Больничная палата на «Большой земле». Здесь никто не спросит откуда. Откуда — в впалых щеках, во взгляде режущим ужасом, в обтянутых тонкой кожей лицах. Потом их будут узнавать всюду, их, идущих по заснеженной улице и тянущих на санках третьего, их стоящих к проруби за водой.
ИЗ СБОРНИКА «СОБИРАЯ КАМНИ»
(Еврейские мотивы)
(предыдущая глава в № 7/2025)
Царапина на стекле
Страница в Ландсберге для углублённого изучения физики. Фотография следов электронов в камере Вильсона. Чёрный квадрат, изрезанный белыми полосами.
В полуметре от него в целлофановом пакете несколько документов, которые нам привезла показать родственница. Прочесть их трудно, и потому вся надежда на мои электронные глаза — несколько самодельных камер с оптикой ЛОМО и первыми ПЗС-матрицами.
Пять страничек, вырванных из тетрадки. Первые три — разлинованы, поля аккуратно прочерчены, карандашом аккуратно вписаны даты, и, зная немного украинский язык, можно прочесть и даты, и события: пять яиц взято 14.09.1942, два ковша муки 17.09.1942. Вслед за этими тремя страницами ещё две, видимо, вырванные из той же тетради: почерк становится неаккуратным, даты редки, и, кроме дат, только цифры и по одной букве: «м», «с».
Очевидно, первые три страницы писал один человек, последние — другой.
Родственница собрала листки обратно в пакет:
— У Галины были свои дети, но с приходом фрицев она взяла Райку и спрятала в сарае… Галина — украинка, её не тронули. Хотя грозились отправить на работу в Германию. Старая она была, к счастью… Райка же отличница была… помогала племянникам Галины до войны. Как одна семья жили…
— А фамилия Галины?
— Никогда не знали. Да и Райка всегда была Райка, а чья она? Злотко или Ясиновская — не знаю.
Я взял последний листок, но родственница предвосхитила вопрос:
— В конце 42-го сообщили, что теперь евреев хватать больше не будут. Ну и многие, кто прятался, — вышли. Райка-то с её волнистыми чёрными волосами. Дети Галины умоляли не уходить. Тёма за ней побежал, всё просил вернуться. Куда там! Два года в заперти. Хотя бы сто метров-то пройти. Остановили её. Документы не стали проверять — её волнистые волосы были её паспортом.
Родственница умолкла и забрала последний листок.
— Они же, наверное, вели расстрельные списки?
— Не знаю. Не думаю. Думаю, что всё сожгли, когда их погнали… Тёма… Он срезал клок волос Райки, сохранил.
Подвинул самодельные камеры. Раздался скрежет винта о стекло, покрывающее мой стол, — оно было идеально ровное. Идеально, кроме пары возникших крохотных царапин.
Сначала я подумал, что это волосы. Решил убрать их указательным пальцем.
Нет. Бороздки от винтов. И оставленные ими царапины на пальце. Такие же тонкие, как волосы
Зализал — кровь остановилась. Взял салфетку и попытался оттереть застывшие следы со стекла.
Тщетно.
Нюрнберг, 2009
Она жива? (Памяти А. Я. В.)
Их нашли чудом в полуразрушенной квартире на Литейном. Сначала на носилках вынесли её, потом его.
Поезд? Полуторка? Баржа по Ладожскому?
Больничная палата на «Большой земле». Здесь никто не спросит откуда. Откуда — в впалых щеках, во взгляде режущим ужасом, в обтянутых тонкой кожей лицах. Потом их будут узнавать всюду, их, идущих по заснеженной улице и тянущих на санках третьего, их стоящих к проруби за водой.
А сейчас он здесь. В этой палате.
Его кровать недалеко от двери.
Когда пришёл в себя на секунду, открыл глаза. Первый вопрос к пространству:
А где она?
Глаза закрылись вновь.
Так, всего пару лет назад, до того сентября, закрыв глаза, он иногда наносил слепые последние мазки на холст. Вечером и на выходных, когда заканчивались занятия в ЛИИЖТ и он бежал в снятую мастерскую.
— На Вашем портрете я выгляжу как аспирант, а ведь я уже кандидат наук!
— Состарить?
— Исключено. Отказаться от возвращённой молодости?
Окно. Тумбочка. Старый мольберт с перевязанной проволокой сломанной ножкой. На одном из листов — контуры мечты. Эскизы, портреты, задачник Гюнтера и Кузьмина и листы с формулами с каплями масляной краски.
После — Адельзал[1], реже «Гигант»[2].
Но главное: была она.
Потом сентябрь, разрубивший время: «во время артобстрела эта сторона улицы…», хлеб по карточкам, вместо лекций — фрезеровочный станок.
Разбитые стекла окон.
Она и он вместе в какой-то квартире на Литейном. Первая зима, как первая беда. Вторая, когда их обоих свалил голод и грипп в полуобрушившемся доме. «Буржуйка». Железные кружки с набранным снегом на полу. Для растопки идут обложки. Затем справочники. Холод невыносим. Рамы. Засохшие кисти. Последними — этюды, потом — портреты. Грипп валит с ног. Холст выпадает из рук вместе со спичкой. Входная дверь открыта. Проходившая по лестнице соседка окрикнула… Ни он, ни она не ответили. Дальше — сон. Что-то невнятное.
Их нашли. Носилки. Забытьё.
Сейчас над ним серый от копоти потолок, в рубцах сырости и плесени, лампочка вполнакала и медсестра, держащая похлёбку и упрашивающая его.
Он слышит, он понимает, он пытается разжать уста. Медсестра улыбается, гладит его по руке, чуть приподнимает ему голову и смачивает губы. Глоток. Возможно. Только чтобы задать вопрос.
Уста произносят.
Медсестра прислушивается. Качает не понимая головой. Кивком просит повторить.
Уста произносят.
Медсестра расслышала. Приносит какую-то тетрадь. Листает. Ищет. Ещё раз перелистывает. Закрывает тетрадь. Немного опускает голову. Секунда, другая. Рубцы сырости потолка теперь режут ему глаза. Он закрывает глаза. Медсестра подносит платок, чтобы вновь смочить ему губы. Быть может ещё глоток? Нет?
Позже врач, позже другие медсёстры через трубку хоть немного смеси… Нет.
Слово «позже» исчезает. Нашего «позже» для него нет. А в его «позже» Она войдёт в палату, подойдёт к его кровати, протянет ему руку, он возьмёт её за руку, поднимется, накинет потёртый халат и они вместе выйдут к свету.
Утром медсестра перестилала его кровать под вновь прибывшего из блокадного города.
Архивная справка
Юбилей родственника. Длинный стол.
Дальняя родственница мамы, почти ровесница. Воспитанница детского дома. Под шестьдесят. Резкая в движениях и суждениях. Любое сомнение она срезала цитатой из постановлений последнего съезда КПСС.
Мы: мама, папа и десятилетний я сели напротив. Моему отцу не надо было предъявлять паспорт — его внешность не оставляла сомнений… у неё. Она встала и демонстративно пересела на самый край стола, чтобы находиться как можно дальше от нас.
— У нас в организации Кацнельсона опять поймали на взятке. Его прикрывал Бронштейн. А Давидсон подделала документы. Мне говорили, что и я тоже, наверно, дочь нацмена раз с Давидсон работаю. Мне! Русской!
Список иностранных фамилий, навёл меня на мысль, что она работает в иностранной компании. В ответ — истерический хохот:
— Это уж точно! Иностранной! Не одной русской фамилии, одни Кацнельсоны…
— Ты увлеклась! — мамин резкий голос оборвал и хохот, и реплику
Кто её мать, она знала. Кто был её отец не мог ответить никто. Всесоюзные поиски отца — партийные связи и каждый месяц нулевой результат.
Кабинет внезапно превратился в больничную кровать. Чтобы встать — медсестра. На тумбочке вместо портрета генсека — маленькая иконка, прислонённая к графину. Возле — бесполезные очки — инсульт. «Бесполезно» — смотрит на неё стоглазо из каждого движения, каждой вещи, взгляда.
Но поиски отца продолжались.
Все счета оплачены. Не оплачен только последний счёт, который она выставляла неизвестному отцу. Счёт и приговор. Раньше. Сейчас — прощение. Ей не было и трёх, когда он исчез. Прощение.
В конце 80х на её рабочий адрес пришло письмо.
Письмо передали родственнику, чей юбилей она украсила манёвром вдоль стола.
Родственник в её палате. Очки. Раскрыл конверт. Справка. Пробежал глазами:
«Штерн, Наум Исаакович, родился в Переяславле в 1895-ом, еврей. Статья 58. Расстрелян 17 октября 1938-го года. Реабилитирован посмертно в 1954-ом»
Повернул голову в сторону двери, словно кто-то стучал или вошёл. Она сидела на кровати, облокотившись на стоящую рядом медсестру и улыбалась.
Родственник посмотрел на неё с пару секунд, потом отвёл бумагу от лица словно плохо видел напечатанное и монотонно произнёс:
Шаров, Николай Иванович, родился в Переяславле в 1895-ом, русский, Член КПСС, умер от туберкулёза 17 октября 1938-го года.
Аккуратно подал ей справку, уверенный, что не прочтёт. Она не потянулась за очками, а только двумя руками прижала справку к груди. Ещё секунда. Родственник забрал справку, сложил, вложил в конверт. Машинально запечатал.
Её лицо осветила улыбка успокоения. В глазах — слёзы. Медсестра поглаживала её по голове:
— Видите, как всё хорошо вышло. И отец нашёлся.
— Николай Иванович… Русский, русский.
— Да, да. Видите, как хорошо, моя дорогая. Как хорошо.
Медсестра взяла письмо, аккуратно сложила и положила в ящик больничного стола.
Примечания
[1] Адельзал — зал Ленинградской Филармонии
[2] «Гигант» — первый и самый известный кинотеатр Ленинграда
Искренняя признательность за детальный отзыв, дорогая Римма. Я попытался собрать несколько основных цветов палитры. Удалось ли — судить Вам.
Дорогий Михайле, вітаю Вас з Умані!
Мені лише годину тому написали, що Ви опублікували одну з легенд про Абрашу-маленького — А. Я. В., Абрама Яковича Вороноватого, який справді відмовився від їжі, дізнавшись, що його кохана — справжня російська красуня, майбутня піаністка — померла в блокадному місті. Але це сталося пізніше, у 1945 році: він устиг влаштуватися за спеціальністю в тилу, йому двічі відмовили в бажанні піти на фронт.
Історія справді завершилася так, як Ви пишете: він захворів і відмовився від їжі, дізнавшись, що його кохана дівчина загинула.
А от хто була Райка, ми досі не знаємо: Дорман, Злотко чи Ясиновська. Галину звали Галина Свириденко, і про неї ми писали в Яд Вашем. Не знаю, чи включена вона до списку Праведників народів світу. Але в нашій родині її ім’я священне.
Дякую, що намагаєтеся зберегти пам’ять про близьких людей, навіть якщо життя не дало можливості з ними перетнутися.
Юрій Ч.
Дорогий Юрію, величезна вдячність за це уточнення, адже мені відомі дві історії про цю легендарну людину (як і його мотто: спочатку спеціальність, а потім — Академія мистецтв, куди його збиралися прийняти без іспитів), але, на жаль, із людей, які мені їх розповідали, один ще з нами, а двоє вже в іншому світі.
Галині Свириденко — світла пам’ять і вдячність за її подвиг. Німці розстрілювали тих, хто переховував євреїв, а в неї самої семеро дітей було — і вона на це наважилася.
Ще раз дякую!
Дорогой Михаил,
Спасибо, что напомнили в Архивной справке о вместе пережитом.
Очень знакома и персонаж Архивной справки и её поведение, повторявшееся из раза в раз. Попытка её одёрнуть была бессмысленна — её антисемитизм был не только неисчерпаем, но по большей части, очевидно, выдуман. Иначе бы её коллеги давно уже получили расстрельные статьи. Но в тот раз ей как раз не повезло с соседкой — старой глухой анархисткой Анфисой Ильинчной, бывшей дворянкой, родственницей юбиляра. Помнится Анфиса Ильинична первым делом обратила внимание на одежду отпетой коммунистки и наговорила о «коммунистической заразе, разучившейся даже шить одежду за женщин» за столом такое, за что в советские годы, светил срок. Бедняга (Марина?) оказалась меж двух огней и кто-то посоветовал ей сменить родственников, чтобы не было ни евреев, ни монархистов. Надеюсь Михаил напишет об этом отдельно.
Об остальных историях я ничего не знала. Они — они трогательные и как всегда предельно сжаты. По-журналистки.
Огромная признательность автору.
Дорогая Елена,
земной поклон за тёплый отзыв. Я думал включить в историю и сюжет с Анфисой Ильиничной, но тогда бы несколько поменялся жанр. Я помню до сих пор как покраснело лицо Марины, когда она увидела моего отца, сидящим перед собой. Он был человек архиделикатный и, зная, что это троюродная сестра моей мамы сам тихонько пересел на соседний стул так, что против неё села мама — стопроцентная русская, но не вынесла антисемитская душонка Марины такого надругательства и оказалась со своим коммунистическим нарративом (напомнить бы ей тогда о первых декретах советской власти ВКП(б), да я был мал) в другом краю стола рядом с крепкой голосистой и ещё к тому же глухой монархистской, которая тут же отвела душу на коммунистах: из огня да в полымя. Помню реакцию юбиляра — русского, фронтовика: «других родственников у меня для тебя нет, Марина, не нравится — дверь открыта»
Спасибо автору за ту узнаваемую сжатость и кинематографичность, которую я уже знаю по его публикациям в «7 искусствах»: несколько точных деталей — и перед глазами возникает целая жизнь. В этих рассказах особенно хорошо работает именно монтаж: царапина на стекле, клочок волос, больничная койка, архивная справка — камера задержалась на секунду, и сцена уже закончилась, а история продолжается в голове читателя. Очень понравился и этот приём: ничего лишнего, никаких объяснений «на всякий случай» — зрителю, то есть читателю, доверяют.
«Архивная справка» при этом особенно хороша своей горькой иронией. Перед нами человек, который всю жизнь с подозрительной энергией доказывал окружающим, что он совершенно не еврей, и с таким рвением разоблачал «Кацнельсонов» и «Бронштейнов», словно от количества названных фамилий зависело устройство Вселенной. А потом архив совершенно невозмутимо сообщает: отец найден — еврей, расстрелян, реабилитирован. Но тут начинается самое интересное: бумагу можно прочитать, а можно, при известной сноровке, не прочитать — особенно если правда слишком неудобна. И вот уже «русский, русский» звучит почти как заклинание, которым пытаются отменить не только одну справку, но и целую биографию. Смешно — пока не понимаешь, что за этим смешным стоит страх, воспитанный эпохой. Спасибо автору за эти короткие, очень зрительные и очень человеческие истории: они заканчиваются быстро, а из головы почему-то не выходят.
Искренняя признательность за детальный отзыв, дорогая Римма. Я попытался собрать несколько основных цветов палитры. Удалось ли — судить Вам.