ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Я надеялась, что вернусь в ту же атмосферу, что было у меня до войны, атмосферу дружбы, взаимоуважения. Но этого уже не было, мир неузнаваемо изменился. Я себя почувствовала старой и ужасно одинокой. Была погружена в прошлое.

[Первая публикация] Мая Родак (1923–2015)

МОЯ ЖИЗНЬ, МОЯ ИСТОРИЯ

(Главы из книги)

Москва. Физфак МГУ (ст. ст. 147–154)

Я готова была поступить в МГУ снова на второй курс. Решила потерять год, потому что московская программа отличалась от одесской довоенной. И, конечно, я слишком многое забыла. Помню, я готова была даже идти в пединститут, потому что МГУ казался мне недосягаемым, не было уверенности, что меня примут. Хотя документы мои были в порядке, родители все смогли сохранить.. Мой аттестат погиб в Одессе. Но папа после освобождения города был там и получил архивную копию. Так что копия моего аттестата со всеми отметками «отлично» была у меня на руках. Зачетную книжку папа тоже сохранил. Так что у меня есть доказательство о среднем образовании и зачетка за два курса университета, вся в «пятерках», кроме физики. А я согласна снова на второй курс. Так что все формальные основания быть принятой в МГУ у меня были … Огромный наплыв в 1945-м был на первый курс, на второй же гораздо меньший. И курс был малочисленный, ведь это набор 1944 года, военный. А тогда все мальчики стремились в технические вузы, где была бронь. В МГУ такой льготы не было.

Зашла я в деканат и говорю, что хочу поступить на второй курс. «А мы Вас не примем!» «Почему это?» «Не жительница Москвы!» Это был Дьяков, зам. декана, занимавшийся вопросами зачисления. К счастью, свой отказ Дьяков зафиксировал на моем заявлении. И с этим отказом я пошла в ректорат. И вот сидим мы в «предбаннике». Собралось нас много жалобщиков на деканаты. Там такие трагедии были … Рассказываем друг другу свои истории. Многие уже демобилизовались, а я еще в военной форме. Рассказываю свою историю и я. Рядом девушка-секретарь делает вид что работает, а сама прислушивается. А потом и говорит: «К Мануильской советую не ходить, она вам откажет. И это окончательно. Пробейтесь к ректору Галкину. Он по этим вопросам не принимает, но Вы в военной форме. Обманите его, скажите, что приглашаете его на лекцию в свою воинскую часть. Он вас примет». Я так и сделала. Ректор принимал. Я только приоткрыла дверь и слышу: «О, военная девушка, пожалуйста». Я выложила все документы. Почти окончила второй курс, оценки высокие, в общежитии не нуждаюсь. Какие основания меня не принять? А от этого зависит разрешение на прописку. И ректор наложил резолюцию: «Принять при наличии московской прописки». Это почти круг заколдованный, но всё же продвижение. Заранее скажу, что когда я со всеми документами вернулась к зам. декана, он был очень недоволен и предложил мне ехать в колхоз. А это уже было полным свинством, так как демобилизованным полагался двухмесячный отпуск. Я ему об этом не напомнила, но сказала: «Мне нужно как-то приодеться, подготовиться, учебники полистать». От поездки в колхоз я всё же освободилась.

Но начались муки с пропиской. В районном отделе милиции мне отказали сразу, хотя дядя Иосиф сам писал заявление. Он жил со своими многолетними друзьями в одной большой комнате, площадью, кажется, около 28 кв. метров. Жильцов было пятеро, но мое вселение сан. норму не нарушало. Милиция же накладывает резолюцию: «Не житель Москвы. Нет сан. нормы». Все мне советуют дать взятку. Но я не хочу и иду на Якиманку. Гор. отдел отказывает не сразу. Они хотят запросить Одессу. Анекдотично, но Одесса сообщает, что я там никогда не жила. Но в милиции поверив все же мне, а не одесским коллегам, отказали и «отфутболили» на Петровку, 38. Там милицейский генерал дал разрешение на временную прописку, если я буду принята в МГУ. Но поскольку разрешение ректора уже было, то вопрос с пропиской уладился. Я и фамилию генерала того, кажется, помню, Маханьков.

Послевоенная Москва. Огромные очереди в магазинах. В город стремятся тысячи людей. Дядя очень из-за меня переживал. Возвращаясь домой, я измученная морально и физически, валилась на диван. Дядя тогда был уже один и жил, собственно, в прихожей. Мы отделились ширмой, рядом с дверью. Кое-какую одежку я держала в шкафу соседей. На шести кв. метрах разместились не только моя кровать и дядин диван, но еще и столик. Комната имела трехстворчатое окно и два узких по бокам. Нам досталось одно узкое. Квартира была на третьем этаже, в общем, шесть комнат, черный ход, как часто в Москве. В ванной тоже жила семья с двумя детьми. Это была бывшая жена одного из жильцов с новым мужем, торговцем махоркой на рынке. Жили они, ссорясь, и она подала на него в суд за избиение. Нас выставили свидетелями. Но скандалов в квартире почти не было. Ко мне относились хорошо: я тщательно мыла плиту. Готовила еду я по ночам.

Я довольно быстро поняла, что когда работаешь головой, нужно высыпаться. Мартин Иден спал пять часов, я же решила, что могу обходиться четырьмя. Это было общее заболевание демобилизованных студентов. Многие были вынуждены брать академические отпуска или бросать учебу. Но дядя устроил скандал, настаивая на том, что нужно спать. Он меня боготворил.

Стипендия у меня была повышенная, продовольственные карточки как у рабочих высшей категории. Прожить можно было, хотя питались очень скромно. Сахара мне явно не хватало. Дядя зарабатывал очень мало, но мои родители нас подкармливали, оказией присылая продукты.

Эпопея с приемом на учебу завершилась, и я даже успела заглянуть в некоторые учебники. Довольно быстро я убедилась, что физика на физфаке плохая. В первый год не было даже семинара по общей физике. Физфак основательно «подчистили», ещё с 1937 года. Лучшие лекторы давно ушли в Академию наук, в ФИАН, прежде всего. И между ФИАНом и физфаком была грызня не на жизнь, а на смерть. На физфаковских собраниях оставалось только удивляться, как до сих пор крупнейшие ученые — Капица, Ландау, Тамм, Леонтович — остаются на свободе. На собраниях их проклинали, поливали грязью. И довольно быстро я почувствовала, что тут что-то не то. Вот, например, первое партсобрание, на котором я оказалась осенью 1945-го. Рассматривалось персональное дело крупнейшего радиофизика Семена Эммануиловича Хайкина. Его пытались исключить из кандидатов в члены партии. Кстати, благодаря своей партийности я начала прозревать. Гораздо раньше, чем мои беспартийные родители. Именно потому, что я познакомилась с этой гнусной кухней на собраниях. Я ведь тогда считала, что должна быть коммунистом для того, чтобы бороться с безобразиями. Что общие идеи, Маркс, Ленин — светлые идеи. Теперь пришло разочарование, понимание утопичности идей. Утопия реализовалась в тоталитарный строй.

Вначале моя партгруппа избрала меня парторгом. Но очень скоро мой заместитель заметил: «Ты что-то, Майка, не активизируешься!» Он был прав, я не выступала на общих собраниях и активистом быть не хотела, предпочитая серьезно отдаваться учебе. Когда я была парторгом, я решила, что надо сблизиться со студентами и быть чаще рядом с ними, к примеру, на овощных базах. Но вернусь к партсобраниям. Хайкина мы так и не исключили из партии, настолько все было неубедительно. А обвиняли за книгу «Механика», махизм в ней нашли. А он, уже не молодой, но наивный человек пытался доказать, что там махизма нет. В партии он остался и, кажется, благодаря голосам демобилизованных. Я, не колеблясь, голосовала против исключения. Хоть не знала ни махизма и не читала еще книгу Хайкина, но жизнь-то я знаю! Так мне казалось. И то, как собрание проходило, у меня не оставляло сомнений, что это мерзость. А Хайкина просто уволили. Он ушел в ФИАН, а затем уехал в Ленинград, в Пулково. Блестящий лектор, популяризатор, автор замечательной «Механики» и других книг.

Дальше — больше. К моему 5-му курсу, к 1949 году готовилась дискуссия по физике, вроде васхниловской. Громили физический идеализм, а вместе с ним Эйнштейна, Бора … Но я забежала вперед. Ещё на втором курсе я почувствовала, что физика здесь слабее, чем я ожидала. Училась я хорошо, Перезачла за 2-й курс только астрономию и «Основы марксизма — ленинизма». А все остальное решила сдавать повторно. Хорошо помню свой первый экзамен по мат. анализу у знаменитого И.В. Арнольда. Ведь я специально пошла в группу, где он вел семинар. И.В. долго меня держал и поставил «пятерку». Дальше и по другим предметам была та же оценка. Так что с учебой я справлялась без большого напряжения. Когда встал вопрос о специализации, я выбрала математическую физику. Курс великолепно читал А.Н. Тихомиров, а я с времен одесской учебы любила математику. К тому же и здесь, на физфаке мне нравились предметы, связанные с математикой: лекции Ю.А. Рабиновича, семинары, которые вела З.Я. Шапиро. С нашего курса на этой кафедре было всего трое — Лена Любимова, Гера Копылов и я. К 5-му курсу как-то резко изменилось отношение к Копылову и ко мне. Еще в предыдущем году я с удивлением узнала, что Гера не получил именной стипендии Мандельштама, хотя учился отлично. Он вообще был очень талантлив. Жил он в общежитии, нуждался. Его представление к стипендии воспринималось, как справедливое. Но по слухам, против этого выступил Тихомиров. Я почувствовала, что и ко мне он стал хуже относиться без всякого понятного повода. Когда до меня дошли разговоры об антисемитизме Тихонова, я не хотела верить. Шовинизм у серьезного ученого мне казался немыслимым. Я искала причину в себе, изрядно терзаясь. Но история с Герой смущала … Увы, это подтвердилось позже из разных источников. Видимо, поначалу Тихонов не знал, что я и Гера — евреи (фамилии наши и внешность об этом не говорили) … Помню встречу Нового, 1949 года на квартире одной из наших студенток. Кто-то предложил тост за наших научных руководителей. Я заколебалась, и Гера удивился (он. видимо, не знал истории своей именной стипендии). Гера — это Герцен, Герцен Исаевич. Он автор известных поэм «Евгений Стромынкин» и «Четырехмерная поэма», множества стихов. Позже в Дубне Гера прекрасно работал, защитил докторскую диссертацию. Отдал он в последние годы дань диссидентству, публиковался в самиздате. Умер Гера после второго инфаркта в 1976 году, едва перевалив полвека. Кронид Любарский в Мюнхене издал том литературных трудов Г.И. Копылова. Писали о Гере и в годы «Гласности». Мы оставались с ним добрыми товарищами вплоть до его ухода.

Распределение на работу началось ещё до госэкзаменов, весной 1949 года. И проходило оно очень странно. А мы опыт уже имели, потому что еще на 4-м курсе нас приглашали многие институты. Физики тогда были в дефиците. На моей и Лениной кандидатуре остановился академический Институт химфизики, к академику Боголюбову. Он к нам вышел, но разговаривал не долго. Посмотрел зачётки, Был доволен и отправил нас в отдел кадров. Там посмотрели наши паспорта и отказали. конечно, графа «национальность» свою роль сыграла. Это был для меня такой удар, что после этого я со своей близкой подругой Асей Липской пошла в еврейский театр. Мое выражение протеста. Это были последние дни ГОСЕТа. В фойе еще была фотовыставка, посвященная погибшему Михоэлсу. Но вскоре театр и училище при нем закрыли, арестовали ведущих деятелей еврейской культуры, началась фабрикация трагического «Дела ЕАК».

Я была тогда секретарем бюро комсомола 5-го курса. На выпускном курсе никто не хотел обременять себя общественной работой. А я согласилась в надежде сблизиться с однокурсниками. Ведь первые годы после войны я была, как замороженная. Это понять, наверное, трудно.

Я надеялась, что вернусь в ту же атмосферу, что было у меня до войны, атмосферу дружбы, взаимоуважения. Но этого уже не было, мир неузнаваемо изменился. Я себя почувствовала старой и ужасно одинокой. Была погружена в прошлое. Но к 4 курсу я немного отогрелась. Образовалась наша дружеская кампания, выдержавшая последующие более чем полувековые испытания.

На 5-м курсе некоторые из моих новых друзей, в частности, Ася, вошли в бюро комсомола, что бы быть вместе. В бюро у нас не было разногласий, а с начальством порой конфликтовали. В целом, у меня хорошие воспоминания о нашей работе. Летом 1948-го в Гелинжике, в санатории МГУ мы особенно подружились с Женей Штерн (Евгенией Владимировной Смирновой). И сейчас, в 2006-м мы остались вдвоем, потеряв в последние годы Лену Любимову, Асю Липскую и Кирену Кузнецову. Судьбы наши сложились по-разному, но поддержка друзей ощущалась всегда и очень ценилась.

Итак, первый опыт с поступлением на работу провалился. Следующий поход был в ГЕОФИАН к О.Ю. Шмидту. Разговаривали мы не с самим Шмидтом, конечно. И мне объяснили причину отказа, открытым текстом. Официальное распределение вылилось в комедию, хотя было не до смеха. Представьте себе комнату, в которой сидят «купцы» — наниматели. Там же кто-то из администрации. Захожу я, читают мою характеристику. Там написано «еврейка», все остальное … блестяще. Диплом с отличием, секретарь бюро комсомола, участница войны, член партии. Гробовое молчание «купцов». Администраторы из деканата выходили, недоумевая: «Что-то странное происходит!»