ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

В пору его приезда в Палестину, как выразились бы сегодня, «на постоянное жительство» (а было ему тогда как-никак 30 лет), иврита он, по собственному признанию, не знал. И то, что случилось через десять с небольшим лет, иначе как чудом не назовешь: родился писатель, пусть и не вошедший в плеяду крупных звезд ивритской литературы, однако же, занимающий в ней, по общему признанию критики и читательской аудитории, вполне достойное место.

[Первая публикация] Яков Вейншал

ОЧЕРКИ О ТЕЛЬ-АВИВЕ

В ПЕРВЫЕ ДЕСЯТИЛЕТИЯ ГОРОДА

Перевод с иврита Зои Копельман

Предисловие Владимира Хазана

Яков Вейншал родился в Тифлисе в семье врача Владимира (Зеэва Бен-Циона) Вейншала, который вместе с женой Каролиной Львовной (Арьевной) Ландау переехал из Петербурга на Кавказ, поскольку, с молодых лет страдая чахоткой, надеялся вылечить свои больные легкие под жарким кавказским солнцем, что на самом деле и случилось. С датой рождения Я. Вейншала произошла какая-то путаница, и в разных документах — не исключено, что по его собственной воле и по причинам, мне неведомым, — указаны то 1 октября 1891 г. (например, в его палестинском паспорте), то 1 октября 1892 г. (в удостоверении об окончании гимназии), то 10 ноября 1892 г. (в свидетельстве о зачислении в Женевский университет); в «Воспоминаниях» он пишет, что на год был старше своего брата Авраама, а это свидетельствует в пользу 1892 года, поскольку Авраам родился в 1893 году; см. также прим.

В 1910 г., окончив восьмилетнюю 1-ю Бакинскую Императора Александра III мужскую классическую гимназию, Я. Вейншал отправился в Германию. Сначала он поступил на естественный факультет Мюнхенского университета, где изучал химию, затем перевелся в этом же университете на медицинское отделение, а диссертацию на звание доктора медицины защитил впоследствии в университете Базеля.

Годы, проведенные за границей, были наполнены не только университетскими занятиями, но и активной сионистской деятельностью: он был активным членом мюнхенской студенческой корпорации «Маккабея» и являлся одним из основателей сионистской студенческой организации «А-хавер» и членом ее Центрального Комитета.

Из-за разразившейся Первой мировой войны ему как российскому подданному пришлось покинуть Германию и перебраться в нейтральную Швейцарию, где он был принят на медицинский факультет Женевского университета и вместе с братом Авраамом издавал журнал «Для самообразования сионистского студенчества».

Вернувшись в Россию, он в качестве военврача попал на Персидский фронт. После Февральской революции был отозван в Петроград для участия в еврейском отряде, которому надлежало пробиться через Кавказ в Палестину для борьбы с турками. Руководил отрядом Иосиф Трумпельдор. Осуществлению этого плана, одобренного Временным правительством во главе с А. Ф. Керенским, помешал большевистский переворот.

В конце 1917 г. Вейншал оказался в родном Баку. В 1920 году Яков в Тифлисе сочетался браком с Эстер Бински (умерла в Тель-Авиве 7 февр. 1928 г.) Повторно женился в 1936 г. на уроженке Лодзи Эмилии Окунь. От первого брака у Якова сын Ари 1921 г. рождения.

С 1920 по 1922 Вейншал служил в пропедевтической клинике Бакинского университета, сперва в качестве ординатора, впоследствии — ассистента. Там же опубликовал свои первые научные работы по медицине. В 1921 году опубликовал совместно с проф. Финкельштейном учебное пособие (книгу) под названием «Общая хирургия».

С 1922 г. — с приездом в Палестину — начинается новый этап в его жизни. Это была не первая встреча Вейншала с Землей Израиля. Еще в 1909 г., живя в Баку, он с отцом и двумя братьями приезжал сюда, движимый не «голодом по пряностям», как выразился бы в данном случае поэт М. Волошин, а сионистской идеей, овладевшей со временем всем его существом.

В Эрец-Исраэль он работал сначала врачом в округе Зихрон-Яакова, Киркура и Бейт-Шеана, затем в больнице Ротшильда в Иерусалиме. Принимал активное участие в создании больничной кассы «Купат холим ле-овдим леумиим» и сам в ней работал.

Был членом Национального совета (Ваад Леуми), членом городского совета Тель-Авива и представлял интересы ревизионистского движения в Гистадруте. В 20-е годы являлся палестинским корреспондентом парижского русско-еврейского еженедельника «Рассвет», главным редактором которого был Владимир Жаботинский.

В рубрике «Палестинские письма» появились десятки очерков и репортажей Вейншала, в которых выпукло, многообразно и максимально объективно представала жизнь еврейской Палестины. Он в единственном числе представлял палестинскую группу на Первой конференции сионистов-ревизионистов, проходившую с 26 по 30 апреля 1925 г. в Париже. В 1925–1928 гг. возглавлял ЦК сионистов-ревизионистов в Палестине.

Не новичок в литературе, связанный и в прошлом с журналистикой, редакторским и издательским делом, Я. Вейншал с середины 30-х гг., когда в свет вышел его первый роман «Суд начнется завтра» — об убийстве одного из лидеров сионистского рабочего движения в Палестине Хаима Арлозорова, — становится, не оставляя кормящую его медицинскую деятельность, профессиональным ивритским писателем.

Здесь следует обязательно сказать о том, что Вейншал овладел ивритом отнюдь не в нежном возрасте, как большинство ивритских писателей. Больше того, отношения с ивритом у прилично владевшего несколькими европейскими языками Якова долгое время складывались весьма непросто. По крайней мере, в пору его приезда в Палестину, как выразились бы сегодня, «на постоянное жительство» (а было ему тогда как-никак 30 лет), иврита он, по собственному признанию, не знал. И то, что случилось через десять с небольшим лет, иначе как чудом не назовешь: родился писатель, пусть и не вошедший в плеяду крупных звезд ивритской литературы, однако же, занимающий в ней, по общему признанию критики и читательской аудитории, вполне достойное место.

Начиная с середины 30-х Я. Вейншал опубликовал в ивритской периодической печати бесчисленное множество рассказов, очерков (причем «бесчисленное множество» здесь не обиходно-гиперболическая фигура речи, сроднившаяся с жанром биографической справки, но абсолютно точная констатация «физического» факта: я потратил в Гназим (архиве Союза писателей Израиля) полный световой день только на то, чтобы переписать в свой блокнот перечень разнообразных вейншаловских текстов, собранных в отдельную картотеку, — да и то, полагаю, в ней отражено далеко не все).

Поражает, прежде всего, ненасытная авторская тематическая всеядность: человек удивительно трезвомыслящий, обладавший прекрасной памятью, свежим и оригинальным взглядом на вещи, блистательно эрудированный и неизменно иронически настроенный, скептик и умница, Вейншал касался самых разнообразных предметов и материй. Если попытаться все это как-то объединить и классифицировать, станет очевидным, что предпочтение отдавалось — наряду с разумеющейся политикой (кем же надо было быть, живя в то время в Палестине и в Израиле, да и в наше время, пожалуй, тоже, чтобы не писать о текущей политике, — разве что великим писателем?) — истории и географии Эрец-Исраэль, причем в очень конкретном и вещественном смысле — ее археологии, архитектуре, ландшафту, битвам и героям, давним и недавним.

Генотип еврейского духа, его исторические корни и эволюция, составлявшие литературный «конек» Вейншала, его магистральную творческую тему, получили воплощение также и в романном жанре (им написано около двадцати романов): «Ганс Герцль» (1945) — о сыне основателя сионизма Т. Герцля; «Марку Барух» (1949) — о яркой и трагической судьбе известного сиониста XIX века Иосифа Марку Баруха, покончившего с собой в 1899 г. в возрасте 27 лет; «Жабо» (1950) — о В. Жаботинском; «А-дам ашер ба-соф» («Человек и его итог» 1956) — о жизни, борьбе и смерти создателя и первого руководителя организации ЛЕХИ (Лохамей херут Исраэль — Борцы за свободу Израиля) Авраама Штерна (подпольная кличка Яир); «Хордус ахи» («Ирод, брат мой» 1959) — о царе Ироде; «Irma» (1968) — о руководителе палестинского Бейтара Ирмиягу Гальперне, «А-ришон бе-ковшей а-гар» («Первый среди завоевавших гору» 1969) и др. За свои литературные достижения удостоен в 1969 году Премии им. В. Жаботинского. Я. Вейншал сотрудничал и с русскоязычными израильскими газетами и журналами, в первую очередь как исторический очеркист.

Умер Яков Вейншал в 1981 году.

***

Яков Вейншал

Тель-Авив, который я любил (1)[1]

Город без муниципалитета

Этот Тель-Авив, похожий на дачный поселок, на передвижную выставку со съемными павильонами, с запорошенными песком улицами, где вместо тротуаров деревянные настилы, с лагерями бараков и палаток в нескольких центрах — на ул. Бреннера, ул. Грузенберга и в конце ул. Алленби, — город, одержимый манией величия.

Согласно правительственному закону, Тель-Авив считается селом с местным самоуправлением и относится к Лодскому округу. В противовес этому убогая, богом забытая деревня Йеѓуд признана городом. Тель-Авив реагирует на эту ситуацию легким смешком, и один из странных, комичных фактов городской политики, изумляющий англичан, заключается в том, что существует партия, от которой зависит соотношение сил в местном Совете и которая называется «Объединение жителей бараков и лачуг», и ее члены совершенно счастливы, возможно, даже счастливее, чем члены «Объединения домовладельцев» (еще одно характерное изобретение тельавивцев).

Несмотря на то, что в городе нет скученности — согласно закону о градостроительстве следует соблюдать определенное расстояние между домами, под тем предлогом, что необходима вентиляция или место для палисадника, — общение между соседями нисколько не пострадало; оно даже выиграло. Всякий знает, что творится у соседа, исключительно путем заглядывания к нему в окно. Так или иначе, но отношения между жителями в высшей степени близкие, и всякая новость распространяется с быстротой молнии. Местная шутка говорит, что после того, как впервые были изобретены телеграф и телефон, а позднее — телевидение, все-таки самым быстрым средством передачи любых новостей остался… Тель-Авив.

И никто бы не удивился, если бы в дневном журнале полиции было зарегистрирована жалоба некоей старушки, согласно которой обитатели соседнего дома одеты недостаточно полно, а в случае, если офицер полиции захочет убедиться в правдивости ее слов, она готова предоставить в его распоряжение свой бинокль…

Улицы города выглядят весьма разнообразно. Порой по ним проходит огромное стадо черных коз, важно, с сознанием собственного достоинства шагающих почему-то именно вдоль улиц имени адвоката Грузенберга, раввина Мазии и лорда Бальфура. Отдельных коз можно встретить также на сикоморах, ветвистых деревьях, росших на месте нынешнего здания театра «Габима», и в сумерки это зрелище удивительно напоминает привидения. Длинные караваны верблюдов, груженые щебнем и ведомые бедуинами, тянутся по ул. Ѓа-Яркон; меж Тель-Авивом и Яффо курсируют арабские и еврейские повозки с кучером на облучке, называемые арбанджи, и не поймешь, кто тут араб, а кто еврей. Из Яффо выходят арабские похоронные процессии, и традиционные причитания профессиональных плакальщиц вспарывают воздух над дорогой к мусульманскому кладбищу в северной части Тель-Авива; скорбящим невдомек, что по ночам их кладбище служит местом учений еврейских бойцов «гражданской самообороны».

Раз в неделю можно встретить слепого араба, следующего одним и тем же хорошо известным ему путем; он проклинает евреев, которые мешают ему пройти, потому что прокладывают тротуары и устанавливают электрические столбы.

В дополнение ко всему, по ночам постоянно бывают симфонические концерты без дирижера в исполнении лис, шакалов и гиен, что раздражает лишенных музыкального слуха собак и пугает спящих городских детей.

Город шумит

Те, кто не любит Тель-Авив, утверждают, что он слишком шумный. И это верно. Не бывало вечера, особенно вечера субботы или праздника, чтобы на улицах и площадях города толпы народа не отплясывали хóру[2] под хоровое пение молодежи из недавно сошедших с корабля новых иммигрантов, пение, нарушающее покой городских обывателей. Подобный образ жизни заставляет вспомнить университетские городки с их многочисленной молодежью, так что даже полиции приходится признать автономию студенчества.

Большинство молодых иммигрантов — халуцим, или пионеры, по праву их деятельности. Они запрятали свои дипломы подальше на дно чемодана и готовы мостить дороги, даже если на них смокинг и белые перчатки. Так они избавляются от избытка скопившейся в них энергии, но еще и потому, что частые экономические кризисы вынуждают город жить строительством ради строительства. И при этом — ни одного колледжа, хотя среди городских ночных сторожей найдется немало врачей.

Общество «Траск»

Пусть в городе нет колледжа, но тайная «корпорация» в нем имеется, и зовется она «Траск». При всей нежелательности огласки, это прозвание — а «Траск» означает «трах-тарарах», — говорит само за себя. Сегодня члены этой организации — уважаемые люди: писатели, театральные актеры, художники и обладатели прочих достойных профессий.

Главу Общества величают Абу-Лаван, т.е. «отец белого». Это имя может ввести в заблуждение, ибо хотя его обладатель действительно предпочитает белое, причем чем больше, тем лучше, остальные члены Общества любят более крепкие напитки. А результаты — в соответствии с «жаждой»: кошачьи симфонии, исполняемые в последнюю стражу ночи, когда вместо того, чтобы аплодировать, неблагодарные жители окатывают музыкантов водой из ведер. Публике это простительно лишь потому, что на их сонный взгляд исполнителями сей сладкой музыки являются «просто кошки». А то еще члены Общества хватают вещи с балконов и волочат их из одной улицы в другую, дабы поднести в подарок на тамошнем празднике от незваных, но весьма почетных гостей, которые вполне заслуживают быть приглашенными на ужин с обильным угощением.

Все эти выходки совершаются при помощи богатого воображения и истинно художественной режиссуры. Независимо от того, признают ли это сегодня члены Общества или не признают, но дисциплина, планирование и секретность их деяний послужили примером для других подпольных организаций, появившихся много позже, чья судьба была гораздо серьезнее и трагичней. Но всякий, кто верит в «настроение общества», уже в те дни мог почувствовать, что в этом настроении происходят порой легкие встряски, которые со временем приобрели гораздо более угрожающую форму.

Отряд защитников языка

Бурный нрав Тель-Авива находит себе выход и в более серьезных видах деятельности, например, в создании «Отряда защитников языка», бойцы которого бьют стекла, забрасывают помидорами и разгоняют собрания всех идишистов, которые только и пекутся о том, чтобы «маме-лошен», т.е. «мамин язык», непременно стал также языком детей. Или еще эти бойцы внезапно появляются в роли бесплатных «парикмахеров» и стригут волосы тем еврейским девушкам, что предпочитают общество богатых арабов из Яффо, дарящих им духи и платья.

Английским полицейским, которые напиваются в Тель-Авиве, тоже нет житья: ими каждую неделю занимаются «профессионалы», а потом донимают врачей просьбами выдать справку, доказывающую, что они тоже пострадали в той заварушке, ведь иначе будет попран принцип всеобщего равенства, на котором зиждется демократия. Особенно отличаются в этом выходцы из стран Востока с их горячим темпераментом и развитыми мышцами, и один из них даже готов признать: «Правду сказать, я по отношению к англичанам просто антисемит». Эта страсть к насаждению порядка привела со временем к появлению образцовых профессионалов на должность «вышибалы».

История о магическом столе

После роспуска еврейской полиции правительство, якобы от щедрости душевной, решило задобрить Тель-Авив, чьи гражданские чувства были задеты. Случай представился после землетрясения, от которого особенно пострадали несколько арабских деревень и городов, прежде всего Рамалла и Шхем. Правительство решило дать евреям возможность проявить широту натуры и предложило тель-авивскому муниципалитету позволить провести в городе в пользу пострадавших праздничное представление при активном участии Трансиорданского полка, незаконного наследника Еврейского легиона в Стране Израиля — полка, состоявшего почти исключительно из арабов.

Подготовка к такому представлению не вызывала затруднений. Его можно было провести на спортивной площадке клуба «Маккаби», что в конце улицы Алият ѓа-нóар, т.е. Молодежная алия. Члены городского совета уже запаслись парадными черными костюмами и даже цилиндрами. Но одно неосторожное и не слишком вежливое движение исполняющего обязанности мэра, когда он находился рядом с одним из членов городского совета, и клятвенное заверение последнего, что цилиндры и смокинги вполне могут и пострадать, привели к внезапной отмене «арабской фантазии». Так, вовремя и в нужном месте перемесившийся стол — видимо, благодаря его магическим свойствам — спас честь первого ивритского города.

После этой внезапной отмены мероприятия окружной комиссар от английского правительства г-н Кэмпбел проявил великодушие, передав через третьих лиц секретарю муниципалитета, что он понимает, что не только тот понес ущерб от случившегося, но и все члены горсовета глубоко уязвлены тем, что пришлось отступить пред угрозой столь безответственных лиц… Получивший истинно английское воспитание г-н Кэмпбел был предельно сдержан и не счел возможным упомянуть магический стол.

* * *

И еще одно характерное происшествие. Впервые в общественной жизни какого-то народа в преддверии выборов в городское управление те самые безответственные элементы потребовали устроить в черте города тюрьму. Это требование можно было счесть несколько эгоистичным, поскольку именно члены той партии были главными претендентами на приятное времяпрепровождение внутри тюремных стен и потому предпочитали сидеть в родном городе, а не в тюрьме Яффо, которая служила превосходной опытной лабораторией по изучению влияния всякого рода вредителей на человеческое тело.

Но где бы ни находилась тюрьма, в Тель-Авиве или в Яффо, еврейских пьяниц среди заключенных вы бы не нашли. Общество «Траск», хоть и было первым звеном в цепочке тель-авивских ферментов брожения, в этом вопросе потерпело полный крах. Тель-Авив — это, может быть, единственный в мире город — за исключением разве что исламских стран, — где на улицах не бесчинствуют пьяные.

Но если Тель-Авив не сподобился видеть пьяниц, то людей, опьяненных духовно, насмотрелся вдоволь. Опьянения, подобного этому, уж точно нигде больше не сыскать. Против него не устояли даже консервативные, традиционные круги общества. Так, группа мистиков предприняла полет на аэроплане с целью совершить обряд капарот над горами Идумеи при посредстве настоящей живой курицы.

Мясо и министры

Тель-Авив жил от кризиса до кризиса и кормился от строительства самого себя. Самым большим и, пожалуй, единственным его заводом был производитель кирпичей «Силикат», находившийся почти на окраине тогдашнего города, там, где сейчас расположен театр «Оѓель». Правда, этот завод, из кирпичей которого сложены стены городских зданий, обанкротился, и было время, когда он оценивался в один фунт стерлингов. Лишь банковские кредиты позволили вновь запустить завод.

Строительные рабочие — других, похоже, в городе не было — прозвали себя «туристами», и справедливо, ведь им каждую неделю приходилось прекращать работу в одном месте и «скакать» в другое.

Еда была убогая, например, суп, названный в рекламе «спортивным», возможно потому, что в нем одно крупяное зернышко спешило догнать другое.

Нередко можно было услышать такое: «Я живу на углу ул. Алленби и Средиземного моря», и в этом не было ошибки, поскольку там как раз поставили палатки для проживания.

А местом, где процветало всеобщее равенство, по крайней мере, в том, что касается одежды, был берег моря: на пляже все без исключения были одеты в купальники…

Однако никто не падал духом. Рабочий, который каждый вечер, неся стремянку и бидон с керосином, шел зажигать городские фонари, гордо заявлял: «Я — Рутенберг!» Правда, настоящий Рутенберг, чья инициатива[3] в то время еще была в стадии обсуждения, появился несколько позже, но имя его было уже широко известно.

Так называемый средний класс наслаждался почти неограниченным кредитом. И неправ тот, кто считает, что самое главное изобретение Тель-Авива, используемое и в наши дни, — это «ширут», т.е. обслуживание. Главным изобретением Тель-Авива был беспроцентный кредит: хозяева продуктовых лавочек, называемых маколет, слово, которое наивные туристы понимали, как имя монопольного владельца, знаменитого и всемогущего миллионера, эти мелкие лавочники были бесконечно рады, если раз в три-четыре месяца им платили за все, купленное у них за истекший период.

Хозяева маколет и по сей день справедливо гордятся своей миссией, послужившей развитию города Тель-Авива. Кое-где еще и сегодня можно встретить старого владельца мясной лавки, который похваляется тем, как когда-то продавал в долг кости или мякоть на котлеты тому или иному нынешнему министру, и утверждает, что уже тогда можно было распознать по тому, какие куски мяса они выбирали и как именно торговались, что это люди необыкновенных качеств. Итак, если вершители власти все выше поднимались по ступенькам общественной лестницы, это происходило не только благодаря тем отборным кускам мяса, которыми снабжал их хозяин мясной лавки: доблестные продавцы в кредит тоже внесли свою неоценимую лепту в историю новейшего времени.

Валюта газированной воды

Истинными городскими аристократами были не водители из кооператива общественного транспорта, а продавцы газированной воды, у которых можно было купить исключительно за наличные. Их финансовое положение было столь благополучным, что они готовы были давать сдачу даже с самой мелкой монеты — миля, составлявшего тысячную долю фунта. Эту сдачу выдавали разноцветными талонами, которые, по сути, служили валютой «государства в зародыше».

Продажа газированной воды была важным предпринимательством, поскольку в раскаленный летний день каждый житель Тель-Авива выпивал до дюжины стаканов газировки, превращая свою утробу в сосуд с дрейфующим льдом — ведь о холодильниках в ту пору еще не слышали, — и рисковал заполучить боль в животе. А продавцы газировки — их называли газозниками — были настоящими ротшильдами, и не их вина, что они не удостоились аристократического титула.

Эта сфера деятельности тоже не обошлась без своего изобретения. Завод «Асис» («Фруктовый сок») был детищем тель-авивского гения. Идея заменить едкие, раздражающие желудок синтетические напитки натуральным соком апельсинов, который можно производить в Стране Израиля и экспортировать хоть до Индии, родилась у одного юриста из Германии. Создание им такого завода со всеми привходящими, как то: реклама, война с подделками и т.п., можно уподобить бомбе, брошенной в круги городских промышленников.

В коммерции основным объектом были, разумеется, земельные участки, и пусть цены на них росли с завидным постоянством, торговать ими было все равно, что играть на лошадиных бегах: тот же риск и та же непредсказуемость ставок. Однако дело это привлекало многих.

Приобретение земель стимулировало развитие строительства. Считалось, что можно с легкостью поставить здание, приобретя в собственность лишь один небольшой участок. Делалось это так: вы продаете этот участок за 1 фунт, покупаете на вырученные деньги акции одного из кооперативных банков и берете там ссуду в 10 фунтов, чтобы на них купить еще акции того же либо другого банка и получить с их помощью новый кредит, и так далее, до тех пор, пока на соберете сумму, необходимую для строительства дома.

Банкротство в те дни было не слишком частым явлением, и если кому-то случалось обанкротится, то отнюдь не по вине кредитора. Известен случай с одним писателем, который оказался в безвыходном положении, получив за свое литературное произведение чек на довольно солидную сумму. Этот-то гонорар и стал причиной его бедствия: известие о литературном успехе сделалось достоянием общественности, и чека не хватило, чтобы покрыть накопившиеся долги, немедленно взысканные с него хозяевами продуктовых лавочек. А до получения чека он жил себе, не зная забот, и никому даже в голову не приходило беспокоить его по столь щекотливому вопросу.

Первая выставка

Одним из великих новшеств была организация промышленных выставок. Эта идея родилась в мозгу г-на Эзера, в ту пору еще Евзерова. И он же выпускал первую в стране экономическую газету. Поразительно, насколько он, не имея ни квалифицированных кадров для написания статей, ни материала, сумел произвести впечатление на англичан и потрясал их статистикой, свидетельствовавшей об экономическом процветании Страны. Правда, не все знали, в чем секрет его успеха. А статистические данные нередко были заимствованы им из английских публикаций или из таблиц, напечатанных еще до Первой мировой войны. Большинство же статей было написано если не офтальмологами, то по уж точно людьми близких к ним специальностей.

В свете этого яркого успеха редактор газеты решил совершить еще один дерзкий шаг и организовать реальную выставку, хотя было известно, что кроме одного завода Шенкара «Лодзия» по производству носков и завода Арбера по изготовлению облицовочной плитки, особенно нечего было выставить на обозрение. Тем не менее через несколько месяцев после открытия выставки в помещениях школы в центре Тель-Авива городу открылась одна из его великих тайн: вопреки ошибочному впечатлению, выяснилось, что он с успехом производит продукцию — мебель, электроприборы, косметику и т.д., и город упивался собой, как прекрасная женщина, любующаяся собой в зеркале.

(продолжение)

Примечания

[1] Tel Aviv she-ahavti // Ha-Boker, 16.12.1960, с. 5 (иврит).

[2] Хóра — самый популярный в первые десятилетия сионистского ишува массовый танец-хоровод, заимствованный, как считается, из румынских народных танцев.

[3] Речь идет о плане электрификации Палестины, разработанном Пинхасом Рутенбергом (1879–1942).