Владимир резко повернул голову и посмотрел в глаза дяде. Мало кто мог выдержать бешеный взгляд хозяина земли русской. Но именно Добрыня был первым из того малого числа.
ВЕЛИКИЙ КАГАН ВСЕЯ РУСИ
(продолжение. Начало в № 2-3/2026 и сл.)
Чёрный гулкий людской вал катился от Подола к Копырёву концу. Мятые перекошенные лица, пьяные возгласы, возвышающиеся над головами жерди, дубины, оглобли — всё это вместе взятое придавало людскому скопищу черты великана, размахивающего ручищами. Безумного и страшного в своей неудержимости. Иногда от главного потока отделялись ручьи. Втекая в боковые улочки и переулки, они вызывали там нездоровое оживление.
— Айда с нами, жидовинов бить! Умышляют бо на князя! По толпе прокатывались обрывки фраз. Искажаясь и обрастая новыми словами, они превращались в слухи, радостно будоражившие людей.
— Сам Добрыня народ на подмогу кликнул. Вот ужо награда будет всем, кто за князя встанет! Рухлядь жидовинскую киевскому люду всю, как есть на потраву выдадут! С виду беспорядочное разухабистое движение толпы направлялось чьей-то жёсткой рукой, не дававшей ей, толпе, отвлечься от главной цели. Из конца в конец процессии сновали статные молодцы с бурдюками. Щедро наливая брагу в подставленные шапки, а то и в ладони, сложенные горстями, они несколькими словами восстанавливали порядок, после чего людская масса продолжала послушно двигаться в нужном направлении.
— Идут! Уже совсем близко, хозяин! Вошедший, коренастый широкоплечий воин в полном вооружении, обратился к Аврааму Парнасу. Старшина вскочил с места и с нескрываемой тревогой в голосе спросил:
— Много их?! Авар без колебаний ответил:
— Много, 4–5 сотен. Никак не меньше. Авраам в растерянности повернулся к людям, собравшимся в зале. Хотя не все из присутствующих знали аварский язык, но по выражению лица старшины, всем было ясно что слуга-авар принёс плохие вести.
— Ой вавой! Цара црура! Элохим ишмор![1] К этим и другим им подобным восклицаниям присоединились стенания и плач. Авраам бледный стоял посреди залы, воздев руки к небу. Казалось, что неразбериха и отчаяние, овладевшие людьми, вот-вот перерастут в панику. Парнас, повернувшись к Гидъону и едва шевеля посеревшими от страха губами, промямлил:
— Спасай Леу! Она покажет тебе шкатулку. Больше ничего не берите. Вам хватит на всю жизнь. С этими словами он упал на колени и начал громко молиться. Присутствующие подхватили:
— Шма Исраэль! Адонай ху эхад![2] То тут, то там стали раздаваться рыдания. Люди прикрывали ладонью глаза и в отчаянии колотили себя в грудь. Гидъон с минуту оторопело смотрел на развернувшуюся перед ним картину. Затем он силой поднял старшину и, тряся его за плечи, гневно выдохнул:
— Нужно защищаться! И тогда Всевышний нам поможет.
— Их пятьсот человек — простонал Парнас — а у нас — 50 аваров, ну, и слуг человек 20. Вот и всё. У остальных наших соплеменников и этого нет. Блуждающий взор Авраама наткнулся на, стоявшую неподалёку, Леу. Схватив её за руку, он почти силой потащил дочь к Гидъону.
— Я доверяю её тебе. Возьми лучших лошадей. Бегите! По лицу Гидъона было видно, что он борется с собой. С одной стороны, получить Леу из рук отца было для него неслыханной удачей, с другой стороны бежать — означало провалить неимоверно важное поручение, не сделав, по сути, ничего для его успеха. Леа, не отнимая своей руки из ладони Гидъона, положила другую руку на плечо отца.
— Собаки рвут бегущих от них и поджимают хвосты перед не убоявшимися их лая. Нужно послать гонца на княжий двор, а до прихода подмоги продержаться. Габай провёл рукой по лицу, как бы снимая с него невидимую паутину.
Глаза его приобрели осмысленное выражение. Аврам лихорадочно засуетился:
— 20 воинов нужно послать к воротам, а остальных расставить вдоль забора. Анвар! — габай призывным жестом подозвал к себе воина, в нерешительности топтавшегося у двери. — Скачи на княжий двор к Добрыне — проси помощи!
Парнас повернулся к Лее и Гидъону.
— Мы спрячемся в подземелье. Даже если эти варвары, хас вэ халила, сумеют ворваться сюда, они не смогут добраться до нас. — Гидъон побледнел от обиды.
— Я не стану прятаться! Я пойду к воротам!
Леа одобрительно кивнула головой.
— Отец нужно расставить людей по всему двору и в особенности у погреба. Заметив недоуменный взгляд Гидъона, пояснила:
— Стрелы огненные тушить. А в погребе у отца греческий огонь хранится. Гидъон в радостном изумлении всплеснул руками: Мар Парнас! Я не спрашиваю, как попало к Вам это страшное ромейское оружие, которое хранят они, как зеницу ока, но с его помощью мы можем вмиг эту толпу собак обратить в бегство!
— Я не хочу быть обвинённым в колдовстве. И потом, никто не умеет обращаться с греческим огнём. Я тайно искал умельца, дабы преподнести дар драгоценный князю, но, увы, не нашёл. Вот почему огонь этот я храню у себя, хотя это очень опасно. Гидъон, собравшийся было возразить, был мягко остановлен Леей.
— Обожжённые люди со страшными ранами и мучениями — это не только грех страшный, но и ненависть всего люда киевского. И уж не 400, не 500 тёмных глупцов придут под стены нашего дома. но тысячи и тысячи. И не будет нам ни защиты, ни помощи от князя. Гидъон сник и пробормотал:
— Ну, тогда всё пропало! Вопль ужаса, проникший в залу, привёл в оцепенение всех, находившихся в ней. Первым пришёл в себя Гидъон. Выхватив у одного из аваров меч, он опрометью бросился к двери.
— Постой! Куда ты?! Аврам попытался было остановить своего гостя, но сделав несколько спотыкающихся шагов, схватился за сердце и осел на пол. Гидъон, уже успевший выскочить за дверь, не видел этого. Зато увидел он ужасающую картину разгрома во дворе. Десятки опьянённых кровью и брагой, вооружённых чем попало, людей наседали на кучку авар, сгрудившихся у входной двери. Несколько защитников дома лежали на земле убитыми или ранеными. Гидъон на миг зажмурил глаза, представив себе этих пьяных, грязных оборванцев, врывающимися в комнату Леи, и…. Впоследствии Гидъон, сколько ни пытался, не мог вспомнить ничего. Ошеломлённые авары наблюдали, как молодой человек, размахивая мечом и что-то невнятно крича, бросился в гущу наступавших погромщиков. Было видно, что его меч находится в руках, мало знакомых с военным делом, но свирепость и сила, с которой молодой человек наносил удары своим противникам, с лихвой компенсировали неопытность. Нападавшие были явно смущены и начали медленно пятиться к забору. Приободрившиеся авары после минутного замешательства, присоединились к Гидъону. Успех начал склоняться на сторону защитников дома. Видя это, погромщики стали призывать своих товарищей на подмогу. Но никто не спешил к ним. Из примерно сотни успевших перелезть через забор, половина была занята грабежом, который, несомненно, привлекал их больше, чем участие в бою. Рисковать жизнью они явно не собирались.
Очнулся Гидъон только тогда, когда понял, что его оттаскивают от чьего бездыханного тела, которое он продолжал рубить мечом, изрыгая проклятия и ругательства. Гидъон обвёл мутным взором двор. Размозженные головы, внутренности, выпущенные наружу, отрубленные конечности…. Гидъона стошнило. Он, совершенно обессиленный, присел прямо на землю. После какофонии боя воцарилась тишина, нарушаемая стонами раненных. Слуги молча бегали по двору с вёдрами воды, заливая подожженные нападавшими хозяйственные постройки.
Багдад. Дворец халифа. Письмо шахиншаха. 983 год.
«За сим, покорнейше припадаю к стопам твоим, и жду высочайшего одобрения». Да пребудет над тобой благоволение Аллаха, о, достойнейший из его наместников. Остаюсь твой покорный слуга, Адуд ад Даула. Халиф ошеломлённо уставился в лист пергамента, как бы стараясь уяснить смысл написанного в нём. Затем, не выпуская письма, схватился руками за голову и принялся ходить взад-вперёд по комнате. Спустя некоторое время, остановившись, он ещё раз пробежал текст рукописи, словно надеясь на то, что неправильно понял написанное. Но нет. Всё было чётким и понятным. Ошибиться было невозможно. Адуд очень ясно и точно выражал свои мысли, если, конечно, хотел этого. Проклятый шахиншах, как всегда, извернулся и ужалил халифа в незащищённое место как раз тогда, когда, казалось, что он уже держал ядовитого гада за голову. И как ужалил! В самое сердце! А как хорошо всё начиналось. Халиф в раздражении скомкал пергамент. Видите ли, проникся Адуд величием идеи и «от сердца своего отрывает любимого учителя, самого Шубейки, дабы просветил русичей и привёл к истинной вере». Как прочёл эти строки Аль-Таи, вскрикнул невольно от радости, но увы, преждевременно. Оказывается, надеется слуга его верный», что пожертвует халиф ради великой цели … Зейнаб! «Ибо кто же лучше её русичей знает?! Она и только она, преданная неофитка в чьи уста вложил Предвечный великую мысль, должна быть проводницей и верной помощницей шейх-уль-ислама. Выродок! Вы-ы-ыродок! Ему ли не знать, что наложница халифа может покинуть гарем только в саване! Это ли не позор?! Это ли не страшнейшее из оскорблений?! Злые, бессильные слёзы текли по щекам владыки полу мира. Аль-Таи понимал, что у него нет никакой возможности отказать Адуду. И это сейчас, когда Аллах послал ему знамение о перемене судьбы к лучшему! Зейнаб, о, Зейнаб… Нежная, умная, любимая… Халиф, раскачиваясь из стороны в сторону, шептал и шептал эти слова, повторяя их, как молитву. Без неё его жизнь станет пресной, как чёрствая лепёшка бедняка. Но не это было самым страшным. Он, потомок великого Аббаса, будет опозорен в глазах всего мусульманского мира. Самый последний из его подданных будет смеяться над ним. Аль-Таи плакал открыто и по-детски безутешно, потому что знал — решение, принятое им сразу же по прочтении злополучного письма, единственно верное, а потому и неотвратимо. Он отпустит Зейнаб, он отдаст девушку, но не этому ублюдку Адуду, а истинному её хозяину — Аллаху всемогущему.
Константинополь. Дворец василевса. Ложь царевны Анны. 983 год.
Анна открыла глаза и несколько мгновений пыталась сообразить, где она. Затем, с усилием повернув нестерпимо болевшую голову, увидела базилевса, сидевшего рядом с её ложем.
— Василий?! — Анна поморщилась от боли. Голос её прозвучал настолько слабо, что её царственный брат придвинулся поближе, чтобы расслышать сказанное.
— Слава Богу! — василевс перекрестился. — Ты очнулась! Молчи, молчи! — он прижал указательный палец к губам. — Тебе нельзя говорить. Ты ещё очень слаба. Он жестом подозвал служанку. — Каждый час присылать ко мне вестника и сообщать о состоянии царевны. Василевс нагнулся и поцеловал Анну в лоб. — Поправляйся. Позже я зайду тебя навестить. Царевна строго посмотрела на девушку, стоящую у изголовья:
— Рассказывай, что со мной было. Служанка потупилась и едва слышно прошептала:
— Василевс не велел. — Я велю. Возмущение придало Анне силы и голос её прозвучал с почти прежней силой. Заметив, что девушка колеблется, царевна зло прищурила глаза:
— Приказы василевса нужно выполнять. Такое усердие требует награды. Я попрошу брата отправить тебя мыть полы на кухне. Служанка упала на колени и в страхе затараторила:
— О багрянородная! Я всё сделаю, как ты приказываешь, только не лишай меня твоего благоволения! Из сбивчивого рассказа девушки Анна узнала, что привёз её во дворец Харитон. Что была она в беспамятстве пять дней и что о её выздоровлении молился сам патриарх. В конце своего повествования служанка оглянулась по сторонам и, округлив глаза, сообщила:
— А Харитон-то в темнице! Анна прикусила губу и пристально посмотрела на служанку. Та, потупившись, пробормотала:
— Говорят, он сговорился с мятежниками и хотел Вас похитить. Василевс, решил было бросить его в клетку со львами, да господин атриклин посоветовал Его величеству подождать Вашего выздоровления.
— Одеваться! — Анна вскочила с постели, но тут же присела на неё. Отчаянно кружилась голова. Служанка всплеснула руками:
— Вы ещё очень слабы! Не вставайте, пожалуйста. Царевна, поразмыслив несколько мгновений, вновь легла.
— Пошли за Фотием! Скажи ему, что у меня для него есть важные сведения. Девушка низко поклонилась и, пятясь, выскользнула из спальни. Когда атриклин, кланяясь и причитая, вошёл в комнату, Анна уже совершенно точно знала, что скажет ему. Прервав цветистые изъявления радости по поводу её выздоровления, она с притворной тревогой спросила:
— Скажи мне, Фотий, удалось ли схватить Харитона?
— Схватить кого?! Харитона?! Удивление царедворца было таким правдоподобным, что не знай Анна, что воин уже находится в темнице, она безоговорочно поверила бы атриклину. Но сейчас притворство Фотия было ей на руку. Анна, заламывая руки, почти заголосила.
— О, вероломный! О, предатель! Немедленно схватите его! — царевна зарыдала. Вытирая платочком глаза, она украдкой поглядывала на царедворца, проверяя его реакцию. Убедившись в том, что тот не склонен верить её слезам, Анна затихла и приготовилась противостоять одному из хитрейших советников василевса. Фотий пожевал губами:
— Успокойся, несравненная, Харитон никоим образом не сможет избежать справедливого наказания. Для царевны не осталось незамеченным, что атриклин произнес слово «справедливого» с нажимом.
— Но для этого нужно знать все детали происшедшего. Вот когда ты, ослепительная, придёшь в себя и расскажешь нам обо всём, то твой царственный брат и вынесет приговор преступнику. Анна села на постели и подала знак служанке. Та заботливо подложила ей подушки под спину. Царевна очаровательно улыбнулась вельможе:
— Я уже чувствую себя вполне здоровой. Вздохнув, она добавила озабоченно:
— Мне страшно, что во дворце рядом с императором находится такой опасный предатель. Фотий сокрушённо покачал головой:
— Неужели Харитон так опасен?! Может быть, он совершил ошибку?
— Посуди сам, — царевна с жаром всплеснула руками, — во время нашего путешествия, я несколько раз обращала его внимание на то, мы едем не по той дороге, но он только усмехался и успокаивал меня. И так продолжалось до тех пор, пока мы не попали прямо в руки к мятежникам. Фотий сочувственно закивал головою:
— Да, да, да… кто бы мог подумать, что Харитон способен на такое! Затем, как бы между прочим спросил:
— А как поняла ты, что дорога не та, что нужно? Ведь ты всего лишь один раз ездила на богомолье в монастырь пресвятой Богородицы? Анна обратила внимание на то, что атриклин, обращаясь к ней, пропустил все её титулы. Это обстоятельство очень встревожило её, и она уже было решила разгневаться на вельможу, но тут же передумала и всё так же очаровательно улыбаясь, сказала:
— Ты прав, о, мудрейший, я действительно ездила туда один раз. Это было два года назад и тоже в сентябре. Так вот, Фотий, я хорошо помню, что досаждавшее мне солнце, светило справа от возка, а не слева, как на сей раз. Фотий удовлетворённо кивнул головой. Продолжай, багрянородная. Я весь — внимание. Анна, несколько успокоившись, рассказала, как они к вечеру добрались до предгорий, как ловко Харитон подстроил необходимость ночёвки в таком опасном месте и, как предал он её и всех остальных. Фотий задумчиво потёр подбородок:
— Непонятно, зачем ночевать. Ехали бы себе дальше прямо к мятежникам. Так ведь и проще, и вернее. Анна отрицательно замотала головой:
— Он не мог так сделать, потому что остальные воины вступили бы в схватку с мятежниками, да и я могла пострадать в бою. А ведь главной целью предателя, как я понимаю, было передать меня живой и невредимой Варде.
— Для чего, — быстро спросил Фотий. Анна усмехнулась:
— Все знают, как брат любит меня. Я думаю, Василий не пожалел бы ничего, чтобы вернуть меня целой и невредимой. Не так ли, мудрейший? Фотий поспешил согласиться:
— Все знают о том, как любит свою царственную и прекрасную сестру Его Величество. Но …Анна перебила атриклина и, упреждая его следующий вопрос, продолжила:
— А ночёвка была нужна Харитону для того, чтобы послать своим сообщникам весть и дать им время подготовиться.
— Странно, зачем же предателю нужно было спасать тебя и доставлять во дворец? Он ведь мог привезти тебя прямиком к этому мерзавцу Варде! Анна вскочила и в притворном возмущении воскликнула:
— Именно это он и намеревался сделать.
— И что же ему помешало? — скепсис, прозвучавший в голосе Фотия, граничил с издёвкой. Царевна метнула в сторону атриклина уничтожающий взгляд.
— Не что, а кто! Царедворец не смог скрыть своего удивления и лишь вопросительно глянул на Анну.
— Когда Харитон, схватив меня направился в горы к мятежникам, я умоляла его вернуть меня брату, но он даже не ответил мне и продолжал свой путь. Внезапно нам перегородил дорогу…, тут царевна сделала паузу, — Евстратий!
— Кто?! — ошеломлённо переспросил вельможа. Анна с удовлетворением отметила про себя, что атриклин сбит с толку.
— Евнух Евстратий, — повторила она.
— Что делал он там? — пробормотал Фотий.
— Вот об этом как раз нужно спросить у Харитона. Потому что, когда Харитон увидел Евстратия, то вовсе не удивился, а спешился и подошёл к нему. Я сидела на лошади, дрожа за свою жизнь, и не слышала, о чём они говорили, но всё видела. Разговор длился недолго. Внезапно Харитон вытащил меч и обрушил его на голову евнуха. Всё поплыло у меня перед глазами и больше ничего я не помню. Фотий задумался. Спохватившись, он стал изъявлять сочувствие Анне.
— Боже мой! Столько перенести! Да от этого даже бывалый воин мог поседеть! Не зря император не желал этой поездки. Слава Богу, что всё так кончилось! Анна перевела дух. Кажется, пронесло. Атриклин поклонился и собрался уходить. — Анна ударила кулачком о туалетный столик.
— А как же этот предатель?! Он что — так и будет безнаказанно разгуливать по дворцу?! — Фотий остановился.
— Харитон находится в темнице и теперь его будут судить. Анна довольно успешно состроила удивлённую мину и чрез мгновение гневно воскликнула:
— Почему же ты сразу ничего не сказал мне, Фотий?!
— Василевс не велел волновать тебя, о, несравненная. Но теперь, я думаю, после того, что ты рассказала, для тебя будет полезнее знать, что враг твой более не опасен для тебя. Не сердись на слугу своего. — Вельможа согнулся в глубоком поклоне.
— Я не сержусь на тебя, Фотий. Ступай, доложи всё василевсу. Пусть вынесет приговор негодяю!
— Не император судить будет Харитона, а суд. По эпанагоге, за государственную измену — замуровывают в каменный мешок. Видя, что царевна заметно смутилась, Фотий ехидно улыбнулся.
— Поделом предателю! Анна хотела было что-то сказать, но передумала и жестом отпустила царедворца. Василий вот уже несколько минут молчал, уставившись в атриклина тяжёлым взглядом, обычно приводившим в трепет даже самых смелых из придворных. Но на сей раз Фотий был спокоен. Он понимал, что сейчас император видит перед собой не его, а тех, кого он считает своими лютыми врагами. Оторвавшись, наконец, от своих мыслей, василевс полу вопросительно произнёс:
— Государственная измена…? Фотий вздохнул и развёл руками:
— Увы, о, величайший! Было видно, что обычно импульсивный и вспыльчивый Василий крайне озабочен и даже подавлен. Прижав ладонь ко лбу, словно пытаясь решить трудную задачу он несколько раз повторил нарастающей силой:
— Зачем?! Зачем?! Зачем?! Атриклин, наученный горьким опытом, молчал со скорбной миной. И только, когда василевс затих, задумавшись, Фотий негромко кашлянул. Убедившись в том, что Василий слышит его, атриклин со слезами на глазах произнёс:
— Только зрелый муж может любить императора больше жизни. А женщина, увы, больше жизни любит мужчину. Василевс весь подобрался и пристально посмотрел на своего наперсника. Фотий же, замолчал, горько вздыхая и укоризненно качая головой. Василий нетерпеливо топнул ногой:
— Ну!? Фотий демонстративно вытер слёзы и продолжил уже совершенно другим, деловым тоном.
— Я, государь, допросил воинов, оставшихся в живых, а также самого Харитона. Допрашивал каждого в отдельности. Все в один голос твердят, что начальник отряда дрался, как лев и положил чуть ли не десяток мятежников. Понятно, что никакого сговора между Харитоном и проклятым предателем Вардой не было. Харитон же крест целовал в том, что не раз указывал царевне на ошибку в маршруте, но не осмелился ей перечить. И совсем уж непонятно, зачем нужно привозить царевну базилевсу, если ты сговорился с его лютым врагом? Участие же в этом весьма подозрительном деле евнуха Евстратия, вот уж месяц, как исчезнувшего из дворца, натолкнула меня на мысль, что именно он и был посредником между мятежниками и … Фотий замялся.
— Продолжай, не бойся! — Василевс сделал успокаивающий жест в сторону атриклина. Фотий понизил голос почти до шёпота:
— Царевной! Помилуй, Бог! Василий, как ни странно, среагировал спокойно.
— Об этом я и сам догадался. А зачем Анна пошла на это!? Фотий развёл руками и закатил глаза вверх:
— Алексий! Любовь…
— Говори яснее! — император начал закипать. Фотий зачастил:
— Видно пообещали царевне брак с Алексием, вот и соблазнилась, не подумав.
— Ага! Вот это может быть. — Василий в задумчивости зашагал по комнате, бормоча себе под нос с разными интонациями:
— Может быть, может быть, очень даже может быть… Походив так с минуту, он вновь вернулся в кресло:
— Харитон честно исполнил свой долг, но ради блага Византии он должен быть наказан. Я не могу обвинить свою родную сестру в государственной измене. Фотий, что скажешь?
— Воля василевса священна, и она будет исполнена в точности. Приговор Харитону будет объявлен после расследования. Я, думаю, что расследование и суд нужно возложить на эпарха. Василий скептически глянул на атриклина.
— Государственная измена… и вдруг эпарх! В своём ли ты уме, Фотий?! Ваше величество! До окончания расследования невозможно знать, имела ли место государственная измена. василевс вопросительно вскинул глаза на вельможу. Тот нимало не смутившись продолжил.
— Вполне возможно, что Харитон проявил преступную халатность и если это будет доказано, то василевс сможет смягчить приговор эпарха. Если, конечно, Харитон обратиться с просьбой об обжаловании в императорский суд. А вот ежели его будут судить императорским судом, то приговор будет окончательным. Фотий замолчал, давая Василию время обдумать услышанное. Затем, поняв по лицу императора, что идея тому понравилась, добавил. — Да простит меня великий василевс, но твоему слуге показалось, что император не желает сурово наказывать Харитона. Уж очень любят его твои воины.
— Тебе правильно показалось, Фотий. Кстати, Алексий должен принять постриг, как можно скорее. И, как только последняя прядь волос упадёт с головы его, гонец с письмом ново постриженного монаха, должен отправиться с известием к царевне. Я, думаю, это отрезвит её и удержит от сумасбродств. Атриклин, поклонился и вздохнул. Базилевс раздражённо махнул рукой.
— Знаю, что ты сомневаешься. Я и сам не очень-то верю, что моя сестра образумится. Василий пожевал губами и пробормотал:
— Замуж бы ей надо, замуж… Кстати, этот Владимир, князёк руссов, жив ли?
— В полном здравии, государь.
Василий испытующе поглядел на Фотия.
— Уж не думаешь ли ты, что я вижу в нём шурина своего будущего? Выражение лица царедворца было непроницаемым. Он молча поклонился и развёл руками. По своему немалому опыту атриклин точно знал на какие вопросы отвечать не нужно.
— Гляди, Фотий! — басилевс предостерегающе помахал указательным пальцем. — Я ещё ничего не решил. Не по чину князьку захудалому — византийская царевна…. А что скажешь про Самуила болгарского? Фотий смешался на секунду, что, бывало, с ним крайне редко.
— Враг Византии…. Но с Божьей помощью повержен будет доблестной императорской армией. Василий досадливо поморщился:
— Да не про то я! Хорошо бы за него Анну отдать. Выгода со всех сторон. Христианский царь. Войну прекратим. Спорные земли разделим, казну сбережём и руки для халифата развяжем. Ну?! — Василий топнул ногой. Фотий всплеснул руками:
— Невозможно не восхититься мудростью Вашего величества! Лишь одно печалит меня, повелитель. Царица Косара — супруга Самуила. Святейший патриарх…
— Что патриарх?! — Василий нетерпеливо прервал царедворца. Патриарх упрям и не освятит брак с разведенцем. Плевал я! — рявкнул Василий, — со вдовцом освятит! Ясно?! Побелевший Фотий молча поклонился. Когда атриклин возвращался в свои покои, то встречавшиеся на его пути челядь и царедворцы обращали внимание на хмурое и озабоченное выражение лица императорского любимца. Первое, что сделал Фотий, вернувшись в свои покои, это подозвал евнуха, стоящего у дверей со скрещёнными на груди руками.
— Дината Софрония ко мне — срочно!
Багдад. Дворец халифа. Смерть Зейнаб.983 год.
Светало. Небо над Багдадом было затянуто тучами и, казалось, что вот-вот разразится ливень. Но жители великого города знали, что никакого ливня не будет, а к полудню с небес спустится тяжкий зной, который придавит злой тишиной площади, рынки и дома. И не будет никакого шевеленья в столице халифата. Но ранним утром было ещё прохладно. Запели муэдзины, призывая правоверных к молитве. В только что открывшиеся ворота города потянулись караваны. Задышал город, зажил обычной жизнью. аль-Таи стоял у окна, время от времени прижимаясь лбом к цветным витражам. Его бледное измученное бессонницей лицо время от времени подёргивалось нервным тиком. Он ненавидел этот новый день. День, несущий ему кару Аллаха, несчастье, избежать которого было никак невозможно. Халиф подумал, что, наверное, правы мудрецы, когда советуют правоверным не прилепляться ни к чему земному, ибо всё земное прах и тлен есть. Ревнив Всевышний и как только видит он, что любим мы кого-то больше его, тотчас вразумляет нас, отбирая предмет любви. И в этом есть его неизреченная милость, ибо тем самым он отвращает нас от греха и спасает душу. аль-Таи тяжело вздохнул. Все эти благочестивые рассуждения никак не утешали его и, если бы мог он не расставаться со своей ненаглядной Зейнаб, то и греха не убоялся. Халиф оглянулся по сторонам, будто опасаясь, что кто-то может подслушать его мысли. Ещё раз вздохнув, он громко хлопнул в ладоши.
— Хакима ко мне! — негромко, почти шёпотом приказал вошедшему слуге. Прервав жестом, рассыпавшего в славословиях лекаря, халиф спросил:
— Есть ли у тебя средство, сокращающее человеку путь к Аллаху, но не вызывающее страданий? Побледневший от страха, хаким согнулся в низком поклоне:
— Да, о, повелитель.
— Принеси!
— О великий! Мне нужно время чтобы изготовить его. Халиф отвернулся и поглядел в окно.
— Хорошо. Средство должно быть готово к вечеру. Но если оно вызовет хоть каплю страданий у того, кто его примет, тебя сварят живьём, как колдуна и чернокнижника.
Лекарь, согнулся и, почти касаясь головой пола, пятясь, вышел из покоев халифа. аль Таи неотрывно глядел на Зейнаб, сидевшую перед ним на хорасанском ковре и молчал. Каждый раз, когда он порывался что-то сказать, у него перехватывало горло и он, боясь разрыдаться, замолкал. Девушка, заметившая странное состояние халифа, склонив голову, прошептала
— Позволит ли мне повелитель прогнать печаль с его сердца?
Аль-Таи, обхватив голову руками, промедлил несколько мгновений, затем прошептал с нескрываемой мукой в голосе
— Знаешь ли ты, о, Зейнаб, что праведники в раю получают 70 гурий? Девушка молча кивнула головой. Халиф согнулся и нараспев забормотал:
— Полногрудые райские гурии с белоснежною кожей, белки их больших глаз оттеняют черноту зрачков. Живут они, прекраснейшие, в шатрах в густой тени роскошных и вечно зеленеющих садов и покоятся на мягчайших коврах, на приподнятых ложах. Созданы сии девственницы из шафрана, мускуса, амбры, а тело их усыпано драгоценностями» …. Внезапно Аль Таи замолк и вскочил, выпрямившись во весь рост. Он воздел руки к небу и воскликнул:
— Не праведник я! Грешен и многогрешен! Но, паду я ниц перед Всевышним и молить буду:
— О, Аллах! Недостоин раб твой гурий. Позволь, чтобы Зейнаб была там со мной. Устыдившись своего порыва, аль-Таи обессиленно опустился на подушки.
— Зачем мне рай без тебя! Последние слова халиф прошептал, подняв глаза вверх.
Багдад. «Приговор» шахиншаху. 983 год.
Адуд ад Даула тщетно пытался уснуть, время от времени переворачиваясь с боку на бок на своём жестком ложе. Правитель халифата не любил излишней роскоши и считал, что удобства превращают воина в изнеженную женщину. Обычно он так уставал за день, что сваливался на кушетку, покрытую бараньими шкурами, не раздеваясь, и моментально засыпал. Но в эту ночь он никак не мог справиться со своими мыслями, вызывавшими у него неясную тревогу. Ему казалось, что он что-то упустил из виду, чего-то не учёл. И это он, которого за глаза называли «око Аллаха»! Адуд ад Даула, видевший людей насквозь и не совершивший ни одной ошибки за свою жизнь, чувствовал какое-то смутное беспокойство. Как будто он просмотрел что-то важное. Шахиншах усмехнулся — вершина, достигнутая им, лучшее доказательство правильности всех его решений. И тем не менее какое-то шестое чувство подсказывало «опоре престола», что он где-то всё-таки ошибся. А если это так, то расплатой за это могла быть только его гибель. Окончательно отказавшись от попыток уснуть, Адуд перевернулся на спину и стал перебирать события последних дней. Он прекрасно помнил всё, что произошло с ним и не только накануне. Шахиншах обладал феноменальной памятью мог и вспомнить события давно минувших дней. И вот сейчас он осторожно, словно чётки перебирал свои воспоминания, нанизывая бусинку за бусинкой на общую нить. Странно, но выходило, что ничего опасного для него не было. Все его враги и не только враги, а даже предполагаемые недоброжелатели дано предстали пред Аллахом, а оставшиеся в его окружении люди, были подобраны так, что смерть шахиншаха означала для них самих смертный приговор. Единственным обстоятельством, вызывавшем у Адуда смутное беспокойство, был недавний разговор с халифом. Адуд заметил, как перекосилась физиономия аль — Таи, когда он предложил отправить к руссам вместе с Шубейки наложницу халифа. Тогда «опоре престола» показалось забавным отобрать у этого «наместника Аллаха» то, чем тот дорожил больше всего. Но сейчас, возвращаясь к подробностям той беседы, Адуд вспомнил народную мудрость о крысе, загнанной в угол. Шахиншах вздохнул с облегчением:
— Так вот оно что! Поразмышляв ещё с минуту, он пренебрежительно махнул рукой. Халиф — это даже не крыса, а так… ничтожная серая мышь. Успокоившись и чувствуя, как сонливость наваливается на него мягким тяжёлым комом перед тем, как провалиться в сон, Адуд успел подумать о приятном. Шейх уль ислам не то, что не возражал против путешествия к язычникам руссам, но обрадовался тому, что «у него будет, что принести к подножью престола Всевышнего».
Киев. Княжеский терем. Донос купца. 983 год.
Дверь опочивальни скрипнула и в образовавшуюся щель осторожно протиснулась голова слуги. Не решаясь войти, слуга уставился, на лежавшего, на ложе Добрыню, пытаясь определить, спит ли хозяин. Не придя ни к какому выводу, слуга еле слышно кашлянул. Добрыня мгновенно вскинулся и, не поворачивая головы, проскрипел:
— Ну? Слуга протиснулся в дверь:
— Сотник Дюж из малой дружины в сенях дожидается. Сведения важные, говорит. Добрыня сел на ложе. Слуга мигом подскочил к нему и проворно натянул домашние сафьяновые сапожки на старческие в узловатых венах ноги, затем подал кафтан и застыл.
— Зови! Добрыня махнул рукой. Вошедший был невысок и худощав и не производил впечатления могучего воина, но лицо его и в особенности глаза привлекали внимание. Дюж, несомненно, был очень смышлён и явно не без лукавинки. Этим, вероятно, и объяснялось его высокое положение в дружине.
— Боярин! Чернь киевская разор в Копырёвом конце учинила! Глаза Добрыни нехорошо сузились. Он посмотрел в пол и глухо спросил:
— Убиенные есть ли? Сотник замялся:
— Сие мне неведомо. Аварец от старосты жидовинского прискакал с грамотой. Сотник протянул боярину свиток. Добрыня развернул свиток и впился в него глазами. Затем медленно свернул пергамент и задумался на миг. Проведя рукой по лицу, будто смахивая невидимую паутину, приказал:
— Дюж, возьми дружину малую. Всю. Охрану лишь и оставь. Скачи на Копырёв конец к старосте Аврааму Парнасу. Всех до единых смутьянов изловить и мне на суд представить. Аще кто противиться будет, живота на месте лишать. А пуще всего их чельника мне надобно. Привезёшь — награжу. Сотник поясно поклонился и, не говоря ни слова, вышел из опочивальни. Поднимаясь на крыльцо княжьего терема, Добрыня уже знал, что скажет Владимиру. Понимал он и то, что, несмотря на всё доверие племянника к нему, нужно быть очень осторожным, иначе беды не миновать. Расчёт боярина строился на том, что князь ещё ничего не знает о погроме на Копырёвом конце. Но хмурое выражение лица властелина киевского насторожило Добрыню. Многоопытный боярин, хорошо зная племянника, решил выжидать и после краткого приветствия, не сел, как обычно на лавку, а остался стоять напротив сидящего князя. То, что Владимир не пригласил его сесть, ещё больше встревожило боярина. Князь молчал. Было видно, что он с трудом сдерживает кипящую в нём ярость. Совладав с собой, он заговорил, глядя мимо Добрыни.
— А скажи мне, вуй, ежели не станет меня, кому служить пойдёшь?
Владимир резко повернул голову и посмотрел в глаза дяде. Мало кто мог выдержать бешеный взгляд хозяина земли русской. Но именно Добрыня был первым из того малого числа.
— Сыновец ты мне, княже! Вся моя жизнь в тебя вложена и ежели уйдёшь ранее меня, то я тут же отправлюсь служить Господу моему, сотворившему меня и мир сей. Говоря это, Добрыня, не отрываясь, продолжал смотреть прямо в глаза князю. Несколько секунд оба молчали. Взгляд Владимира становился всё более осмысленным, искры в глазах потухли, и он отвёл свой взор. Князь встал и нервно заходил по горнице.
— А, ведомо ли тебе, вуй, что злоумышляют на меня, Великого князя?! И не касоги, не печенеги какие-нибудь, на Днепровских порогах сидящие! Нет! Тут заговор сплетён, в стольном граде моём, да и под носом у тебя, охранитель мой! Главным правилом Добрыни было никогда не обнаруживать своих эмоций ни перед врагом, ни перед другом, но сообщение племянника настолько поразило его, что он не смог скрыть своего изумления. Как ни странно, именно это обстоятельство, не укрывшееся от глаз князя, успокоило Владимира. Он жестом пригласил Добрыню присесть и почти спокойно продолжил.
— Во время свадьбы моей с дочерью Чакши поднесут мне нож отравленный. А отрава-то такая, что не ранее чем через седмицу перед Перуном и предстану. Ан и знать никто не будет в чём причина. Добрыня недоверчиво покачал головой:
— Так ведь нож то подаёт дружинник из младшей дружины. А там всяк за князя живот положит. Неужто, предался кто!? Да и кому!? Ромеям? Больше некому! Последние слова Добрыня произнёс, обращаясь к себе самому. Великий князь стоял у окна и в задумчивости барабанил пальцами во цветные витражи. Добрыня молча сидел за столом, давая князю время принять решение. Многолетний опыт подсказывал боярину, что брать инициативу в свои руки в данный момент неразумно, а может быть даже и опасно. Владимир резко повернулся лицом к Добрыне и неожиданно спокойным тоном произнёс:
— Будешь ли ныне, вуй, отговаривать меня от воздания кары справедливой врагам люда киевского? Добрыня уловил весёлые нотки в голосе племянника. Дяде великого князя было очень хорошо знакомо подобное «веселье». Таким Владимир бывал, когда принимал какое ни будь окончательное и очень жестокое решение. Перечить ему в таком случае было просто бесполезным делом. Иногда Добрыне удавалось окольными путями заставить князя изменить первоначальные намерения, но в большинстве случаев мнение племянника было решающим, особенно в последнее время. Так было в случае с Ярополком. Когда узнал боярин о намерении убить Ярополка, попытался было отговорить племянника. Тогда Владимир ничего не ответил дяде, а просто сделал по-своему, но целый месяц избегал его. Добрыня уж было подумал — опала, да пронесло. Но сейчас, боярин, понимая, какими тяжёлыми последствиями может всё обернуться, решил рискнуть.
— Княже великий! — опытный психолог, он обратился к Владимиру так, как никогда ранее не обращался, оставаясь с ним наедине. Карать врагов сурово и справедливо — и есть первейшая обязанность государя. Особенно, когда оберегает он люди своя, над коими поставлен, аки пастырь над овцами. И ежели стая волчья повадилась овец терзать, то невместно за всей стаей гоняться, дабы каждого хищника извести. Неразумно, да и долго это. А пастырь мудрый, изловив вожака стаи, мучительной смерти предаёт его, да так, чтобы вой, поганца издыхающего, вся стая на десятки вёрст слышала. А уж после стерво волчье на обозрение всеобщее выставляет — тут уж и вся стая в страхе разбегутся. И новая не скоро соберётся.
— К чему клонишь…?
Владимир раздражённо махнул рукой.
— А к тому клоню, княже, что разорение на Копырёвом конце учинено было по наущению. Дружинники, коих послал я на помощь к старшине Аврааму Парнасу, поспели к самому концу, но трёх воров изловили. Так воры те под пытками и показали, что наущали их приказчики гостя Нифонта. Однако все трое в один голос твердят, что князя, дескать, уберечь хотели от волхования. Да и в толпе воров христиан почти что не было. К чему, княже, всех христиан под нож пускать?! Невыгодно для казны твоей, да и базилевс Василий не смолчит. Заметив, что Владимир хочет перебить его, Добрыня быстро добавил:
— Знаю, что не страшишься ты его, да-к ведь зачем кровь большую пускать, когда малой кровью всего достичь можно. Добрыня замолчал, понимая, что ни в коем случае нельзя подсказывать князю дальнейшие действия. Владимир должен быть уверен, что решение обдумано и принято им самим. Князь уставился на своего дядю:
— Инда чудится мне, не я князь, а вуй мой…. Добрыня выдержал взгляд племянника, не отводя глаз.
— Веришь ли, сыновец, в то, что изрёк? И не давая князю ответить, продолжил:
— Ежели веришь, то умертвить меня должен немедля. Добрыня встал и молча посмотрел в глаза князю. Владимир ухмыльнулся, отвёл взгляд, потом, подойдя к Добрыне, обнял его.
— Люб ты мне, вуй. Знаю, что за меня жизнь отдашь. Не в укор тебе молвил. Забудь! Затем как ни в чём не бывало продолжил.
— Нифонта поганого — схватить и смерти предать. А голову, его на кол нанизанную, на торжище выставить и бирючам три дни по всем площадям киевским кричать, что израдец он, на князя покусившийся. Ох, и ворожила судьба Нифонту! Рядом с ним погибель верная ходила, ан всё ж обошла его. Вот уж воистину, «кому повешену быть, тот не утонет». Не успел Добрыня от князя выйти, не успел дружинников за гостем именитым послать. По-другому всё вышло. Стук раздался и вошёл в светёлку боярин Блуд. Поклонился поясно князю, и, как бы не заметил Добрыню.
— Прости, княже, слугу своего, не осмелился бы я без зова пред светлые очи твои предстать, да дело-то не мешкотное. Добрыня, не жаловавший Блуда, нахмурился было, но сдержался, глянув на племянника, и подчёркнуто уважительно произнёс:
— Здрав будь, Блуд! Рад узреть тебя в добром здравии. Блуд вскинулся с плохо разыгранным удивлением.
— Прости, боярин родовитый! Стар стал, плохо вижу. Уж не серчай на старика. Добрыня кивнул головой, ничего не ответив, и выжидающе посмотрел на Владимира. Тот встал и глядя в окошко, приказал:
— Говори! Блуд разгладил окладистую бороду и медленно без всякого выражения заговорил:
— Есть в младшей дружине княжьей вьюнош Феодосий сын Прокопия. Варяги они. Оба — из христиан ново обращённых. Замыслили князя извести. К Нифонту — купцу за помощью пришли. Тот в страх великий впал, как про злодейство сие услышал и решил было слугам своим повелеть схватить воров преступных и к тебе, княже, на суд представить. Но поразмыслив, понял, что варяги эти — воины зело искусные, людишек нифонтовых перебьют да самого его облыжно и обвинят. Вот так и князя не спасёт и сам пропадёт. Вот и притворился купец, будто заодно с ворами-то. Помощь обещал и велел не торопиться. Дескать, оружие специальное достать нужно. Ну, те и согласились. Нифонт купец хитрый, сразу никуда не побежал, дабы не заподозрили его. Выждал несколько дней, да и ко мне пришёл. Всё рассказал. А я-то, как в себя пришёл — сразу к князю. Блуд замолчал и вновь принялся разглаживать бороду. Дозволь, княже, — Добрыня обратился к Владимиру. Тот утвердительно кивнул головою.
— А вопрошал ли ты у купца, пошто он к тебе кинулся, а не прямиком к князю? — Вопрошал, боярин. Страшился Нифонт, что веры ему не будет. Князь христиан-то не жалует. Под горячую руку — всё может быть. Добрыня прищурился:
— А тебя, стало быть, не страшился?
— А я-то, что… Стар, да не гневлив. Да и всяк в Киеве знает, одним лишь князем и жив я. Ежели князь от меня отступится, то люд Киевский меня сей же час растерзает. Умён купец, знал, что князь мне поверит.
— А ты сам-то купцу пошто веришь? Может, измышляет облыжно, корысть какую имея?! В голосе княжьего дяди прозвучала неприкрытая угроза. — Нет ему никакого расчёта врать! Ежели с князем, сохрани Перун, чего случится, все христиане под нож пойдут, а он уж, как пить дать, первый. Коли кто за живот свой страшится, тот уж врать не будет. Блуд молча подошёл к двери и, широко распахнув её, впустил Нифонта. Такая дерзость со стороны боярина была настолько необычна, что и Владимир, и Добрыня встревожились, понимая, что за всем этим кроется что-то очень важное. Купец упал на колени перед князем.
— Князю великий! Господь сподобил меня врага лютого твоего распознать! Нифонт перекрестился.
— Да убоялся я к тебе с этим известием в ноги пасть. Ведал я, что боярин Блуд верен тебе, аки пёс, вот и кинулся к нему, владетеля нашего светлого от измены подлой выручать. Добрыня, что не часто с ним, бывало, растерянно глянул на племянника. Если всё, что сказал купец, окажется правдой то вся вина на Добрыню и ляжет. Проглядел! Владимир никак не отреагировал на немой вопрос дяди. Он молча глядел на купца, как бы решая верить тому или нет. Молчание затянулось. Нифонт почувствовал, как горячая волна страха прокатилась по всему его телу. Господи! Неужто прознал Навуходоносор проклятый?! Собрав всё своё мужество, купец решился продолжить:
— А коли велишь, княже пресветлый, то я тебе имя израдца назову и доказательства все представлю.
— И как же прознал ты про измену? — в голосе князя прозвучало нескрываемое недоверие. — Давно ли тебе ведомо про злодейство сие?
Нифонт, понимая, что от ответов на эти вопросы зависит его жизнь, подобрался, как пружина и заговорил со слезами в голосе. Пресветлый володетелю! Посещая храм св. Ильи и молясь денно и нощно о здравии князя нашего, под чьей рукою нам христианам живётся сыто и вольготно, призрел я сына духовного. Сие был вьнош, годами млад, но в молитвах зело ревностный. Взял я его под крыло духовное, дабы ободрить в нём радение о вере. Вьюнош сей любознательностью и умом живым по сердцу мне пришёлся. Часто в гости ко мне ходил, и мы с ним о вере нашей беседовали. Ну, а как прознал я, что дружинник он княжий, возрадовался и вознёс хвалу Господу нашему Иисусу Христу, за то, что у властелина нашего слуги такие, как сей молодец. Да вот беда случилась! Сбил его враг рода человеческого с пути истинного — пересёк путь вьюноша с тропою кривою дщери народа, Спасителя предавшего. Привабила его красою бесовскою, он ума и лишился. Всё это время Владимир молчал, сохраняя каменное выражение лица. И Добрыня, и Блуд, хорошо знавшие нрав князя и не раз бывшие свидетелями его необузданного гнева, никак не могли взять в толк, что кроется за этим молчанием. Особенно удивляло то, что властелин киевский, не любивший ни славословия, ни пустых речей, ни разу не прервал купца и не поторопил его. Вот и сейчас, когда Нифонт замолчал, переводя дыхание, Владимир ничем не выказал какого-либо нетерпения или неудовольствия. Нифонт вздохнул и выпалил одним духом:
— Намедни пришёл и объявил, что Леа, дщерь жидовина Парнаса, дескать, ликом — икона Матери Божьей! Нифонт перекрестился и сплюнул. И, что открылось ему, прости, Господи, что на столе Киевском враг веры Христовой сидит. И он-де обязан узурпатора убить и тем самым райского блаженства удостоиться. Владимир, пристально глядя в глаза купца, спокойно спросил:
— Жидове ли послали скудоума сего воровать против князя законного? Нифонт учуяв ловушку в словах князя, ответил с такой неподдельной искренностью, что даже Блуд на мгновение поверил.
— Не возьму греха на душу — сего не знаю, ибо не говорил он. А только, как Лею сию узрел, так ума и лишился.
— Как докажешь, что не навет злокозненный речи твои? Нифонт встал с колен.
— Знаю я, что за навет к двум коням наветчика за ноги привязывают. Но Господь мне свидетель, — он широко перекрестился и указал перстом вверх, — не вру я! Купил сей вор у жидовина на торжище кинжал отравленный. Им злодей и посягнуть на князя нашего умыслил. А кинжал этот мне он намедни показывал. Не скрою правду от господина своего, спасти пытался сего вьноша, от злодейства отговаривая. А когда понял, что душу свою он нечистому продал, сразу к боярину высокородному и кинулся, дабы беду упредить. А имя злодея сего — Феодосий, сын Прокопиев. Купец замолчал и, тяжело дыша уставился в пол.
— Та-а-ак — задумчиво протянул Владимир. — Ну, ежели всё на твою правду выйдет — награду из рук моих примешь. Ну, а ежели нет — сам знаешь…. А сейчас, Блуд, пригласи гостя именитого к себе. Прими с честью, но чтоб до вечера завтрашнего оба вы в хоромах твоих пребывали и, чтоб ни единая душа из них никуда не отлучалась. Последние слова Владимир произнёс, грозно сдвинув брови и подчеркнув слово «никуда». Когда боярин с купцом вышли, Князь сел на лавку и, скрестив руки на груди, посмотрел на Добрыню. Боярин, прекрасно знавший, чего ждёт от него князь, решил ни в коем случае не говорить «разумных» речей и тем самым подтолкнуть Владимира на решение, которое сам Добрыня считал единственно верным.
— Прикажешь схватить вора? — боярин встал, и надел на голову шлем, всем видом демонстрируя готовность выполнить приказ.
— Зачем? — князь открыто забавлялся смущением своего мудрого дяди, которое тот разыграл необычайно натурально. Промедлив, ровно столько, сколько было нужно для вящей убедительности, боярин с деланной неуверенностью пробормотал:
— Вестимо зачем. Пытать, дабы сообщников изобличил и казнить прилюдно.
— Ан, нет, многомудрый! Забыл ты, что князя сам Перун бережёт! На вора сего, Феодосия, Перунов жребий и падёт. Добрыня, очень обрадовавшийся в душе такому решению, не подал виду. На его лице вначале появилось изумлённое выражение, быстро сменившееся неподдельным восхищением.
— Благо тебе, княже великий! Млад годами еси, а мудр, аки старец.
Примечания
[1] Ой вавой! Цара црура! Элохим ишмор! — Ой-ой-ой! Горе сплетённое! Убереги Господь! (ивритское).
[2] Шма Исраэль! Адонай ху эхад! — начало молитвы: «Слушай Израиль! Господь — он один!» (ивритское).
