ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Находясь на Дальнем Востоке, Евгений Долматовский, кроме стихотворений «Дальневосточного сборника», написал еще парочку небольших баллад для детей под названием «Пуговка» и «Санитарка», которые по возвращении в Москву предложил издательству «Детгиз». Содержательно оба они также были связаны с недавними военными событиями.

Николай Овсянников

ПОХОЖДЕНИЯ КОРИЧНЕВОЙ ПУГОВКИ

Верной дорогой идете, товарищи!
Плакатный лозунг, приписываемый В.И. Ленину

Вместо предисловия

Разобраться в непростой истории появления на свет и последующей популяризации в послесталинском СССР и особенно в постперестроечной РФ песни, ныне известной под названием «Коричневая пуговка», автора этих строк вдохновило интереснейшее исследование Александра Жолковского[1] о другой песне — Джавида Курбанова и Семена Слепакова «День Победы 9 мая»[2] с рассмотрением архетипического и интертекстуального фона этого необычного произведения.

Среди вероятных прототипов-интертекстов ДП [Дня Победы 9 мая], — пишет Жолковский, — отчасти сходную рифмовку мы находим в детской песенке «Коричневая пуговка» (слова Е. Долматовского, музыка братьев Покрасс), один из поздних вариантов которой, ввиду ее содержательной и жанровой релевантности для ДП, автор цитирует целиком.

Прочитав его (признаюсь, это было мое первое знакомство с «детской песенкой»), я в полном восторге начертал на полях: классика жанра! Но поскольку в дальнейшем автору стало не до «Коричневой пуговки» — он занялся другими прототипами ДП — не оставалось ничего другого, как самому взяться за историю «Коричневой пуговки» с ее архетипическим и интертекстуальным фоном. Ниже — итог проделанной работы.

Предыстория «Пуговки»

Летом 1938 года, в самый разгар боев Красной Армии с японскими формированиями в районе дальневосточного озера Хасан, начинающий советский поэт Евгений Аронович Долматовский (1915 — 1994), проживавший тогда в Москве, не по своей воле, но, как оказалось впоследствии, к счастью для себя, оказался на Дальнем Востоке[3]. Дело в том, что 28 марта 1938 года НКВД арестовало его отца, обвинив в контрреволюционной деятельности как «участника антисоветской кадетско-меньшевистской организации, ставившей своей целью свержение советской власти и установление буржуазно-демократического строя в СССР»[4]. Евгений в это время учился на последнем курсе вечернего рабочего Литературного университета. Много лет спустя он вспоминал:

…Моя жизнь была просто ужасна. Одни товарищи обходили стороной, старались не замечать. Признаться, еще досадней стало сочувствие других.

И вот, с одной стороны спасая Евгения от непредсказуемых последствий отцовского ареста, а с другой предоставляя возможность проявить себя в качестве поэтического свидетеля происходящих у озера Хасан событий, Союз писателей фактически содействовал написанию им 120-страничного сборника «Дальневосточные стихи». Все вошедшие в него стихотворения были написаны на Дальнем Востоке в 1938-м году, а уже в начале 39-го сборник вышел отдельным изданием в хабаровском Дальгизе. Весной того же года столичный «Советский писатель» переиздал новинку Долматовского с иллюстрациями. Чуть позднее «Правда» выпустила сокращенный вариант в серии Библиотека “Огонек”, а сам автор удостоился за свой труд ордена «Знак почета». Что, несмотря на случившееся с отцом, не только помогло ему остаться в рядах комсомола, но и получить воинское звание интенданта третьего ранга.

Межу тем, во время пребывания Долматовского на Дальнем Востоке в стране разрасталось т. н. движение хетагуровок. Это была массовая кампания по отправке советских комсомолок на освоение Дальнего Востока в целях укрепления его обороноспособности и экономики. Названо так оно было в честь Валентины Хетагуровой, с 1932 г. трудившийся в регионе на различных стройках. В декабре 36-го она была награждена орденом Трудового Красного Знамени, а в 37-м избрана депутатом ВС СССР. В феврале того же года «Комсомольская правда» опубликовала ее письмо, в котором Хетагурова обращалась с призывом к девушкам страны поехать жить и работать в Дальневосточный край, где особенно не хватало женских рабочих рук. «Приезжайте, девушки, к нам, на Дальний Восток!» — под таким заголовком «Комсомольская правда» напечатала ее обращение к девушкам Советского Союза. И — сотни тысяч девушек с радостью откликнулись, отправившись туда работать инженерами, врачами, учителями и… простыми рабочими.

Воочию наблюдавший этот процесс Долматовский отозвался на него стихотворением «Песня хетагуровок», напечатанного в его дальневосточном сборнике. Правда, дело тут не сводилось к одним лишь личным впечатлениям автора. Как раз в это время (лето 38-го) киностудия Мосфильм приступила к съемкам кинокомедии «Девушка с характером», действия которой начинались в одной из дальневосточных звероферм, а завершались на Казанском вокзале Москвы. Там, на вокзале, героиня (работница зверофермы в исполнении тогдашней кинозвезды Валентины Серовой) после своих невероятных приключений усаживалась наконец в направляющийся на Дальний Восток поезд вместе с очередной партией хетагуровок. Сцена завершалась вдохновенным пением марша на музыку братьев Покрасс, написанную на соответствующий текст Долматовского.

Здесь можно было отступить в сторону, чтобы рассказать о знакомстве молодого поэта со знаменитыми братьями — популярнейшими советскими композиторами-песенниками, но, боюсь, отступление надолго отвлекло бы нас от главного предмета исследования — песни «Коричневая пуговка». А дело в том, что мелодия марша, прозвучавшего в «Девушке с характером», впоследствии послужила музыкальной основой этой “детской песенки”. Как такое произошло?

Рождение «Пуговки»

Находясь на Дальнем Востоке, Евгений Долматовский, кроме стихотворений «Дальневосточного сборника», написал еще парочку небольших баллад для детей под названием «Пуговка» и «Санитарка», которые по возвращении в Москву предложил издательству «Детгиз». Содержательно оба они также были связаны с недавними военными событиями. «Санитарка», к примеру, завершалась следующей строфой:

Окружен теплом и лаской /спит боец Хасана. / Не пылает под повязкой / Штыковая рана.

К тому времени страна уже успела посмотреть вышедшую на широкий экран в марте 39-го «Девушку с характером», в титрах которой Долматовский значился автором слов полюбившегося всем Марша хетагуровок. Причем полюбившегося настолько, что в том же году Ногинский завод Наркоммаша СССР выпустил многотиражную пластинку новинки в исполнении популярнейшей солистки столичного Театра оперетты Клавдии Новиковой. Пела она в сопровождении оркестра Московской госфилармонии под управлением Давида Рицнера. И пела, как всегда, замечательно:

Идут составы дальние,
звучат слова прощальные.
Пусть много есть широких
и солнечных дорог,
Но лучшая дорога —
в края, где дела много –
На близкий и любимый
наш Дальний Восток.
В минуту расставания
скажи мне: «До свидания!»
Уже шумит над нами
дорожный ветерок.
Идем на стражу мира
к бойцам и командирам —
На близкий и любимый
наш Дальний Восток.
К борьбе, к работе, к бою
зовем друзей с собою,
Открыты семафоры,
в простор зовет гудок.
В жару, дожди и вьюги
всегда пойдут подруги
На близкий и любимый
наш Дальний Восток.
Веселыми бригадами,
девичьими отрядами
Мы едем в край суровый
работы и тревог,
И если нужно, жизни
мы отдадим отчизне
За близкий и любимый
наш Дальний Восток.

Ну, скажите, могло ли главное издательство детской литературы отказать орденоносному автору подобного марша в публикации двух написанных специально для советских детей патриотических баллад? И вот, очевидно, в ноябре 39-го (дата подписки к печати 15.10.39) на прилавках книжных магазинов появляется небольшая, довольно изящно оформленная 20-страничная книжица под названием «Пуговка» с рисунками известного иллюстратора детских книг Андрея Андреевича Брея.

Ниже — подлинный текст одноименного стихотворения с сохранением авторского построения строф:

Коричневая пуговка
Валялась на дороге,
Никто не замечал ее
В коричневой пыли.
Но мимо по дороге
Прошли босые ноги,
Босые, загорелые
Протопали, прошли…

Ребята шли гурьбою
Средь запахов цветочных.
Алёшка был последним
И больше всех пылил.
Случайно иль нарочно —
Того не знаю точно —
На пуговку Алёшка
Ногою наступил.

Он поднял эту пуговку
И взял ее с собою —
И вдруг увидел буквы
Не русские на ней.
К начальнику заставы
Ребята всей гурьбою
Бегут, свернув с дороги.
Скорей! Скорей! Скорей!

«Рассказывайте толком, —
Сказал начальник строгий
И карту пред собою
Зеленую раскрыл: —
Вблизи какой деревни
И на какой дороге
На пуговку Алёшка
Ногою наступил?

Значок японской фирмы
Вот здесь, на этой штуке,
И пуговку такую
Нам выбросить нельзя!
Нам к пуговке, пожалуй,
Пришить придется брюки.
Нелегкая работа,
Скажу я вам, друзья!»

Приладив быстро стремя
Движением привычным
И сапоги нагайкой
Очистив от земли,
С винтовкой за плечами
Помчался пограничник
По той дороге пыльной,
Где пуговку нашли.

Бойцы по всем дорогам
Четыре дня скакали,
Четыре дня искали,
Забыв еду и сон.
Седого незнакомца
В деревне повстречали,
Сурово осмотрели
Его со всех сторон.

А пуговицы нету
У заднего кармана,
И сшиты не по-русски
Широкие штаны.
А в глубине кармана —
Патроны для нагана
И карта укреплений
Советской стороны.

Вот так шпион был найден
У нашей у границы.
Никто на нашу землю
Не ступит, не пройдет!
В Алёшкиной коллекции,
Та пуговка хранится.
За маленькую пуговку
Ему — большой почет.

Всякий желающий может убедиться, что об идентичности 2-х представленных текстов по числу строф и схемам рифмовки, а также по характеру лексики, речи быть не может. Первый — с четкой ритмикой, строгой схемой рифмовки, повторяющимся окончанием строф («…близкий и любимый наш Дальний Восток»), отсутствием просторечий типа «протопали» и выражений наподобие «у нашей у границы», не случайно получивший авторское название «Песня хетагуровок», т. е. заведомо предназначенный для написания на него песенной мелодии либо сочинявшийся на уже имеющуюся мелодию. Во втором же можно обнаружить такую авторскую вольность, как бóльшее, по сравнению с идентичными строками других строф из-за их дактилического окончания, число слогов в строках: «он поднял эту пуговку», «в Алешкиной коллекции» и др. Но главное, это величина второго текста, почти наверняка исключающая его официальное использование в качестве песни: 9 куплетов не уместишь на стандартную матрицу, предназначенную для тогдашних патефонных пластинок и радиотрансляций. И тем более трудно рассчитывать, что какой-нибудь композитор возьмется сочинить на него музыку ради сомнительной надежды на гонорар за нотное издание. Все вышесказанное, разумеется, не означает, что мелодия Марша хетагуровок требует какой-то серьезной корректировки для пения на нее текста «Пуговки». Отнюдь. Небольшие изменения потребовались бы лишь при нотном издании песни, но его так и не последовало.

Все это доказывает, что, сочиняя «Пуговку» (равно как и «Санитарку»), Долматовский вовсе не помышлял о возможности ее (их) музыкально-песенного использования. Оба произведения писались как типичные для той эпохи патриотические баллады для детей, главным мастером которых был, безусловно, Сергей Михалков. «Пуговку» Долматовского, однако, из всех подобных произведений выделяет элемент пародийности. Не исключаю, что эту сработавшую впоследствии мину замедленного действия Долматовский заложил, чисто по-писательски мстя власти за случившееся с отцом. Но определенное воздействие, как мне представляется, оказал на него придуманный сценаристами фильма «Девушка с характером» Геннадием Фишем и Иосифом Склютом эпизод с задержанием, конвоированием и передачей пограничникам комически выглядящего и соответствующим образом ведущего себя шпиона (диверсанта?) героиней Катей Ивановой. Подобно своему “собрату” из «Пуговки», он почему-то безоружен и, судя по неуклюжести и диковатому облику, способен потерять не только пуговку от штанов, но и патроны от отсутствующего нагана. На дворе лето, вокруг лес, а для ночлега он отчего-то выбирает чердак обитаемого жилища, где и попадается на ружейную мушку энергичной хозяйки. Шпион из «Пуговки» — похоже, специалист того же уровня. Как и его экранный предшественник (сыгранный 48-летним Борисом Шлихтингом), он, хотя и немолод (по Долматовскому — «седой»), но при этом так же, как и тот, беспечен: идет себе по деревенской дроге прямо навстречу скачущим пограничникам. Хороши и пограничники: остановленного путника они осматривают со всех сторон, изучают его одежду, определяют нерусскость ее пошива, устанавливают отсутствие на заднем кармане штанов пуговицы, определяют принадлежность обнаруженных в нем патронов, рассматривают и определяют характер найденной там же карты. Но почему-то, прежде чем все это проделать, не предлагают незнакомцу, спокойно идущему по деревенской дороге, назвать себя и предъявить подтверждающие личность документы. Впрочем, о чем я! И так понятно: никаких документов у шпиона нет. Свою шпионскую сущность он прикрывает лишь сединой волос и шириной штанов. Поимку того и другого связывает еще одно отдающее пародийностью совпадение. Задержанием экранного злодея мы обязаны юной работнице зверофермы, поимкой и разоблачением поэтического — босоногому деревенскому мальчику. Невольно возникает вопрос: а как же на самóй-то государственной границе дальневосточные герои-пограничники землю стерегут родную? Похоже, бóльшая часть служебного времени уходит у них на то, чтобы по четыре дня, забыв еду и сон, скакать по всем дорогам, ища по их же вине беспрепятственно пересекшего границу нарушителя. И вероятно, по той же причине у героя-Алешки накопилась уже целая коллекция шпионской амуниции. Тем не менее, завершая повествование, автор «Пуговки» не сомневается: никто на нашу землю не ступит, не пройдет!

Из мрака забвения — в репертуар нелегалов и пионеров

По целому ряду причин, углубляться в которые не позволяют рамки нашего микроисследования, к началу осени 39-го события на Дальнем Востоке, о которых шла речь, утратили актуальность. Напомню лишь, что 16 сентября между СССР и Японией было заключено перемирие. Незадолго до того с ее, Японией, главным европейским союзником гитлеровской Германией была установлена общая граница и подписан договор о дружбе и границе. Затем всё затмили торжества и празднования по поводу т. н. воссоединения братских народов (восточных украинцев и белорусов со своими западными собратьями), ранее разделенных по бывшей польско-советской границе. Евгений Долматовский, на этот раз уже в качестве военного корреспондента, отправился на присоединенные к БССР территории, где вплоть на начала т. н. зимней войны с Финляндией проходил службу в дислоцированных там красноармейских частях. Антигерманская и антияпонская тематика, не так давно наполнявшая советское культурное пространство, исчезла как по мановению волшебства. Хетагуровское движение, своим рождением в значительной мере обязанное советско-японскому противостоянию на Дальнем Востоке, ожидаемо отошло в тень более важных общественно-политических кампаний и международных событий. Как явный признак утраченной актуальности пластинка Ногинского завода с великолепным «Маршем хетагуровок» в исполнении Клавдии Новиковой больше не переиздавалась. Новых исполнителей марш также не получил. Более того, он так и не появился в нотных изданиях, а как без нот разучивать песню народно-хоровым и любительским коллективам?

Не лучшим образом сложилась судьба главного предмета нашего исследования — стихотворения «Пуговка». Одноименная детгизовская книжечка с ее относительно небольшим для того времени 25-тысячным тиражом[5] более не переиздавалась. Но и само произведение в советских печатных изданиях ни в каком виде не появлялось. По неписанным законам сталинской эпохи это означало одно — негласную опалу, обрекающую на полное забвение. Чем наверняка и завершилась бы ее история, если бы… гм… Написал и задумался: если бы что? Ну, наверно, если бы не хрущевская оттепель, позволившая публично иронизировать по поводу некоторых «неприкасаемых» тем и «святынь» сталинской эпохи. Ну, да. Где и кем были бы мы без оттепели! Но, разумеется, одной лишь освежающей атмосферы для объяснения причины того, что и как произошло с совершенно забытым стихотворением для детей, единственный раз напечатанным в конце 30-х годов, явно недостаточно. Вне всяких сомнений необходим был некто:

а) помнивший (или по какой-то причине неожиданно вспомнивший) «Пуговку» Долматовского;

б) знавший мелодию «Марша хетагуровок» и способный сразу уловить ее ритмическое родство с текстом «Пуговки»;

в) имевший некий (личный, творческий, меркантильный?) мотив соединения «детского» текста Долматовского с маршевой мелодией музыкального официоза братьев Покрасс 30-х гг. для создания песни;

г) каким-то образом сумевший запустить свою «придумку» в публичное пространство эпохи оттепели.

Но попробуйте найти подходящего персонажа с набором выставленных условий!

Пишущий эти строки попробовал. И на ум старого знатока советской песенной нелегальщины 50-х — 60-х годов пришел лишь один идеальный кандидат — Ахилл Григорьевич Левинтон (1913, Одесса — 1971, Ленинград), литературовед, переводчик, библиотекарь ленинградской Государственной публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина в 1945-49 гг.[6]. Именно Левинтон, отсидев 4 с лишним года в сталинских лагерях по сфабрикованному обвинению и освободившись в 54-м, скорее всего, тогда же стал автором первой песенной пародии на шпионскую тему, получившей в народе названия «Жемчуга стакан» и «Марсель». Но если в «Пуговке» мальчик Алешка, инициировавший розыск иностранного (очевидно, японского) шпиона, получает за свой маленький подвиг почет и — в пополнение своей коллекции — обнаруженную им в дорожной пыли коричневую пуговку, то у Левинтона патриотически настроенная малина, сдавшая войскам НКВД шпиона (очевидно, французского), соблазнявшего ее стаканом жемчуга, франками и поездкой в Марсель за предоставление плана советского завода, в награду от властей оказывается в тесной камере НКВД. Едкий реализм не нуждающегося в маскировке пародиста середины 50-х произрастает, как мне кажется, из более тонкого соцреализма маскирующегося пародиста конца 30-х. Сочинявший свою песенную пародию Левинтон, я уверен, вдохновлялся прочитанной –— наверно, в годы работы в ГПБ, где книжечка Долматовского хранится по сей день — «Пуговкой» и, конечно же, шпионским эпизодом из «Девушки с характером», которую, вне всяких сомнений, в 39-м видел в кино. Не исключаю, что тогда же ему вспомнилось одно из самых популярных «советских» танго 20-х гг. «Шумит ночной Марсель». Вот так и пришла ему в голову идея соединения маршевой музыки братьев Покрасс с легко укладывающимся на нее текстом «Пуговки». Что, кстати, лишь усилило пародийное звучание готового продукта. В некотором роде творческая удача? Безусловно. Но она требовала личного, без какого бы то ни было «в некотором роде», творческого ответа. То, что песня-пародия Левинтона была именно ответом на «Пуговку», несложно проследить по некоторым «общим местам».

Во-первых, это важный для обоих текстов образ кармана. В «Пуговке», собственно, с кармана всё начинается и им же фактически заканчивается. Именно от кармана оторвалась коричневая пуговка, найденная героем-Алешкой. В том же кармане пограничники впоследствии обнаруживают изобличающие шпиона предметы: патроны для нагана и карту советских укреплений. А с чего начинается исконный текст ленинградца Левинтона? Стоял я раз на Невском, / держался за карман… Не оттого ли держался, что оторвалась пуговка, а в кармане… ясное дело, деньги. Или?.. Служебные документы (напр., пропуск на режимное предприятие) — предмет особого интереса иностранных шпионов. А откуда подошедший шпион достает свой ключик (не отсылка ли к еще одному детскому тексту 30-х гг. о деревянном герое Буратино), чтобы открыть им свой чемодан, где были деньги–франки и жемчуга стакан? Ясно, что из потайного кармана, в котором наверняка энкавэдэшники обнаружили потом еще много чего интересного.

Во-вторых, советский коллективизм. Куда без него денешься! Неслучайно в «Пуговке» Алешка действует не в одиночку, а с ребятами, которые всей гурьбою бегут, свернув с дороги, чтобы как можно скорей сообщить о находке пограничникам. А на погранзаставе начальник строгий обращается не к Алешке, а ко всей группе: Рассказывайте толком, на какой дороге на пуговку Алешка ногою наступил? Тот же советский коллективизм — в песне про французского шпиона. О том, как с ним поступить, обсуждается на специально собранном совете малины, решившей ему ответить: нет! После чего воровской коллектив сдает незадачливого иноагента властям.

Наконец, патриотизм. В «Пуговке» он сфокусирован в авторском кредо: никто (разумеется: чужой, враг) на нашу землю не ступит, не пройдет! У Левинтона сам текст делает излишним его провозглашение. Если иностранного шпиона, предлагающего за содействие стакан жемчуга, пачку франков и возможность поездки в Марсель, задерживают и сдают властям даже уголовники, ясно, что для работы в Советской стране у них шансов нет.

Скорее всего, Левинтон никогда не исполнял «Пуговку» в тех дружеских компаниях, где презентовал свой собственный маленький шедевр, а затем неоднократно участвовал в его групповом исполнении. «Пуговку», вернее, саму идею будущей народной песни-пародии, он подарил кому-то из своих знакомых, обладающему/ей хорошими вокальными данными и умеющему/ей играть на фортепиано или аккордеоне: при пении под гитару, на мой взгляд (уверен, и Левинтон это чувствовал), она теряет свою пионерско-маршевую составляющую — важный элемент пародийности. Так что запущена в народ «детская песенка» (уже как «Коричневая пуговка») была, судя по всему, в Ленинграде, в середине 50-х через местную интеллигентскую среду. А к 60-м распространилась по стране достаточно широко. Вот одно из свидетельств, подтверждающих данную версию:

— «КОРИЧНЕВАЯ пуговка» — песня (автор музыки и слов неизвестны), исполнялась (иногда с элементами инсценировки) в пионерских лагерях в 1960-е — 1980-е гг. […] События в цитируемой далее книге происходят в первой половине 1980-х гг. Если в это время директору Дома пионеров хотя бы 30 лет, то дата его рождения приходится на первую половину 1950-х гг., следовательно, его «сознательное» детство — на первую половину 1960-х гг. <…> А [директору Дома пионеров] Сергею Борисовичу вспомнилась песня, которую он пел в детстве. “Коричневая пуговка лежала на дороге. / Никто не замечал её в коричневой пыли…” Очень она тогда ему нравилась, там было про то, как один мальчик проявил бдительность и помог задержать шпиона… “Как там дальше?” — стал припоминать директор. “Но мимо по дороге прошли босые ноги. / Босые, загорелые, протопали, прошли!” “Смотри-ка… Ведь помню! — удивился он. — А ведь, в сущности, совершенно дурацкая песня, и чего я её пел?…” И он тихонько запел дальше: “Ребята шли купаться весёлою гурьбою, / Последним шёл Алёшка и больше всех пылил. / Нечаянно ль, нарочно ль — и сам не зная точно, / На пуговку Алёшка ногою наступил”. Сергей Борисович оглянулся: не видит ли кто, как он вышагивает по коридору, отчаянно размахивая руками в такт песне… Слава богу, никого! “Он поднял эту пуговку и взял её с собою, / Но вдруг увидел буквы нерусские на ней… / К начальнику заставы ребята всей гурьбою / Бегут, бегут дорогою — скорей, скорей, скорей!” “Просто ерунда какая-то!” — нахмурился директор, но остановиться уже не мог и допел до конца: про то, как встревожился начальник заставы и велел седлать коней, как враг был пойман, а шпионская пуговка с тех пор хранилась в Алёшкиной коллекции: “Ему за эту пуговку всегда большой почёт!..” “Вот какие глупые песни пел я в детстве…” — покачал директор головой…» (Соломко, [1985] 1986, 56–57)[7].

Любопытно, что, даже повзрослев на 30 лет, директор Дома пионеров (вот что делала с советским человеком идейно-воспитательная профессия!) не способен понять пародийности заученного в детстве текста. Зато мы с вами имеем возможность наблюдать степень текстовых изменений относительно исходника Долматовского, произошедших за 7-8 лет (если отсчитывать от середины 50-х как предполагаемого времени его запуска в народ) в результате свободного распространения устно-слуховым способом.

От Алёшки до Володи

Полулегальное существование «Коричневой пуговки» (далее — КП) между веселящимися на домашних вечеринках интеллигентами и отдыхающими в летних пионерских лагерях Алёшками (давно уже не босоногими и по большей части городскими) завершилось с началом Перестройки.

Сейчас уже трудно установить, кто стал тогда (во второй половине 80-х гг.) первым публичным (на радио, по телевидению, на официально разрешенном концерте либо другом публичном мероприятии) исполнителем КП. Большинство пишущих на эту тему склоняются к тому, что это сделала популярная киноактриса Ирина Муравьева. Запись ее исполнения (разумеется, не первого) доступна в Сети, равно как и многих других певцов и артистов, последовавших ее примеру. Честно признаюсь, бóльшая часть сегодняшних (разумеется, сегодняшних — чисто условно, время летит слишком быстро) исполнителей и интерпретаторов песни меня откровенно разочаровала. Делают они это по-разному, но почти всех объединяет непонимание того, что КП — серьезный культурный продукт, в создании которого участвовали по меньшей мере два выдающихся интеллектуала советской эпохи.

Немного отвлекусь. Многолетний опыт изучения т. н. низких жанров отечественного песенного наследия убеждает меня, что исполнителей произведений такого рода подлинный успех ожидает лишь при очень вдумчивом, едва ли не академическом подходе к каждому произведению. Борис Рубашкин, обладатель прекрасного баритона и отличной вокальной школы, тратил годы труда на подготовку альбомов с песнями типа «Когда я жил в Одессе»[8] или «Не губите молодость, ребятушки». Но зато каков результат! Конечно, ни при каких условиях ни Рубашкин, ни равный ему по таланту и вокальному мастерству русско-израильский певец Гриша Бородо не взялись бы петь КП, но я могу себе представить, кáк бы они это сделали. Более того, я могу представить, как спела бы КП та же Клавдия Новикова, причем в том же музыкальном сопровождении, что звучит в «Марше хетагуровок». А спела бы она на полном серьезе и с тем же настроением, что и марш. Причем вовсе не потому, что «Пуговка» Долматовского была для нее, пусть и предназначенной для детей, но подлинной советской патриотикой, требующей соответствующего отношения. А потому, что только так и следует исполнять пародию такого уровня. И только в таком виде — очищенном от всяких текстовых новшеств, иронических тонов и прочих проявлений своего «понимания что к чему» — КП может быть правильно воспринята и по достоинству оценена. Умничать и веселиться должен слушатель, а не исполнитель.

Теперь о двух чем-то понравившихся мне современных интерпретациях КП. Первая принадлежит Александру Волокитину (1968 — 2018), одному из популярнейших авторов и исполнителей в стиле т. н. ретро-шансона[9]. Чем она интересна? Во-первых, Волокитин-музыкант раскрывает нам одно немаловажное обстоятельство. В приблатненном, джазово-ресторанном звучании маршевый официоз братьев Покрасс сразу обнажает свои исконные корни. Это, конечно же, еврейско-киевский Подол 10-х гг. прошлого века с его «Гоп со смыком» и прочими народно-уличными мелодиями, которыми напитался в те годы юный Дмитрий Покрасс, подрабатывая там игрой на скрипке в качестве бродячего музыканта[10]. Волокитин с тем же успехом мог бы «отослать» нас в те замечательные места, возьмись он в том же духе исполнить такие известнейшие вещи прославленного советского автора, как «Все что было», «Мы — красные кавалеристы», «То не тучи — грозовые облака» и многие другие. Во-вторых, Александр проделал с КП как пародийной песенкой про шпионов эпохи оттепели, интереснейший эксперимент. Фактически он спародировал пародию, своей приблатненной версией породнив ее с «Марселем» Левинтона в исполнении и с текстовой версией Аркадия Северного, творчеством которого вдохновлялся еще с 1991 года. Весьма остроумно в своей концовке Волокитин переиграл эпизод с «благодарностью» властей из песни Левинтона: руки помощникам у него пожимает отважный капитан (очевидно, родом из другой детской песенки 30-х гг. — «Жил отважный капитан» Исаака Дунаевского; в «Марселе» это делает прокурор, что, согласитесь, уже заранее звучит несколько зловеще), отмечающий их храбрость и сноровку. Потом ребятам неожиданно дарят…отличную винтовку (не формируя ли из них заранее свою смену, подобно писателю Гайдару, всю жизнь готовившего из советских детей «краснозвездную гвардию» светлого будущего?), а Алешке — гремучий барабан (очевидно, как символ командира этой смены). В то же время, явно в духе новых веяний у Волокитина поступают с пойманным шпионом (кстати, оказавшимся китайским — не отсылка ли к событиям 69-го года на острове Даманском, возвращенном Китаю как раз в 91-м?), которого уже связанным побили, да тáк, что из носа кровь течет. Главным награжденным оказывается… ну, ясное дело, начальник заставы, которому за энто орден дали (именно за «энто», лучше не скажешь!) Ну, а нашему Алешке — в добавок к барабану — почёт, почёт, почёт. Этим итоговым почётом Волокитин как бы возвращает нас в старую «Пуговку» конца 30-х (напомню, концовка Е. Долматовского: За маленькую пуговку ему — большой почет). По-моему, точно указанное направление.

Не менее интересна интерпретация Эрика Бабчиева (род. в 1968 г. в г. Омске). Во-первых, главный герой меняет у него имя на более звучное и актуальное — Володя. Имя, напоминающее нам о таких ярких личностях славного советского прошлого, как пионер-герой Великой отечественной войны Володя Дубинин, поэт-громовержец, автор стихотворения «Что такое хорошо и что такое плохо» Владимир Маяковский, руководитель КГБ СССР в 1961-67 гг. генерал-полковник Владимир Семичастный, выдающийся композитор-песенник, автор бессмертной «Чебурашки» Владимир Шаинский. Разумеется, и о многих других замечательных Володях. Во-вторых, Бабичев, отталкиваясь от версии Волокитина, в идейно-содержательном плане движется к той же «пограничной заставе» конца 30-х. Но при этом, как говорится, идет другим путем. Он создает нечто вроде походного пионерского марша, в который время от времени вкрапляет небольшие музыкальные эпизоды из известной пионерской песни «Взвейтесь кострами» и — уже в венчающей Володин «подвиг» концовке — из бессмертной мелодии «Прощания славянки». В одном, очень важном месте музыка прерывается, и под приглушенный барабанный бой звучит голос начальника заставы, фактически допрашивающего ребят, принесших коричневую пуговку. В-третьих, хотя, как и у Волокитина, бабичевским ребятам дарят в итоге отличную винтовку, но персонально Вове — зеленый барабан.

Последний куплет интерпретации Эрика Бабичева стоит процитировать:

Вот так она хранится / — советская граница. / И никакая сволочь границу не пройдет. / А пуговка хранится / в Володиной коллекции./ За маленькую пуговку / ему большой почёт. Наконец, под звуки «Прощания славянки», звучат торжественные лозунги: Летят самолеты — Володе ура!.. Плывут пароходы — Владимиру слава!.. Идут пионЭры — Володе привет!.. (привет передан звонким детским голосом).

А теперь — небольшой комментарий к КП Эрика Бабичева. Как мне кажется, музыкант неспроста поменял гремучий барабан Волокитина на зеленый, опустил китайские «актуальности» своего предшественника и кровавую сцену на погранзаставе, украсив свою лозунговую концовку мелодией «Прощания славянки». Тем самым он:

а) актуализировал политическое союзничество родины сегодняшних Алёшек и Володей с мусульманским миром, где зеленый цвет особого чтим, считаясь отличительным знаком, символизирующим близость к Богу;

б) не стал ворошить «былые раны» во взаимоотношениях двух народов, вновь ставших большими друзьями и политическими союзниками;

в) по той же причине счел сцену избиения пойманного и связанного шпиона антикитайской, особенно с учетом предшествующей характеристики нарушителей отечественной границы как сволочей;

г) напомнил слишком рьяным патриотам последнего розлива, что не только мелодия КП еврейского происхождения, но еврейской является также и их, патриотов, самая любимая мелодия, прозвучавшая в концовке его интерпретации[11].

Послесловие

Прежде чем окончательно поставить точку, пишущий эти строки еще раза два прослушал КП Бабичева: а вдруг что-то недопонял, напридумывал или упустил. Нет, кажется, все в порядке, но неожиданно вспомнились строки советского писателя Юрия Олеши, обратившие на себя внимание в одной из недавно прочитанных книг:

Три мальчика идут по деревенской улице (на рисунке А. Брея к стихотворению Долматовского изображены как раз три мальчика, участника известных событий; они рассматривают только что найденную одним из них на дороге пуговку. — Н. О.). У одного книга в руке. Три веселых, как бы поющих мальчика. Черноволосый мальчик с книгой в руке. Это Сталин.

Так вот, если в этой замечательной картинке Олеши, написанной в том же, что и «Пуговка», 1938-м году, произвести прямо-таки напрашивающиеся замены двух существительных и одного прилагательного, мы получим самое лучшее окончание для проделанной автором этого исследования работы: Три мальчика идут по деревенской улице. У одного пуговка в руке. Три веселых, как бы поющих мальчика. Русоволосый мальчик с пуговкой в руке. Это Володя.

Примечания

[1] Александр Жолковский — лингвист, литературовед, писатель. Член редколлегии научных журналов «Новое литературное обозрение», «Przegląd Wschodnioeuropejski» (Ольштын), «Acta Neophilologica» (Ольштын), «Зборник Матице српске за славистику» (Нови-Сад) и международного славистического журнала «Slověne = Словѣне».

[2] Старое и новое. О песне «День Победы 9 мая» Давида Курбанова и Семена Слепакова // Новое литературное обозрение. 2003. № 183. С.168-183.

[3] Евгения Гершкович. Московская династия: Долматовские—Карагановы. Беседа с Татьяной Долматовской. 28.07.2022. https://moskvichmag.ru/lyudi/moskovskaya-dinastiya-dolmatovskie-karaganovy/

[4] Арон Моисеевич Долматовский был приговорён к высшей мере наказания. Расстрелян 20 февраля 1939 года. Прах захоронен в общей могиле на территории Донского кладбища в Москве. На том же кладбище находится семейное захоронение Долматовских, где на памятнике первым высечено имя Арона Моисеевича; годом смерти указан 1940. Реабилитирован 18 декабря 1954 г. (Википедия).

[5] Данный тираж по тому времени невелик. А с учетом числа школьных и общественных библиотек, домов пионеров и т. п. организаций, куда подобные издания направлялись в первую очередь, кол-во экземпляров, поступивших в свободную продажу, выражалось весьма скромной цифрой.

[6] Биографическую справку о нем см.: Сотрудники РНБ — деятели науки и культуры. Биографический словарь, т. 1-4 (электронная версия) Левинтон Ахилл Григорьевич. https://nlr.ru/nlr_history/persons/info.php?id=935

[7] С.Б. Борисов. Энциклопедический словарь русского детства. Издание второе, переработанное и дополненное. В двух томах. Том 1. А — Н. 2008. https://www.ruthenia.ru/folklore/borisov9.pdf

[8] Возможно, именно ее мелодию, ритмика которой в точности совпадает с его «Марселем», А. Левинтон, детские и подростковые годы которого прошли в Одессе, использовал в качестве первоначальной музыкальной основы своей шпионской песни-пародии.

[9] Творческо-биографическую справку об авторе см.: МУЗПЕРЕКРЕСТОК. Тема: Александр Волокитин. https://shanson-mp3.ru/index.php?topic=25463.0

[10] О Дмитрии Покрассе читайте в ст. автора: От терской походной до еврейской партизанской. «Алеф», 2021. https://web.archive.org/web/20241212053202/http://www.alefmagazine.com/pub5096.html Все, что было. «Алеф», 2014. https://web.archive.org/web/20230205012427/http://www.alefmagazine.com/pub3714.html

[11] Автором марша «Прощание славянки» (исконное название «Прощание со Славянкой») является Яков Исаакович (Айзикович) Богорад (1879 — 1941), российский композитор, дирижер и нотный издатель еврейского происхождения. Проживал и работал в г. Симферополе.