твое, как сноп пшеницы в обрамлении лилий…» Ора гибким змеиным движением повернулась к нему всем телом от изучения своего образа и с удивлением в голосе произнесла, «ты не перестаешь меня удивлять, русский, как называет вас один наш лучший врач, поклонник Марии и немного мой». Она нагнулась к нему и отважно поцеловала его в губы и десны своими раскрытыми прекрасными губами. Про такие женские поцелуи один Шурин знакомый когда-то прежде говорил Шуре трезвым голосом на третьем этаже улицы Шкапина, «просто некуда деться». И отпряла от него, «все, дорогой, я опаздываю уже». «А кого называет «русскими» больничный ухажер твой и Машин, а?», поинтересовался Шура, игравший в супермена по мере сил.
Она уже была, что называется, уже не здесь, а в своих палатах и операционных, с измученными и испуганными больными и властными, заряженными уверенностью хирургами, «ну, кого-кого, тебя, Эрлиха и других таких, как вы, которым девушки дают, и не ревнуй, это все пшек, не стоит это ничего, будешь уходить захлопни дверь, милый». Слово милый она сказала по-русски, с сокрушительными для слуха Шуры, сшибающими с ног ошибками. Она ушла, не оглянувшись, как бы забывая, как бы независимая, и даже развязная уличная лексика была ей к лицу. Судьба угодила ему с этой женщиной? Или нет? Ответа у Шуры не было на этот вопрос. И ни у кого тоже нет, не было ответа.
Он чувствовал себя счастливо и таинственно освобожденным от всего, что мешало ему, что нарушало гармонию его существования, что дало ему некоторую долгосрочную (?) надежду на будущее. Он очень быстро заснул, взглянув на подарок отца, часы «Победа», с крупными черными цифрами на белом циферблате. Без снов.
Как поется там в той детской еще ненаписанной песне, а? «Прекрасное далеко не будь ко мне жестоко, не будь ко мне жестоко, жестоко не будь». Что говорить тут, дополнительные слова здесь будут лишними, остается только надеяться.
На работу к Эрлиху Шура приехал вовремя. Дороги были пусты и чисты. Светило солнце, земля и асфальт просохли в Иерусалиме, как будто дождя, вообще, не было в этом городе никогда. Может быть и так, кстати, — никогда. Эрлих посмотрел на Шуру весело. «Похудел, осунулся, опустошен, счастлив», — резюмировал он в своей манере исследователя увиденное. Он показал взглядом на две внушительного вида пачки книг, «ждут тебя с самого утра. Этот лентяй посыльный, Эрлих сказал «хантариш», не стал ждать никого и оставил книги у входа на газетке, накрыл тоже газеткой и свалил, мыслитель, а вдруг дождь?! А!? Газетка, правда, моя, это меня примиряет». «Примиряет, ха-ха, да, конечно, примиряет». Эрлих несколько раз не к месту повторил слово примиряет, хотел что-то этим выразить, наверное, а может быть просто заклинило человека, что бывает даже с такими организованными и прагматичными людьми, далекими от странностей, как Йоав Эрлих.
— Думаю, что ты голоден как волк, закажу нам чего-либо съедобного у Сэлы, я договорился с ним об обеденных заказах нам, сейчас, — сказал Эрлих оживленно, — сейчас.
Через 15 минут к ним зашел в дверь со стороны Профсоюзной улицы с большой сумкой горячей еды, знакомый Шуре усатый персонаж, очень похожий на героя кинофильма «Мимино». Разница между ними была в том, что в фильме главным героем был летчик-грузин, а доставщик обеда от Сэлы был его повар-араб, по имени Абед, житель Старого города, которого Сэла, сидевший с внимательным лицом за кассой, называл для спокойствия и удобства посетителей Ашером.
Шура был знаком с Сэлой и ребятами его улицы. Дело в том, что в одну из пятниц Эрлих предложил забрать его и отвезти в Футбольный парк в долине у Кнесета. Там был неплохой газон и молодежь, и взрослые гоняли по всей территории в выходные и после работы семь на семь, иногда 9 на 9 на вылет. Проигравшие вылетали и их тут же меняли ожидавшие своей очереди. Амбициозный Эрлих хотел сколотить команду, которую выбить или, иначе говоря, переиграть было бы невозможно. Еще не появился большой говорливый нападающий Равив, хотя Йоав и так бы его не взял, слишком у него был не футбольный внешний вид и доверить ему в игре мяч было бы решением авантюрным.
В общем, команда Эрлиха сыграла против команды Сэлы. Не доиграли до финала, потому что Шура накрутил этого Сэлу в обе стороны и тот обидно уселся на траву. Шура его не касался, просто показал в одну сторону, а сам ушел с мячом в другую. Сэла очень обиделся на все это, вскочил и полез с кулаками на большого русского умника. Потолкались они вволю пока их не разняли. Сначала Сэла сказал фразу, насыщенную ругательствами на нескольких языках, но можно было догадаться, смысл монолога этого мужчины был очевиден. «Ты что, меня не боишься? — удивленно спросил Шуру Сэла, крупный и сильный, но неловкий женатый мужчина 30 лет. Шура не все понял из сказанного, но сказал ему, «не лезь ко мне, мужик». Сэла начал успокаиваться, такое у него было свойство характера, и они больше не ссорились.
Прекрасно они с Эрлихом поели, стуча ложками, ножами, вилками. Аппетит у обоих был волчий. Еда была сытная, стандартная, очень вкусная. Иерусалимское меню, божественный фасолевый суп, политый оливковым маслом хумус с мясом, свежайшая пита, маринованный перец «шипка», зеленый столичный схук из молотого перца… Что надо еще человеку? Они смолотили все слишком быстро, в полной тишине. Шура просто звенел от голода, а Эрлих, несмотря на жилистую фигуру с торчащими ключицами и худыми, почему-то пугающими окружающих безжалостными мускулистыми руками, хотел есть всегда и в любое время дня, расход энергии у него был огромный.
«Никто ничего не знает, Маша молчит, она не сплетница, держит тайну, она сильная, я ее иногда побаиваюсь. Честно», поделился Эрлих с Шурой. Кто что должен знать, этого Шура не понял, и почему тайна? Она что, Ора, с кем-то еще помимо меня? Все может быть. Много тайн, они меня не занимают, он настойчиво убеждал себя и почти убедил. А Эрлих-то записной сплетник, а так и не скажешь, солидный, честь… Потом Шура, урча от довольства, помыл тарелки и остальные предметы в раковине. «Надо будет отнести позже обратно», — заметил Эрлих. Он заплатил Абеду-Ашеру, опередив Шуру, не спрашивая сколько, передал сотню, показав рукой, что без сдачи. Он все знал и так, что и как, без вопросов и ответов. «Скажи Сэле спасибо от меня большое», попросил Эрлих Аабеда. Тот кивнул, что скажет. Погода изменилась в городе, солнце светило весело и красиво в Иерусалиме.
(продолжение следует)
