ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Труди очень возбудилась: я была первая и единственная советская еврейка, которую она встретила в жизни — и оказывается, она уже читала обо мне в уважаемом органе Манчестерской синагоги! Труди доложила это профессору Плешу. Плеш вежливо поинтересовался, кто я, из какой семьи. Я рассказала, что папа патологоанатом, учёный с мировым именем, а мама была профессор-физиолог и всю жизнь работала с Линой Штерн…

Наталия Рапопорт

РАССКАЗЫ ИЗ СЕРИИ «НЕОБХОДИМОСТЬ И СЛУЧАЙНОСТЬ»

История Первая — Случай в Дебрецене

Я искренне уважаю всякую науку, включая теорию вероятности, но моя жизнь давала мне столько поводов в этой теории усомниться, что если бы не вышеупомянутое уважение, я бы непременно усомнилась. Я расскажу вам сейчас одну историю и не обижусь, если вы мне не поверите, потому что если бы эту историю рассказали вы мне, а не я вам, я бы вам не поверила.

Дело происходило в середине восьмидесятых годов в Дебрецене — небольшом городе в центре Европы, в Венгрии. В результате кровавой битвы с околонаучными властями, продолжавшейся три года, я в конце концов получила разрешение поработать три месяца в Университете Кошута Лайоша, где меня все эти три года терпеливо ждали. Иностранцев на нашей дебреценской кафедре в это время было двое — я и французский вьетнамец Хунг Нгуен; через какое-то время к нам присоединился профессор Плеш с супругой, прилетевший из Англии с недельным циклом лекций. Плеш был похож на английского лорда — высокий, породистый, величественный. Жена его Труди была тоже высокая и величественная. Английская королева, оценив её стати и заслуги перед обществом, пожаловала ей титул Дамы, и Труди ему вполне соответствовала.

Наш венгерский хозяин Тибор Келен пригласил своих иностранных гостей на ланч. Таким образом, за столом небольшой отдельной комнаты в столовой дебреценского Университета собралось пять человек, встретившихся впервые и ничем внешне между собой не связанных. Мне выпало сидеть рядом с Труди Плеш. Я заметила, что Труди пристально разглядывает меня, потом она сказала:

— По-моему, Вы еврейка.

Я рассмеялась:

— Вы очень наблюдательны.

Труди оживилась:

— Вы первая советская еврейка, которую я встретила в жизни! Ходите ли Вы в синагогу?

Я опять рассмеялась:

— Знаете ли, в стране, где я живу, мне надо выбирать, куда ходить: в синагогу или в Институт Химической Физики. Туда и туда ходить невозможно. Я хожу в Институт Химической Физики.

Труди:

— Вы не понимаете. Синагога — это не только религиозный институт, даже и не столько религиозный институт — это скорее клуб. У меня вся жизнь вертится вокруг синагоги, и титул Дамы был мне пожалован за мою активность в международной еврейской жизни.

Я сказала:

— Я про Вашу жизнь кое-что понимаю. У моей дочери был приятель, английский славист, он стажировался в Москве. Его родители дважды прилетали его навестить. Во второй раз они привезли кучу подарков для какого-то мальчика, которому они заочно отпраздновали бармицву, потому что его семья была в списках отказников. Он родился в один день с их племянником, и они отпраздновали сразу две бармицвы. Мне пришлось отыскивать для них эту семью. Ни адреса, ни телефона они не знали — ничего, кроме фамилии, которая числилась в каких-то списках. Впрочем, как потом оказалось, телефон бы всё равно не помог, потому что был у них обрезан. Мне было очень нелегко их найти.

Труди вдруг перестала жевать салат, уставилась на меня и полуспросила — полуконстатировала поражённо:

— Вас Наташа зовут?

— Да, а что?

— А Ваших друзей — Яблонски?

— Яблонски.

— Я о Вас в газете читала, — заключила Труди торжествующе.

Я насторожилась:

— В какой газете?!

— В газете Манчестерской синагоги! Ваши друзья, вернувшись из России, описали подробно всю историю, как Вы отыскали для них семью отказников, для которых они справляли бармицву.

Увидев выражение моего лица, Труди поспешила меня успокоить:

— Да Вы не волнуйтесь, Вас не найдут! Они написали в газете, что помогала им прелестная женщина из Московского Университета!

— Вот уж действительно, нечего беспокоиться — по таким признакам кто ж меня отыщет!

Отказников я тогда нашла каким-то чудом и, проклиная всё на свете, повезла к ним английских благодетелей, представляя, как будут смущены эти люди визитом неожиданных гостей, и как на следующий день меня выгонят из института Химической физики. Ни того, ни другого, однако, не случилось. Отказники совершенно не удивились нашему визиту и без всякой аффектации приняли подарки — Яблонски оказались чуть ли не пятыми западными евреями, справлявшими бармицву их отпрыску. Из Химфизики меня не выгнали — то ли наш визит к отказникам прозевали, то ли климат уже начал теплеть.

Труди очень возбудилась: я была первая и единственная советская еврейка, которую она встретила в жизни — и оказывается, она уже читала обо мне в уважаемом органе Манчестерской синагоги! Труди доложила это профессору Плешу. Плеш вежливо поинтересовался, кто я, из какой семьи. Я рассказала, что папа патологоанатом, учёный с мировым именем, а мама была профессор-физиолог и всю жизнь работала с Линой Штерн (имя Лины тогда было широко известно в европейских научных кругах: Лина была физиологом и биохимиком, первооткрывателем и основательницей учения о гематоэнцефалическом барьере (барьере между кровью и мозгом).

Тут настал черёд профессора Плеша. Он буквально до потолка взметнулся, услышав имя Лины Штерн:

— Вы знали Лину Штерн?!

— Я её не просто знала: она была частью нашей жизни. Моя мама с ней работала. Мой папа написал о ней воспоминания.

— Мой отец был в неё влюблён, — сказал профессор Плеш. — Они были помолвлены и должны были пожениться — я мог оказаться её сыном! Но Лина расторгла помолвку и уехала в Советский Союз. Мой отец потом женился на моей матери. Кстати, он был личным врачем Эйнштейна и написал о нём воспоминания.

Вот это да! Мой папа писал в своих воспоминаниях, что единственный роман Лининой жизни был с английским профессором, который возражал против того, чтобы Лина работала после свадьбы. Лина расторгла помолвку и уехала в СССР. И вдруг — вот он, так неожиданно материализовавшийся след Лининой любви!

История, с папиных слов, была такая. Мой папа в тридцатые годы опубликовал работу о малярии, вызвавшую в мире большой интерес. Какой-то незнакомый папе британский профессор обратился к нему за консультацией, с просьбой прислать образцы препаратов. Заглянув к папе в кабинет по каким-то совместным делам, Лина увидела на папином столе письмо от этого человека. Она узнала почерк, и страшно разволновалась: «Какие у вас связи с этим человеком?». Папа ответил вопросом на вопрос: «А вы что, с ним знакомы?» — и Лина рассказала ему историю своего несостоявшегося замужества.

Этот профессор оказался бывшим женихом Лины. Она была влюблена в него, и они были помолвлены. Но потом выяснилось, что ее будущий муж придерживался традиционных взглядов на семейную жизнь и ожидал, что после замужества она прекратит свою научную карьеру. Лина разорвала помолвку и уехала в Советский Союз, но осталась верна своей любви.

— Мой отец следил за Линиными публикациями, — продолжал Плеш, — но они вдруг прекратились в конце сороковых годов, и мы ничего не могли о ней узнать, даже через её брата, жившего в Швейцарии. В итоге отец женился на моей матери, и у них родился я. Но отец действительно любил Лину. Пожалуйста, Наташа, расскажите, расскажите же мне все, что вы знаете о Лине Штерн!

И я рассказала профессору Плешу о Еврейском Антифашистском Комитете, о Линином аресте и ссылке.

Рассказала о том, что незадолго до ареста Лине удалось достать через жившего в Америке брата несколько ампул только что изобретённого стрептомицина, и у брата из-за передачи Лине стрептомицина были в Штатах огромные неприятности: он вынужден был уехать в Европу разорённым человеком. Как раз в это время у знакомых моих родителей заболела туберкулёзным менингитом дочь, и в соответствии с Лининой теорией гемато-энцефалических барьеров, девочку начали лечить инъекциями стрептомицина непосредственно в спинномозговую жидкость. Девочку выходили, но она к сожалению оглохла, потому что никто тогда не знал правильной дозы стрептомицина. И всё-таки это был первый в СССР, а может быть и в мире, случай выздоровления человека от туберкулёзного менингита, считавшегося раньше стопроцентно смертельной болезнью. Изобретатель стрептомицина Сельман Ваксман поместил фото девочки в своей знаменитой книге.

Я рассказала, что случай этот стал широко известен в Москве, и к Лине пришла дочь Сталина Светлана с просьбой дать стрептомицин для дочки её подруги, заболевшей воспалением лёгких, но Лина отказала, сославшись на то, что стрептомицина у неё очень мало и он только для научных целей. Какое-то время Лина Штерн была видимо монопольным владельцем стрептомицина в СССР и давала его только тем, кто обязывался вводить его по её методу в обход гемато-энцефалического барьера. Папа с Линой разошлись во мнениях по этому вопросу (папа считал, что при многих болезнях мозга барьер нарушен и вводить прямо в мозг необязательно, можно внутривенно или даже внутримышечно, как это и делается сейчас). Лина не терпела возражений, и они с папой надолго прервали отношения. Бедная моя мама — Линина ближайшая сотрудница — жила меж двух огней.

Папа с Линой долго не разговаривали, но когда над ней начали сгущаться научные и политические тучи (как над членом ЕАК), папа был один из немногих, кто решительно выступил в её защиту, хотя его очень от этого отговаривали.

Рассказала я Плешу и о том, что Лину вскоре арестовали — ей тогда исполнилось ровно семьдесят лет. Следователь грязно ругал её, а она ему говорила: «Я понимаю, что Вы хотите как-то оскорбить мою маму, но зря стараетесь — я не понимаю Вашей лексики». Рассказала, что Лина — единственная из членов Еврейского Антифашистского Комитета, по каким-то неведомым причинам не расстрелянная двенадцатого августа 1952 года; что первые дни после возвращения из ссылки она жила у нас; что ей вернули лабораторию, и моя мама опять с ней работала; что после возвращения у Лины начал быстро прогрессировать склероз и она забыла о своем аресте, тюремном заключении и ссылке, сохранив при этом остроту ума в научных исследованиях..

Словом, много чего я рассказала профессору Плешу, а он слушал, как заворожённый…

Так тонкий след единственной любви Лины неожиданно материализовался шестьдесят лет спустя в провинциальном венгерском городке.

Недавно мне пришло в голову поискать в Интернете информацию об отце профессора Плеша. Этот поиск увенчался успехом.

Из Википедии (https://en.wikipedia.org/wiki/Janos_Plesch):

«Янош Оскар Плеш (Janos Plesch ) (18 ноября 1878 — 28 мая 1957) был венгерским академическим патологом, физиологом и врачом. Плеш был широко известен во всем мире благодаря своим клиническим исследованиям в области кровообращения. Он также изобрел первый удобный прибор для измерения артериального давления. Большую часть своей ранней трудовой жизни Плеш прожил в Берлине. Будучи евреем, он покинул Германию после прихода к власти нацистской партии. Плеш переехал в Англию, где ему пришлось переквалифицироваться в доктора медицины. Плеш был близким другом и врачом Альберта Эйнштейна в течение 25 лет. Автобиография Плеша содержит две главы об Эйнштейне».

Текст, представленный ниже, основан на прекрасной статье Джереми Бернштейна в журнале Harvard Magazine, 2004: Janos Plesch. Краткая жизнь нетрадиционного врача: 1878—1957 (https://harvardmagazine.com/2004/01/janos-plesch.html)

«Плеш родился в Будапеште в еврейской семье среднего класса, многие из которых были врачами. Он твердо решил стать врачом. В свои двадцать с небольшим лет он уже имел собственную клинику в фешенебельном венгерском курорте и, по его собственным словам, начал собирать людей как в качестве пациентов, так и друзей. Перед Первой мировой войной он переехал в Берлин. Возможно, именно там или в Женеве он встретил и полюбил Лину Штерн. Однако Лина разорвала их отношения, и в 1917 году он женился на девушке из обеспеченной еврейской семье Гансов. Это, а также его очень успешная практика, позволило ему жить в роскошном особняке и в загородном поместье, куда Эйнштейн часто наведывался. Плеш имел привычку устраивать роскошные приемы, на которых выдающиеся художники, писатели и дипломаты приглашались на великолепный ужин и оживленную беседу. Эйнштейн был призовым гостем. Вскоре он стал пациентом.

Традиционное медицинское сообщество Берлина было возмущено тем, что Эйнштейн стал пациентом человека, которого они считали модным шарлатаном. Эйнштейн, который выздоровел благодаря или вопреки Плешу, казался несколько забавным, дружелюбно заметив: «Он свинья, но он мой друг».

«В 1937 году у известного британского экономиста Джона Мейнарда Кейнса (John Maynard Keynes) случился серьезный сердечный приступ. Его британские врачи более или менее сдались и прописали ему бессрочный постельный режим. Но каким-то образом Кейнс услышал о враче-эмигранте Яноше Плеше. Это было еще до появления пенициллина, но Плеш смог выписать Пронтосил, первый из сульфидных препаратов. Бог знает, где он его достал», — пишет Бернштейн.

Кейнс выжил и практически выздоровел, а Плеш оставался его врачом до конца жизни Кейнса. Для Кейнса Плеш был загадкой: позже он назвал его «чем-то средним между гением и шарлатаном».

После захвата власти нацистами в 1933 году Плеш с семьей уехал в Англию. У него было достаточно денег, чтобы отправить сына, Питера, в Харроу (Harrow), а затем в Кембридж, но ему самому пришлось заново учиться в медицинской школе в возрасте около пятидесяти лет, чтобы получить лицензию на практику. Он добился этого, открыл свой офис и снова начал собирать людей, от Джорджа Бернарда Шоу до сэра Томаса Бичема (Sir Thomas Beecham).

В 1951 году Плеш с женой переехал в Швейцарию. После ее смерти, в 1954 году, он переехал к ее оставшейся в живых сестре в Милл Вэлли, Калифорния. Он навещал друзей в Беверли-Хиллз, когда у него случился внезапный сердечный приступ и он умер».

Так кто же он был, любовь Лины Штерн? Бернштейн пишет, что он был «бульварщиком и денди с любовью к хорошей жизни», но также и подлинным исследователем.

«Диапазон его публикаций просто поражает. В 1906 году он, возможно, был первым, кто использовал то, что сегодня известно как бумажная хроматография желчных пигментов. Он сосредоточился на кровяном давлении и работе сердца, о чем написал два стандартных текста; во время Первой мировой войны он летал на самолетах наблюдения для измерения кровяного давления у летчиков, а во время Второй мировой войны поддерживал контакт с врачами R.A.F.».

Питер Плеш рассказывал, что одной из причин, по которой его отец и Эйнштейн так хорошо ладили, было то, что они были одинаково любопытны к специальностям друг друга».

Трудно представить себе более разных людей, чем Лина Штерн и Янош Плеш. Я думаю, что его мужская харизма и обаяние, его черты «гения» привлекали ее, но она инстинктивно чувствовала и отталкивала его бульварные черты. Тем не менее, она любила его. Мой отец писал в своей книге, что хотя Лина была ученым очень высокого уровня, она никогда не переставала быть женщиной.

…Поражённые невероятными совпадениями, мы как-то забыли о нашем третьем иностранце. А ему, между прочим, тоже было, о чём рассказать. Они с сестрой бежали из северного Вьетнама в утлой лодчонке, чудом спаслись и в конце концов оказались на Западе, где добрые люди их усыновили-удочерили и дали образование. Теперь Хунг Нгуен живёт и работает в Париже, в Дебрецен он приехал на стажировке, а сестра замужем в Америке под Вашингтоном.

— У меня в семье тоже есть вьетнамцы, — сказал профессор Плеш. — Мой племянник женат на вьетнамке, у неё очень похожая история.

— Конечно, похожая, — согласился Хунг. Он полез во внутренний карман пиджака, достал какую-то фотографию и протянул Плешу: — Ваш племянник женат на моей сестре…

Кстати, Хунг — единственный среди нас — с самого начала знал, что они с Плешем связаны родственными узами, но в силу восточного характера не спешил выкладывать карты на стол.

Теперь подведём итоги. В небольшом городе в центре Европы за обеденным столом случайно встречаются несколько коллег: один, с супругой — из Англии, второй, ныне живущий в Париже — из Вьетнама, третья — из Москвы, чудом вырвавшаяся на три месяца из железных объятий советского режима. А через час, в традиции романов Агаты Кристи, выясняется, что все эти люди связаны между собой отнюдь не виртуальными, а вполне осязаемыми связями. Я знаю из своей науки, как мала вероятность тройных соударений — но вот же они, произошли, словно Земной Шар не больше футбольного мяча!

…Я начала этот рассказ с того, что не обижусь, если вы мне не поверите. Не обижусь, но огорчусь, потому что каждое слово здесь — правда.