Список предъявленных Ауэрбаху обвинений был довольно длинным. Прокурор обвинял его в целом ряде преступлений: растрата, утаивание денег, вымогательство, незаконный сбор денег. В списке преступлений было и незаконное присвоение Ауэрбахом докторской степени. Вместе в Ауэрбахом на скамье подсудимых сидел главный раввин Баварии Аарон Оренштайн, подозреваемый в манипуляциях с репарационными документами.
Ганс-Петер Фёрдинг, Хайнц Ферфюрт
КАК ЕВРЕИ В ГЕРМАНИЮ БЕЖАЛИ
Забытая глава послевоенной истории
Перевод с немецкого Киры Немировской
(продолжение. Начало в № 5-6/2025 и сл.)
Верховная комиссия союзников принуждала правительство Боннской республики поторопиться с законодательным урегулированием равенства между этническими немцами из других европейских стран и беженцами-иностранцами, так как комитет «лиц без гражданства», в особенности беженцы из стран Балтии, потребовали полного равенства в правах с этническими немцами. По другим позициям также было необходимо законодательное урегулирование, потому что отношения между коренным населением и еврейскими «лицами без гражданства» оставляли желать лучшего. Конечно, определённую роль в этом сыграли нацистские стереотипы, однако поведение «лиц без гражданства» также немало способствовало этому.
Определённую негативную роль играла и полиция. Стражи порядка настойчиво требовали полного контроля над лагерями «лиц без гражданства». Ещё и сегодня вызывают сомнение причины, которыми они при этом руководствовались.
С самого начала полицейские ведомства требовали полного надзора за всеми областями жизнедеятельности лагерей. При попустительстве американских служб стали возникать так называемые серые зоны, в которых надзор производился лишь формально. Однако когда во время большой облавы, произошедшей 29 марта 1949 года, в которой принимали участие 200 служащих полицейского ведомства, 34-летний Шмуль Данцигер, переживший Холокост, получил пулю и погиб, обнаружилась антисемитская направленность отдельных блюстителей порядка и их неспособность управлять ситуацией. Местные полицейские вместе с подоспевшей к ним на помощь оперативной группой, прибывшей на место происшествия с овчарками и машинами, снабжёнными громкоговорителями, желали, по всей вероятности, найти и конфисковать краденое и предметы нелегальной торговли на чёрном рынке. Жителям было приказано покинуть квартиры для того, чтобы полицейские смогли произвести там обыск. Однако люди оказали полицейским яростное сопротивление, закрыв доступ к своим жилищам. Последовавшую схватку легко представить. Командир отряда полицейских дал приказ — произвести предупредительные выстрелы. Через короткое время застреленный Данцигер уже лежал на мостовой. Этот случай имел особо трагическую окраску: за день до этого Данцигер приехал во Франкфурт из Франции — он разыскал в этом городе жену и двух детей. На следующий день после гибели Данцигера полицейское ведомство обнародовало своё сообщение, в котором не слышалось ни сочувствия к погибшему, ни к его семье:
«Жители Франкфурта не понимают, как это маленькое сообщество имеет наглость протестовать против совершенно обоснованного, санкционированного военными властями распоряжения пресекать сопротивление и беспорядки».
После этого случая американский главнокомандующий генерал Джозеф Макнерли издал строгий приказ, запрещающий самовольное появление немецкой полиции в лагерях для «лиц без гражданства». Впредь немецкая полиция должна появляться в лагерях только в сопровождении американских военных, в соотношении один к одному и без оружия. Контроль вне территории лагеря остаётся без изменений. Создаётся впечатление, что местные контрольные службы при проверке «нежелательных иностранных лиц» — так называют приехавших из восточной Европы людей — могут применять к ним самые строгие меры. Тем не менее в первые послевоенные годы происходит ожесточённая, упорная борьба немецкой полиции за право самовольно появляться в лагерях «лиц без гражданства». Историк Вольфганг Якобмайер так комментирует этот затянувшийся конфликт:
«Область действия немецкой полиции была, пожалуй, слишком строго ограничена. По желанию «лиц без гражданства» это ограничение распространялось на многое».
Отношение немецкой полиции к «лицам без гражданства» способствовало всеобщему предубеждению по отношению к этим людям. Тем более что германское правительство недвусмысленно давало «лицам без гражданства» понять, как оно к ним относится. Макклой полагал, что это станет известно всему миру.
Когда Аденауэр и его кабинет после совещаний и переговоров с высшей комиссией союзников 18 октября 1950 года представил для первого чтения в парламенте законопроект «О правовом статусе в ФРГ лишённых родины иностранцев», тон членов парламента изменился. Министр по делам изгнанных за пределы родины Ганс Лукашек подчеркнул, что закон должен дать новым членам германского общества «возможность влиться в это общество, стать полноправными членами этого общества». Иностранцы (их численность Лукашек измерял от 80 до 100 тысяч человек) должны быть уравнены в гражданских и других правах, необходимых для существования этих людей. Аденауэр высказал надежду, что новые жители Германии будут стараться освоиться в новой для них стране. Он оценил закон об иностранцах не только как «обязательство для нас», но и как «первый шаг на пути к единой германской общности». Тем не менее обращает на себя внимание, что Лукашек, будучи последним премьер-министром прусской провинции Верхняя Силезия, лишённый в 1933 году своего поста нацистами, а позднее примкнувший к группе сопротивления Kreisauer Kreise, пытался в этом законе отказаться от признания вины Германии по отношению к «лицам без гражданства». О положении и судьбе этих людей в новом законе нет ни малейшего упоминания, не встречается даже слово «еврей».
Похожее происходит 28 февраля 1951 года при третьем чтении и утверждении закона в бундестаге. Депутат от социал-демократов Герман Бриль, который излагает компетентной комиссии содержание закона, упоминает о насильственной депортации в Германию девяти миллионов иностранцев для принудительных работ и рассматривает это действие национал-социалистов как «попытку восстановления рабства». Немцы очень пострадали от этой депортации. Бриль говорит о «более чем полумиллионе насильственно увезённых и угнанных людей»: «Думаю, что не смогу даже представить, что означало это для социальной жизни, безопасности и правосознания немецкого народа». Представляющий в парламенте социально-демократическую партию Бриль видит в принятии закона «действие, с помощью которого мир может убедиться в коренном изменении сознания немецкого народа после 1945 года». Но одновременно он расценивает жизнь в Германии лишённых родины иностранцев «как единственное решение большой проблемы беженцев».
Аргументы, приведённые Брилем, поражают — ведь он сам пострадал от нацистского террора! До 1933 года он был активным членом ландтага Тюрингии, а с приходом Гитлера к власти перешёл к активному сопротивлению, вследствие чего был приговорён к 12 годам каторжной тюрьмы и впоследствии переведён в бухенвальдский концлагерь, однако в своём выступлении в 1951 году в бундестаге не коснулся конфликта коренного населения страны и «лиц без гражданства». В выступлении Бриля, как и в речи Лукашека, слова «еврей» не было.
Дебаты по новому закону, на которые вначале было отведено 40 минут, в боннском парламенте не состоялись ввиду малого числа участников. Лишь в единственном выступлении гессенского депутата, члена компартии Германии Оскара Мюллера прозвучало возражение против принятия закона. Мюллер потребовал, чтобы «так называемые «лица без гражданства» как можно быстрее покинули Германию». В противном случае при формировании западногерманской армии основной контингент в ней будут составлять «лица без гражданства». Разумеется, Мюллер имел ввиду антикоммунистически настроенных беженцев из восточной Европы, и прежде всего беженцев из балтийских стран. Закон был принят с перевесом всего в два голоса и 25 апреля 1951 года вступил в силу. Правда, после голосования осталось тяжёлое впечатление пренебрежения, с которым первый свободно избранный парламент говорил о постыдном наследии национал-социализма — расовой теории. Конрад Аденауэр обобщил это словами: «То, что прошло, должно уйти в прошлое».
При этом новый закон содержал значительные уступки «лицам без гражданства», уравнивая их в правах с коренным населением Германии. Это касалось наследования собственности, выбора места жительства и свободы передвижения по территории ФРГ, объединения в союзы, поступления в школы и университеты, признания дипломов, свободного выбора профессии, социального страхования, права на социальное пособие. При присвоении гражданства следовало обращать особое внимание на трагическую судьбу жертв гитлеровского режима и учитывать экономическое положение таких людей при взимании налогов. Выселять «лиц без гражданства» разрешалось только при серьёзных нарушениях, угрожающих безопасности страны и её населения. При этом таких людей запрещалось выселять в государство, представляющее угрозу для их жизни и свободы из-за национальности, происхождения, религиозных или политических взглядов.
Правда, в полном уравнивании, которого требовали «лица без гражданства», по сравнению с этническими немцами, изгнанными из бывших стран их проживания, были ограничения. Но это больше затрагивало финансовые интересы «лиц без гражданства», этническим же немцам компенсацию полагалось выплачивать немедленно. Серьёзное возражение вызывало наименование «лиц без гражданства» «лишёнными родины иностранцами».
Как отмечает Вольфганг Якобмайер, это наименование отодвигало в сторону взаимосвязь осознания вины немцев за прошлое с «лицами без гражданства» и придавало ему другое качество. Наглядным подтверждением этому служило произведённое с некоторой брезгливостью обсуждение закона в бундестаге.
Вскоре на это наслоилось дело Филиппа Ауэрбаха, потрясшее и немецких, и восточноевропейских евреев в общинах и лагерях. Назначенный земельным правительством Баварии государственный комиссар по вопросам преследовавшихся по политическим, религиозным и расовым мотивам был, безусловно, одной из самых противоречивых фигур, появившихся в послевоенный период. Мнение об Ауэрбахе и сегодня вызывает разногласия. Этого человека одновременно называют трагической личностью и бесцеремонным евреем с непомерным тщеславием, скрытным и в то же время во всё вмешивающимся, некоронованным королём Баварии в области репараций, воинствующим защитником евреев в послевоенные годы.
Так что же делал этот человек? Такое не совершал ещё ни один еврей. Филипп Ауэрбах прожил полную приключений жизнь. Родился он в 1906 году в семье торговца химикатами. Начинал Ауэрбах, как многие его ровесники: школа по изучению талмуда и торы, обучение торговому делу на предприятии отца, обучение профессии продавца аптекарских и парфюмерных товаров. Затем работа на семейном предприятии, обанкротившимся в 1931 году во время мирового экономического кризиса. В это же время Ауэрбах вступает в союз демократов «Schwarz-Rot-Gold» («Чёрное-Красное-Золотое») — ведущее политическое объединение времён Веймарской республики, произносит пламенные речи в защиту демократии и против национал-социализма. В 1934 году после прихода к власти нацистов Ауэрбаху вместе с женой и дочерью удалось бежать в Бельгию. В Бельгии он создаёт успешное химическое предприятие, на котором трудились две тысячи человек. В 1940 году после нападения Германии на Бельгию Ауэрбах был выслан во Францию, где сменил несколько лагерей. В 1942 году он был передан гестапо и сначала помещён в тюрьму на Александерплац в Берлине, а в 1944 году отправлен в Освенцим. В январе 1945 года Ауэбаха перевели в концлагерь Гросрозен, а оттуда — в Бухенвальд, где он был освобождён американцами.
После войны началось стремительное восхождение Ауэбаха по карьерной лестнице. В сентябре 1945 года благодаря контактам с английскими оккупационными властями он получил в дюссельдорфском окружном управлении должность старшего чиновника в отделе социального обеспечения преследовавшихся по политическим, религиозным и расовым мотивам. Но главной своей задачей Ауэрбах считал сбор сведений о деятельности служащих управления, в том числе и своего начальника Роберта Лере, бывшего обербургомистра Дюссельдорфа, а впоследствии министра внутренних дел ФРГ, в период нацизма. Действия Ауэрбаха начали вызывать раздражение. За ним закрепилось прозвище «политический комиссар», что повлекло за собой сильное неудовольствие и английских оккупационных властей, и немецкой администрации. Однако Ауэрбах, по-видимому, уже не мог остановиться, поэтому через четыре месяца потерял свою должность. Он активно занялся организацией новых еврейских общин и стал первым председателем рейнско-вестфальского еврейского объединения. Одновременно он вступил в социал-демократическую партию Германии.
В октябре 1946 года Ауэрбах был приглашён тогдашним премьер-министром Вильгельмом Хёгнером в Мюнхен на должность «государственного министра по делам жертв фашизма» (так вначале называлась эта должность). На новой службе Ауэбах занимался социальными проблемами и материальным обеспечением переживших Холокост евреев, содействием в вопросах денацификации, борьбой с антисемитизмом, поддержкой «лиц без гражданства» при выезде в Палетину. Ауэрбах придавал большое значение своему участию в качестве главного лица в решении вопросов по репарациям и финансированию жертв нацизма. Проблемы, которыми он занимался, зачастую были достаточно сложными, иногда у этого тщеславного человека нехватало компетенции, иногда он превышал свои полномочия. Жертвы нацистского режима часто не могли представить обоснованные доказательства своих прав на возмещение убытков.
«В таких случаях Ауэрбах брал на себя всю тяжесть этих непростых решений», — отмечает юрист и биограф Ауэрбаха Ханнес Людига. — «Земельное правительство Баварии поощряло его самостоятельность и мирилось с тем, что при решении вопросов о возмещении убытков допускались противозаконные действия».
Это продолжалось довольно долго, несмотря на то, что во многих отношениях Ауэрбах был неудобен некоторым чиновникам — у него было политическое алиби. Когда противники Ауэрбаха решили, что время пришло, они сбросили с себя маски, их напускная любезность исчезла. Правда, этому, сам того не желая, способствовал и Ауэрбах. Его жёсткие формулировки, его упрямство привели к увеличению круга его недоброжелателей. У Аэуэбаха появились враги и в немецких ведомствах, и в еврейских общинах, и в американских оккупационных органах власти. Через десять лет член Центрального комитета евреев английской оккупационной зоны Норберт Волльхайм вспоминал:
«Думаю, о мёртвом нужно сказать правду. Этот человек страдал манией величия. Выяснилось, что его учёная степень оказалась фальшивкой. Он всегда действовал по своему усмотрению, а согласиться с этим мы не могли».
«Лица без гражданства» считали Ауэбаха своим ангелом-хранителем, своим единственным защитником. Тем не менее он снискал репутацию надоедливого индивидуалиста, от которого хотели отделаться. В итоге это привело к конфликту, последствия которого послужили поводом для трагического конца этого человека.
А началось всё 10 марта 1951 года на автобане Бонн — Мюнхен. Полиция остановила чёрный лимузин земельного правительства Баварии и арестовала Ауэрбаха, сидевшего на заднем сиденье. Государственный комиссар возвращался из Бонна после переговоров. Ауэрбах обвинялся в мошенничестве. Тучи сгущались над его головой уже за несколько недель до происшествия на автобане. В конце января того же года к зданию земельного ведомства по репарациям, расположенного на мюнхенской Аркиштрассе, подошли полицейские. Должность заведующего этим учреждением тоже занимал Ауэрбах. В учреждении начались длившиеся много дней обыски, оно даже было на девять недель закрыто. Инициатором всех этих мероприятий был министр юстиции Йозеф Мюллер, основатель «Христианско-социального союза» и его временный председатель, которому баварцы дали прозвище «бык». Этот пролаза ещё в 1949 году поручил собрать компромат на непопулярного в чиновничьих кругах комиссара. Мюллер и Ауэрбах (сегодня таких людей назвали бы альфасамцами) олицетворяли собой два противоречивых мира, исключавших взаимное существование. И, как это часто бывает в подобных случаях, оба в конце концов потерпели крушение.
Темой разногласий между прожжённым интриганом Мюллером и неискушённым в интригах Ауэрбахом были репарации. Ауэрбах считал своим первейшим долгом возмещение убытков жертвам нацизма и во всеуслышание требовал это. Мюллер же откровенно высказывался против. В выплате репараций Ауэрбах видел не только политические аспекты. Он хотел задним числом потребовать за злодеяния деньги со «спекулянтов» Третьего Рейха. Видимо, Ауэрбах затронул больное место самого Мюллера — в тридцатые годы мюнхенский адвокат был консультантом по вопросам ариизации имущества евреев. Однако впоследствии Мюллер подчёркивал то, что во время войны поддерживал активные контакты с участниками сопротивления, такими, как, например, Канарис, Донаньи и Остер, вёл тайные переговоры с Ватиканом, за что сначала был помещён в берлинскую тюрьму, затем — в концлагеря Бухенвальд, Флёссенбург и Дахау. Однако это не помешало Мюллеру собрать компромат на Ауэбаха, чтобы завести на него уголовное дело и сместить его.
После обысков в ведомстве по репарациям министр юстиции во всеуслышание заявил, что миллионы марок на возмещение убытков были получены по фальшивым документам. «Было совершенно ясно: евреи обманывают Баварию и в особенности налогоплательщиков» — пишет историк Вольфганг Краусхаар. В апреле 1951 года в мюнхенском земельном суде начался процесс против Ауэбаха. В его виновности был убеждены широкие круги общественности, полагает историк Людига. Мюллер, который был политическим наставником Франца Йозефа Штрауса, считал судебный процесс против Ауэрбаха личной и политической расплатой.
Список предъявленных Ауэрбаху обвинений был довольно длинным. Прокурор обвинял его в целом ряде преступлений: растрата, утаивание денег, вымогательство, незаконный сбор денег. В списке преступлений было и незаконное присвоение Ауэрбахом докторской степени. Вместе в Ауэрбахом на скамье подсудимых сидел главный раввин Баварии Аарон Оренштайн, подозреваемый в манипуляциях с репарационными документами.
Некоторые события, предваряющие этот процесс, выглядели довольно странно. Незадолго до слушания дела главный судья земельного суда заменил председателя процесса. Однако новый председатель Йозеф Мульцер не был объективным. В период нацизма он служил старшим судьёй военного трибунала, а позднее работал в адвокатской конторе Йозефа Мюллера. Один из судебных заседателей в прежние времена был эсэсовцем, другой так же, как и назначенные государственные адвокаты и эксперт-психиатр, был членом национал-социалистской рабочей партии. Поэтому неудивительно, что проведённые Мульцером судебные заседания имели выраженную антисемитскую окраску. Мульцер противопоставил пребывание Ауэрбаха в концлагерях своему собственному пребыванию в русском лагере для военнопленных, желая тем самым стереть различие между жертвами и их преследователями. Судебный процесс против Ауэрбаха длился пять месяцев. Предъявленные ему обвинения были явно необоснованными. Однако приговор, обнародованный 14 августа 1952 года, прозвучал, как гром с ясного неба. Ауэрбаха приговорили к двум с половиной годам тюрьмы и денежному штрафу в размере 2700 марок. Обвинённый в мошенничестве Аарон Оренштайн был приговорён к году тюрьмы и 10 тысячам уплаты санкционной пошлины.
В ночь после оглашения приговора Филипп Ауэрбах принял большое количество снотворного и на следующий день скончался. В прощальном письме от отверг предъявленные ему обвинения: «Я никогда и ни на чём не наживался, поэтому не могу вынести этот позорный приговор». Гроб с телом Ауэрбаха провожали тысячи евреев из близлежащих лагерей. На одном из транспарантов, который несли провожавшие, было написано: «Йозеф Мюллер, теперь ты доволен?» После церемонии прощания дело дошло до столкновения между участниками похорон и полицейскими, применившими водомёты для разгона собравшихся.
Тем временем Йозеф Мюллер был смещён с поста министра юстиции, так как одновременно с процессом по делу Ауэбаха комиссия баварского ландтага попыталась выяснить обстоятельства, предшествующие событиям в ведомстве по репарациям. Перед комиссией должен был предстать сам Ауэрбах, однако земельный суд запретил ему это. Ответственность была возложена на Йозефа Мюллера. Тот признался, что летом 1950 года получил от земельного раввина Оренштайна 2 тысячи марок, но доказать цели их использования он не смог. Как следствие этого 26 мая 1952 года Мюллер был вынужден покинуть занимаемый им пост. Это было крушением его карьеры, оправиться от которого он так и не смог. Ауэрбах же в январе 1954 года был посмертно реабилитирован комиссией баварского ландтага.
Процесс по делу Ауэрбаха явился продолжением антисемитизма, проповедуемого нацистским режимом. Опрос, проведённый в конце 1946 года, выявил в оккупационных войсках 18 процентов убеждённых антисемитов, 21 процент недоброжелательно относящихся к евреям, 22 процента расистов, 19 процентов националистов и лишь пятую часть от общей численности, свободную от расистских предубеждений. Таковы были результаты опроса, полученные по всем четырём зонам, включая советскую, хотя советская антифашистская пропаганда всячески скрывала проявления антисемитизма в советских оккупационных частях. Военные власти боялись открыто противодействовать антисемитизму. Все случаи проявления антисемитизма замалчивались. В действительности в период с 1945 по 1950 годы на многих еврейских кладбищах было обнаружено около 400 надписей погромного содержания на памятниках. Как выяснилось, половина из них была сделана представителями праворадикалистских групп.
Эта вспышка антисемитских настроений приписывалась скрытому нежеланию коренного населения признать свою вину по отношению к евреям во времена Третьего Рейха. По мнение Краусхаара, некоторые «лица без гражданства» считались «чёрными торговцами», ростовщиками, асоциальными элементами, претендующими на возмещение своих убытков. В 1948 году Эрнст Мюллер-Майнингер-младший дал повод к полемике в «Южнонемецкой газете», заявив, что спустя три года после Люблина и Освенцима антисемитизм в Германии стал сильнее, чем когда-либо. Причиной этого ставший впоследствии популярным правый комментатор этой газеты считает то, что еврейские «лица без гражданства» не вписываются в общеевропейскую картину, так как не работают, имеют привилегии и занимаются нелегальной торговлей. Преследование «лиц без гражданства» — не проявление расовой ненависти, а скорее некая «всеобщая защита от иных людей, людей «второго сорта»». Журналист высказывает то, что лежит на душе у его тогдашних читателей. Он советует немцам преодолеть ненависть к евреям. Сами евреи тоже смогли бы внести в это свой посильный вклад.
О понятии «хорошие» и «плохие» евреи. Историк Юлия Шульце-Вессель черпает это понятие из своего анализа полицейских протоколов послевоенного периода. Еврейские «лица без гражданства» считались потенциально криминальными, немецкие же евреи считались друзьями немцев. Этим пережившие Холокост немецкие евреи как бы подтверждали криминальные наклонности «плохих восточноевропейских евреев». Такая изощрённая форма антисемитизма особенно отвратительна, потому что давала возможность некоторым замаскировать враждебное отношение к евреям желанием отгородиться от сомнительных, нечистоплотных, бесхарактерных и преступных личностей.
Американский социолог Михаэль Бадеман пишет:
«После депортации и физического уничтожения евреев немцы в преобладающем большинстве отгораживались от них, считали их чуждым элементом и оспаривали их этническое происхождение. Это была своего рода символическая депортация».
Постнационалистская фаза, как обозначил этот послевоенный период Бодеман, активно замалчивалась. Американский социолог исследовал это на примере газеты «Die Zeit» («Время»). Он приходит к печальному выводу, что в этой газете евреи редко показаны живыми людьми из плоти и крови, чаще всего они изображаются «схематическими фигурами». С помощью стратегии отстранения и разобщённости евреи показаны «жителями Ближнего Востока», еврейский этнос и еврейская аутентичность не принимаются во внимание. Образование государства Израиль по большей части также во внимание не принималось.
Антиеврейские и антисемитские настроения наблюдались в первые годы после образования ФРГ. В 1951 году франкфуртский институт социальных исследований выяснил, что 37 процентов населения ФРГ — убеждённые антисемиты, 27 процентов относятся к евреям не вполне благожелательно, 28 процентов антисемитами себя не считают и только 10 процентов симпатизируют евреям. Свыше трети опрошенных хотели бы выдворить евреев из страны (это касалось прежде всего «лиц без гражданства»), 44 человека остались индиферентными и только 19 человек из 100 опрошенных соглашалось с пребыванием этих евреев в ФРГ.
«То, что после Холокоста с антисемитизмом покончено, было лишь большой иллюзией», — пишет эксперт Вольфганг Бенц. — «Евреи оставались объектом недоверия и антипатии. Правда, оккупационные власти заботились о том, чтобы к евреям относились корректно. Однако отношение к евреям как чужакам, как к людям второго сорта быстро изменить не удавалось. Как следствие национал-социалистской пропаганды немецкие евреи не могли считаться немцами».
«Политика в отношении прошлого», которую проводило правительство Конрада Аденауэра, мало содействовала увеличению осознания населением страны ответственности за Холокост и его последствия. Многие преступники вернули себе должности и звания, об их прошлом постарались забыть. Поэтому Ауэрбах попал в самую точку, сказав в 1949 году: «Антисемитизм в Германии не изжил себя, его в стране более чем достаточно».
- Последний остров в Баварии
Лагерь Фёренвальд просуществовал до 1957 года
«Она шла по лесной дороге и вскоре увидела перед собой высокий, уходящий куда-то вдаль забор из проволочной сетки и стоящие за ним дома. Снаружи к лагерю вели подъездные пути. Вход в лагерь охраняли американские солдаты. По другую сторону шлагбаума тоже стояла охрана — люди с нарукавными повязками, добровольная полиция из числа еврейского населения лагеря. Она предъявила документы, и полицейские пропустили её на территорию лагеря. «Добро пожаловать в Фёренвальд!» — поздоровался подошедший к ней Лев. На куске картона он нарисовал план лагеря — окружающий территорию забор, улицы и площади лагеря, здание лагерной администрации, больницу, синагогу, кинотеатр, спортивную площадку, магазины и рынок. «Это для тебя!» — сказал Лев. Улицы были узкими, но дома были кирпичными, с осыпавшейся местами штукатуркой. Транспортными средствами для жителей служили тележки, тачки и детские коляски. «В будние дни люди перевозят на них дрова, картофель и свёклу, а по воскресеньям — и другие вещи для продажи на лагерном рынке»,— объяснил ей Лев. Он долго водил её по лагерным улочкам. «Это штетль, местечко», — говорил он ей».
Лагерь Фёренвальд, в котором жили еврейские «лица без гражданства», уже давно является не только объектом научных и исторических исследований в послевоенной Германии. Это поселение близ Вольфратсхаузена послужило основой и для написания романов. Одним из таких романов был роман «Ближний Восток» Штефана Абарбанель, заведующего отделом культуры радио Берлин-Бранденбург. 460 страниц книги — причудливая смесь приключений, любовной истории, исторических фрагментов и триллера.
Автор посылает героиню романа Лилию Вассерфаль в рискованное путешествие по послевоенной Европе. Сотрудница Хаганы и противница британской власти в Палестине должна разыскать исчезнувшего учёного Рафаэля Линда. С этой целью она посещает Лондон, Мюнхен, Берлин, Люнебургер-Хайде и, наконец, Фёренвальд.
«Меня интересует судьба «лиц без гражданства». Американцы создали этот лагерь для евреев, переживших ужасы нацистского террора. Фёренвальд — самый значительный из всех таких лагерей. Я нахожу это интересным — ведь в Баварии после 1946 года возникло настоящее еврейское местечко, штетль!» — говорит автор о том, что побудило его написать этот роман.
Лею Вакс охватило особое чувство, когда она с мужем Ароном и двухлетним сынишкой Робби, предметом особой гордости молодых родителей, оказалась в Фёренвальде. К этому времени за плечами у Леи и Арона была жизнь в барачном лагере Цигенхайн, неудачная попытка добраться до Средиземного моря и принудительное возвращение в лагерь. В ноябре 1947 года в связи с закрытием лагеря семья Вакс вместе с родственниками переселилась в бывшие казармы в Касселе, где они пережили наступившую зиму. Через полгода Лея и Арон узнали о создании независимого государства Израиль. Переселение на Святую землю стало реальностью. Лея вспоминает, с какой радостью встретили это известие населяющие лагерь евреи. Все пели «Хатикву», гимн Израиля. «Мы были полны радостью и восторгом. Радостное возбуждение охватило всех. Это был незабываемый день!» Теперь, наконец, евреи могли проститься с Германией. Родители Леи с остальными детьми одними из первых воспользовались появившейся возможностью перебраться в Эрец Исраэль. Однако молодых супругов Вакс охватило сомнение. Конечно, давняя мечта Леи и Арона была близка к осуществлению. Но их сын Робби слишком мал, а на Святой земле бушует война — сразу же после объявления независимости на молодое государство напали соседи-арабы. А в Германии в настоящий момент, по мнению Леи и Арона, не так опасно. И вообще с таким серьёзным шагом, как переезд в Израиль, нужно повременить. Сначала необходимо как следует подготовиться, переправить в Израиль пароходом кое-какую мебель и огромный рояль — в Хайфе всё это сможет принять отец Леи.
В кассельском лагере семья Вакс оставалась недолго — в конце 1948 года снова намечался переезд, на этот раз в Ульм, в бывшие казармы. К этому времени во многих лагерях значительно сократилось число проживавших из-за выезда в Израиль и из-за программы оккупационных властей по переселению «лиц без гражданства» из лагерей. Лагеря одни за другим начали ликвидироваться. Ликвидации подлежал и лагерь в Ульме. Семья Вакс снова переехала, теперь уже в Фёренвальд.
Переезды с места на место наконец закончились. Супругам Вакс и их маленькому сыну предоставили две небольшие комнаты в северной части лагеря. Сначала в лагере проживало примерно 3500 человек, но с течением времени население увеличилось. В 1946-1947 годах в связи с увеличением потока восточноевропейских беженцев было зарегистрировано уже 5900 человек, поэтому в Фёренвальде было довольно тесно. Постепенно обстановка стабилизировалась. Не последнюю роль в этом сыграло то, что лагерь Фёренвальд, вначале возникший как отдельная еврейская община, со временем превратился в развитое, многоплановое общество. Определённую поддержку лагерю оказал генерал Эйзенхауэр, посетивший лагерь в сентябре 1945 года.
С момента своего возникновения лагерь обладал некоторыми преимуществами перед другими. В 1938 году в лесу, находящемуся в нескольких километрах от баварского городка Геретсрид, нацисты начали строительство двух военных предприятий по производству динамита и взрывных веществ. Жителям городка нацисты безуспешно старались запудрить мозги рассказами о «шоколадной фабрике». В действительности в лесной идиллии на юге Баварии возникла настоящая «бочка с порохом», мощное предприятие по производству боеприпасов с сотней сооружений и подземных бункеров. По огромной территории предприятия пролегало 35 километров бетонных дорог и 24 километра железнодорожных путей. Гитлер лично инспектировал этот стратегический объект. Из подземных бункеров, из скрытых от посторонних глаз штолен по бетонным дорогам и по железнодорожным путям к местам военных действий отправлялся смертельный груз — мины, подрывные шашки, связки ручных гранат. «Помни о секретности твоего труда!» Это предупреждение было отпечатано на конвертах с заработной платой, выдаваемых занятым на предприятии людям, как будто на площади в 700 гектар, занимаемых военными заводами, можно было что-то скрыть. Число занятых на предприятии составляло примерно 6 тысяч человек, две трети из которых трудились принудительно, а треть была немцами, принятыми на основании трудового соглашения. Для рабочих, занятых принудительным трудом, в окрестностях было построено несколько лагерей, а для руководства и для кадровых рабочих — поселение Фёренвальд.
Нацисты планировали длительное использование предприятия — армия нуждалась в большом количестве боеприпасов, поэтому Фёренвальд строился как образцовое, хорошо спланированное поселение с различными культурно-бытовыми объектами, такими, как общественные столовые и залы для собраний. Фёренвальд должен был стать воплощением нацистской мечты о «германской общности». Центральная площадь Фёренвальда именовалась «Площадью имени Адольфа Гитлера», улицы получили наименование по захваченным немецкой армией областям. Правда, всей этой величественной картине не соответствовали отвратительные условия проживания и невообразимая теснота, царившая в выстроившихся в ряд двухэтажных постройках со скатными крышами, в которых ютились французы, русские, украинцы, голландцы. Производство боеприпасов продолжалось до 1945 года. В апреле того же года всё закончилось — американские войска заняли Баварию. Работавшие принудительно иностранцы сломали забор и вышли на свободу. Большинство возвратилось в родные места. Вначале американские оккупационные власти разместили в Фёренвальде освобождённых узников концлагерей и «лиц без гражданства». Впоследствии население лагеря состояло только из евреев.
С самого начала оккупации американские военные власти изменили названия улиц Фёренвальда. Площадь имени Адольфа Гитлера стала называться сквером имени Рузвельта (Roosvelt Square), Площадь освобождения Данцига (Danziger Freiheit) стала Площадью независимости (Independence Place), вместо Метштрассе появилась Огайоштрассе (Ohiostrasse), улица под названием Мемель называлась теперь Нью-Йорк (New Jork), а Тиролерштрассе превратилась в Кетуккистрит (Kentucky Street). Сразу от входа в лагерь начиналась Невирскистрит (Nеwierski Street), первоначально переименованная в Нью-Джерси (New Jersey). Однако это название пришлось заменить — его произношение оказалось трудным для жителей лагеря. «Мы же хотели к американцам!» — отозвалась о переименовании улиц Лея Вакс. Ну что ж, это её желание, хотя и чисто номинально, исполнилось в Фёренвальде. В баварском предгорье адрес Леи стал американским.
Лагерь был территорией, отгороженной от внешнего мира. Американские военные снова восстановили высокий забор. У входа появился шлагбаум, за которым полицейские из числа жителей лагеря несли постовую службу. В Фёренвальде была собственная администрация, разделённая на отделы. Были созданы и функционировали различные общественные заведения: кошерная кухня, детские сады и школы, в том числе и религиозные, профессиональные училища для желавших выехать в Палестину, была библиотека и читальный зал, выпускалась местная газета. В лагере возникли различные спортивные объединения и театральные коллективы, синагога и как минимум шесть молитвенных помещений. В специальном помещении была даже миква для ритуальных омовений. Кроме этого, в Фёренвальде существовала дюжина магазинчиков и киосков, булочных и мясных лавок, а также парикмахерские, пошивочные и сапожные мастерские. В кинотеатре ежедневно, кроме субботы, демонстрировались различные фильмы. В лагере был даже собственный суд, в котором разбирались небольшие правонарушения. На территории лагеря существовало несколько киббуцев. Когда где-нибудь заходила речь о «лицах без гражданства» как об отдельной автономной общности, всегда вспоминали лагерь Фёренвальд.
В Фёренвальде было то, что отличало его от других лагерей: множество детей. Ни один лагерь не мог похвастаться таким количеством ребятишек. В лагере жили не только еврейские семьи из восточной Европы, там было много людей, оказавшихся во время войны в СССР и бежавших оттуда. К осени 1946 года в лагере насчитывалось более 500 детей моложе 13 лет. Темп роста рождаемости был чрезвычайно высоким. Для переживших Холокост дети были их надеждой, залогом их будущего. В Фёренвальде это ощущалось особенно явственно.
«Плач малыша вырвал меня из кошмара, увиденного во сне», — писал житель лагеря, жена которого родила первенца. — «Рождение нашего сына стало для нас радостным событием, началом нового периода жизни, наполнило наше дальнейшее существование новым смыслом».
Образовался в лагере и центр хасидской молодёжи; больше того, хасидское движение вышло за пределы баварского лагеря, расширилось и распространилось за пределами Германии. И произошло это благодаря усилиям Иегуды Хальберштама, ребе из Клаузенберга, пользовавшегося заслуженной репутацией и с осени 1945 года жившего в лагере. Нацисты почти полностью искоренили это религиозное, с тенденцией к мистике, направление, уже давно распространившееся в Польше и в Украине. Хальберштам, родившийся в 1905 году в Польше, занимался активной деятельностью в румынском городе Клаузенбург (Хлуй). В Венгрии Хальберштам был схвачен нацистами и отправлен в Освенцим вместе с женой и одиннадцатью детьми, где те были убиты. Позднее Хальберштама перевели в Дахау, а оттуда — в соседний лагерь Мюльдорф, где Хальберштам был освобождён американцами.
Хальберштам начал свою деятельность в Фёренвальде с создания новой хасидской общины. Кроме этого, он создал там ешиву, религиозную школу для юношества. Правда, к его религиозному рвению благожелательно отнеслось не всё население лагеря. Многие, и прежде всего люди с либеральной церковной и светской ориентацией, протестовали против строгого ортодоксального порядка. Из Фёренвальда хасидское направление быстро распространилось по соседним лагерям. Позднее Хальберштам предпринял поездки в США и Израиль в поисках новых сторонников. Он переехал из Германии в Израиль и последние годы жизни провёл в Нетании со второй женой и семерыми детьми от второго брака. Сегодня хасиды, «истинно верующие», снова представляют значительную группу еврейской общности. Значительную роль в этом сыграл и Фёренвальд.
Семья Вакс переезжает в Фёренвальд в его переломный период. Сотни евреев покидают лагерь, находящийся на «земле убийц», и отправляются в Израиль или в Америку. Долгие годы ожидали эти люди такую возможность. С течением времени их нетерпение возрастало. Места уехавших занимали новые люди, так как американцы постепенно начали закрывать другие лагеря, оставшиеся жители которых сконцентрировались в действующих лагерях, в том числе в самом большом из них — Фёренвальде. В связи с выездом части жителей, в конце 1946 года достигшее 6 тысяч человек, население лагеря в течение нескольких лет уменьшилось до 4 тысяч. К 1951 году состав населения лагеря почти полностью изменился и в дальнейшем однородность общины была лишь частичной. Робби Вакс, один из оставшихся в живых, вспоминает сегодня в Израиле об этом времени на встрече со свидетелями тех событий. Семья Вакс последней покинула Фёренвальд.
Арон и Лея трудно приноравливаются к этому новому миру. Лее, конечно, было легче — она ещё с юности привыкла к традициям восточноевропейских евреев, которые повсеместно восстанавливались в лагере. На новом месте она освоилась быстро. Привычный ритм недели, подготовка к празднованию субботы, о начале которой возвещает звук сирены, приготовление традиционных субботних блюд, которые можно подогреть после посещения синагоги, добросовестное соблюдение субботних правил. Привычный с детских лет идиш, на котором можно поговорить с соседями. Всё это было для Леи своего рода коконом, защищавшим и оберегавшим молодую женщину. Поэтому в начале жизни в Фёренвальде у неё не было желания покидать лагерь для того, чтобы сделать покупки или просто для развлечения. Да и зачем ей была нужна эта окружающая лагерь Германия, которой она всё ещё не доверяет? Ведь Фёренвальд так похож на штетль, еврейское местечко, в котором она может иметь всё, что душе угодно! Спустя десятилетия Лея с удовольствием вспоминает о тогдашней жизни в Фёренвальде:
«Боже мой, мы же имели всё, что делало нас счастливыми! Мы могли жить среди своих, совсем как в Польше, мы даже наш лагерь на идиш называли — Ферренвальд, это был остров счастья!»
Вскоре нашёл себе занятие и Арон Вакс. Тридцатилетний молодой мужчина вместе с партнёром открывает в сквере имени Рузвельта недалеко от главной лагерной синагоги небольшой ресторанчик с баром и маленькими столиками на два места. Это скромное заведение называется «Флорида-бар», что соответствует названиям улиц Фёренвальда. Дела у владельцев заведения идут не слишком хорошо — у потенциальных посетителей явно не хватает средств. И Арон вспоминает о своей профессии, которой он успешно занимался в Польше — о профессии портного. Он замечает, что после денежной реформы немцы снова захотели одеваться. У Арона возникает идея — он займётся пошивом мужских брюк. О материи ему придётся позаботиться самому. Для помощи он сможет использовать местную рабочую силу. Арон достаёт несколько довольно старых швейных машин и подыскивает желающих у него работать. Он ищет продавцов, которые будут предлагать на рынках готовую продукцию, изготовленную в его пошивочной мастерской.
План удаётся, так как многие жители лагеря ищут подходящую работу. Семья Вакс находит в лагере место, пригодное для пошивочной мастерской. На Площади независимости, напротив здания бани, которую посещают многие жители Фёренвальда, семья занимает небольшой домик с чердачным помещением, отведённым под спальню. Арон использует это помещение как ателье. Он с энтузиазмом берётся за осуществление задуманного. Работа кипит. Позднее, когда семья меняет место жительства, в доме поселяются Вернер и Сабина Хеншельхен. Когда новые жильцы перестраивают чердачное помещение, они находят под старыми половицами множество булавок, свидетельствующих о деятельности прежнего хозяина. Арон вступает в профсоюз работников розничной торговли и получает членский билет № 0127277 KL с гербовой печатью. Немецкая бюрократия не могла допустить, чтобы мелкий предприниматель по пошиву верхней одежды остался без документа, на котором стоял необычный для Германии адрес: Wolfratshausen, Independence 8.
Успех пришёл очень быстро. Семья смогла приобрести машину марки «опель». Робби Вакс вспоминает, что их «опель» был одной из первых машин в лагере. Позднее Арон приобрёл «фольксваген», машину, которая стала символом начала «немецкого экономического чуда». С новым транспортным средством было легче организовать доставку из Мюнхена рулонов материи. Кроме того, машина давала возможность лучше узнать окрестности за лагерным забором, например, живописное озеро Штарнбергерзее, находящееся неподалёку от лагеря. Арон и Лея иногда ездили в Мюнхен на концерты и театральные представления. Со временем Лея даже решилась выходить за территорию лагеря и с интересом смотрела на незнакомые ей места и большой город. Арон был ей надёжной защитой от недоверчиво разглядывавших молодую пару немцев. А маленький Робби с большой охотой сопровождал отца в поездках в Вольфратсхаузен, в мясную лавку Вагнера, расположенную рядом с католической церковью. По дороге Арон останавливался у закусочной, чтобы выпить кружку пива. А своему сыну он заказывал картофельный салат с печёночным паштетом.
Одно из семейных путешествий в Мюнхен заканчивается для Арона и Леи неожиданным происшествием. Супруги в это время ожидали второго ребёнка. Во время поездки у Леи начались схватки. Арон повернул машину к ближайшей больнице, находившейся на Площади Кресного Креста (Rotkreuzplatz). 24 ноября 1959 года в этой больнице родился второй сын Арона и Леи. Родители назвали мальчика Мойше в честь пророка Моисея. Малыш, появившийся на свет в Мюнхене — об этом в лагере никто даже подумать не мог! В этот день мамме Лея стала в лагере главным лицом, героиней. Старший сын Робби получил очень важное задание: теперь он должен присматривать за младшим братом во время экскурсий и прогулок. Когда маленький Мойше подрос и научился ходить, братья стали повсюду появляться вместе. Робби вспоминает, что во время игры в футбол он всегда был вратарём, а маленький брат неизменно стоял рядом с ним.
Фёренвальд был для детей целым миром. Ещё сегодня у людей, родившихся и выросших в Фёренвальде, блестят глаза, когда они рассказывают о том счастливом времени. Лагерь был для них местом нескончаемых возможностей для игр и фантазий.
«Мы играли целый день, с утра до вечера. В лагере для этого было много подходящих мест», — рассказывает Робби Вакс. — «Летом мы шли к реке, чтобы искупаться. Или бродили по лесам. Одним из наших главных увлечений бы, конечно, футбол. Зимой, когда было много снега, мы целыми днями катались с горы на санках. Это было такое удовольствие!»
Рассказам Робби Вакса вторит мюнхенский врач Йозеф Пультускир:
«Для нас, детей, Фёренвальд был настоящим раем. Движения на улицах лагеря не было, мы всегда играли на проезжей части. Учёба в школе была для нас не так уж и важна».
«Мы могли целыми днями играть на улице, нам ничто не мешало. Машин не было, а родители в любую минуту могли позвать нас домой. Дети сплачивались в отдельные группы, которые дрались друг с другом. В большинстве случаев эти стычки заканчивались сами собой — или внезапно портилась погода, или мальчишки забывали, из-за чего они подрались, и начинали играть друг с другом. Но иногда дело не обходилось без ссадин и синяков. Тогда мы сразу шли в травмпункт, пока родители не заметили наших «ран» и не начали нас ругать за драку. В любое время года мы проводили на улице почти целый день, наслаждаясь свободой».
Меир Сцанковер вспоминает:
«Я был ребёнком, и жизнь, и мир вокруг меня были прекрасны. Мы с друзьями купались в Изаре, играли на берегу этой реки, ловили лягушек. Конечно, у взрослых были свои проблемы. Мы догадывались, что у них какие-то трудности с властями, иногда нам даже доставалась под горячую руку пара подзатыльников».
Жизнь в лагере была непростой.
Детство Рахель Саламандер тоже прошло в лагере для «лиц без гражданства». Родилась она в 1949 году в лагере Деггендорф, позднее с семьёй переехала в Фёренвальд. Со смешанным чувством она подробно описывает жизнь в лагере и живущих в нём людей:
«Мы, дети, очень рано узнали, что живём в окружении особенных людей, людей с вытатуированными номерами на предплечьях, говорившими об их ужасной судьбе. Они непрерывно вспоминали о людях, чья жизнь окончилась в газовой камере, каждого из них знали поимённо. Хотя наши родители и другие их ровесники, жившие в лагере, были совсем не старые, они выглядели старше своих лет, поседевшие, морщинистые, страдающие теми или иными недугами. Они казались какими-то отрешёнными от жизни, всегда чего-то боялись, пребывали в какой-то непонятной нам, детям, тревоге». Подобная обстановка наложила на маленькую Рахель отпечаток: «Несмотря на жалкое состояние лагеря, дети чувствовали себя хорошо. Они были воплощённой надеждой своих родителей на лучшее будущее, с ними взрослые связывали все свои мечты. Дети росли с ощущением, что за лагерным забором — чужая страна, что немцы — их враги, американцы — их спасители, а лагерь, в котором мы живём — только место, где мы ждём отъезда».
Рива, мать маленькой Рахели, страдала серьёзным заболеванием, последствием перенесённого в годы войны воспаления сердечного клапана. Состояние её здоровья ухудшалось, поэтому её жизнь проходила в больницах — в больнице для «лиц без гражданства», в санатории в Эбенхаузене, в больнице Фёренвальда и, наконец, в университетской клинике Мюнхена. Самуэль, отец Рахели, работал в лагере и буквально разрывался между своей больной женой и двумя детьми — Рахелью и её братом Бено. Да к тому же у Бено был обнаружен туберкулёз лёгких в начальной стадии, который, к счастью, удалось вылечить в детской клинике в Руполдинге. Болезнь сына, постоянное посещение больницы, в которой лежала его больная жена… Бено описывает переходы от надежды к отчаянию, от улучшения к ухудшению здоровья. 15 декабря 1953 года Рива умирает. Она похоронена на кладбище в Гаутинге. В этой местности в бывших казармах был организован туберкулёзный санаторий, в котором лечилась, а потом умерла Тола, сестра Ривы. Обе женщины, родившиеся в еврейском квартале Варшавы, были похоронены рядом. «Обе умерли в 36 лет», — заканчивает свой рассказ Бено Саламандер.
