ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Нынешние арабы понятия не имеют об исконной трилогии религий. Таков был замысел Бога. Евреи — единственный народ мира, который за Богом пошел. И это не мои слова. Это слова Владимира Соловьева, в котором не было ни капли еврейской крови. Поэтому я считаю, что попал в ту точку на земле, в которой должен находиться.

Анатолий Цирульников

ЧИНГИЗ И ЕЛЕНА

Беседы под Иерусалимом

1. В Иудейских горах. На советской кухне. Глас вопиющего в пустыне.

Удивительная семья

На горе, в деревне, точней, в маленьком городке Цур-Хадасса[1], с красными, похожими на черепичные крышами, в уютном доме живут Елена и Чингиз, они живут на нижнем этаже (наверху — семья сына), окруженные книгами, картинами и кошками, от которых закрывают двери, а они все равно пробираются и садятся на колени.

Я только приехал, занес чемодан в отведенную мне комнату, являющуюся бомбоубежищем с глухими железными ставнями, но в остальном — комната как комната, бóльшую часть которой занимают огромная кровать, шкаф и стеллажи с книгами — книгами, которых так много в этом доме, что кажется, будто это книжный дом, в нем живут книги, но это не так, в нем живут люди, прочитавшие их и написавшие свои.

Кто эти люди? Удивительная семья, у которой попросила для меня приюта добрая знакомая, тоже из книжного мира — Ирина Яковлевна, для них — Ирочка.

Чингиз Гусейнов — старейший (девяносто третий год, дай Бог ему здоровья, подумал я), выдающийся русско-азербайджанский писатель и ученый, чьи романы и повести переведены на многие языки, профессор, доктор филологических наук, специалист по исламу.

Его жена Елена Твердислова (я назвал ее в письме Елена Сергеевна, но она попросила называть Еленой и стала подписываться «Ваша Л.», и тогда я стал подписываться «Т.», и она стала называть меня Толей) — тоже писатель, поэт, литературовед, переводчик с польского языка, автор книги о нобелевском лауреате, с удивительным названием «Фотографичность в поэзии Бродского как событие мысли».

На втором этаже — сын Денис, побывавший в Афгане, закончивший в Израиле Академию искусств по отделению художественной фотографии, но продолжающий работать, как работал до этого, медбратом. С ним жена Хийот — медсестра, чернокожая красотка из традиционного еврейского рода в Эфиопии. (Их принято называть фалаши, к ним, по некоторым упоминаниям, можно отнести и предков Пушкина.) И их малыши — смуглые двойняшки, мальчики-подростки Янив и Идан, и их младшая сестренка Шайли.

Диссидентские разговоры

Вечером в день приезда мы сидели с Еленой и Чингизом по советской интеллигентской привычке в кухне, пили чай и вели диссидентские разговоры. Как будто находились не в Израиле, а в Союзе в 70-е годы, и ничего не изменилось с тех пор ни там, ни тут. Мы говорили о первом романе Чингиза, с которым он пришел в литературу, «Магомед, Мамед, Мамиш», и о событиях вокруг романа. О том, что было, есть и будет, если ничего не изменится в мире, кроме взрывающихся дронов и искусственного интеллекта.

— В Азербайджане заправляли тогда ультрапатриотические силы, — говорит Елена. — Не могли они сказать о «Магомеде» плохо, а у Чингиза разное было в романе. Поэтому книгу просто «отсекли».

— Этно-ненависть, которой заразились армяне, перекинулась и на Азербайджан, — замечает Чингиз.

— Чего прежде никогда в Азербайджане не было, — подхватывает Елена. — Евреи, например, там занимали видные позиции: лучшие врачи, лучшие экономисты… Это была чуть ли не единственная точка на земном шаре, где не было антисемитизма. Это вообще была евразийская арена, русскоязычная. Причем, жили в стране в основном азербайджанцы, но общий язык был русский.

— А почему же евреи уезжали оттуда в конце 80-х? — спрашиваю я.

— Резня началась.

— Их путали с армянами, — вставляет Чингиз. — Под влиянием политических сил, не считавшихся с особенностями местных отношений, начался конфликт: армяне, турки, азербайджанцы…

Теперь азербайджанцы упиваются своей государственностью, но единственное, что они приобрели, — язык. Хотя переводы идут все равно через русский.

Многое запретили там, — говорит Чингиз о литературе. — Стали однозначно плохо писать об армянах, чего прежде не было, однобоко представлять историю.

— Я давно поняла, что врать легче, чем говорить правду, — замечает Елена. — Потому что правда противоречива. Евреи бежали от Гитлера — их что, приняла и спасала Европа? Нет, их приняла Япония. Отдельные люди их спасали — священник в Греции, король Болгарии, шведский дипломат Валленберг…

А Финляндия? Когда на финнов напал Советский Союз, евреи, жившие в Финляндии, пошли в финскую армию и остались там во Вторую мировую.

В каждой стране своя правда. А Евросоюз, объединение Европы — это только на словах.

— А Америка? — добавляет Чингиз. — Один поляк фотографировал концентрационные лагеря. Поехал в Америку, лично с Рузвельтом говорил, показывал. Но тот ничего не предпринял.

— Когда еще в XVII веке евреи бежали из Испании, Польша была единственной страной, открывшей для них границу. Вот почему в Польше их было так много.

Государственный антисемитизм в Польше начался с середины 60-х годов XX века. К власти пришел Гомулка, первый секретарь компартии Польши. Он решил: чтобы избавиться от евреев-кагэбэшников, нужно избавиться от всех евреев. И выгнал их из Польши. А Израиль принял.

Две проблемы. Первая — страшное обособление евреев. А вторая — «галут», вынужденное пребывание вне родной страны. Когда люди живут в другой стране, они естественно принимают ее нравы. Так было с евреями в Германии. Ведь первоначально они помогали финансами Гитлеру прийти к власти. А потом…

— Ну, эту проблему я воспринимаю в основном как человек, который является специалистом по исламу, — говорит Чингиз. — В советское время армяне обратились в правительство с жалобой: мол, варвары-мусульмане уничтожают христиан. И это побудило меня написать о Мухаммеде. А когда начал писать, увидел, что в исламе много лазеек, которые дают возможность объявить врагами все человечество.

Коран без противоречий

— В Коране очень много противоречий между двумя частями. В первой части аллах послал евреям Тору, а семитам-арабам — Коран. Когда пророк Мухаммед стал формировать прообраз государства, он обратился к Корану. Коран нельзя трогать. Он осмелился тронуть Коран. Люди осмелились вмешаться в структуру божественного текста, и он стал противоречивым.

(А.Ц. Тут поясню в скобках, что выдающийся ученый Чингиз Гусейнов проделал титаническую работу. В своем исследовании он воспроизвел первоначальный текст Корана, сравнил с искаженным и увидел, что в нем изменилась хронология. Иными словами, Чингиз на основе архивов восстановил первоначальную структуру Корана без противоречий[2]).

— Они, — продолжает он, — внесли то, чего Аллах не говорил. Изначально в Коране сказано, что будут три уклада — евреи, христиане и мусульмане — и состязаться они будут только в добрых делах, и все они будут единобожцами. Те, кто «отредактировали» Коран, сделали только мусульман единобожцами. И в искаженном варианте сказано: «всех сделать мусульманами», из чего следует — встать над всеми, установить свою власть.

И это отразилось на всех. Христиане тоже захотели всех сделать христианами — отсюда крестовые походы. В каком-то смысле, — говорит Чингиз, — христианство тоже повинно в Холокосте.

Елена делает поправку:

— Чин, — так по-домашнему называет она Чингиза, — во Вторую мировую Ватикан евреев спасал. Но делал это очень тихо. — И добавляет: — А сегодня официальное православие стоит на антисемитских позициях.

— Очень жаль, — говорит Чингиз, — что моя точка зрения декларируется только на русском языке. Она не доходит ни до Израиля, ни до арабов.

У него есть маленькая, в зеленой обложке, на русском и арабском языках, посвященная его бабушке книжка, которую он подарил мне — «По следам коранических айатов, или Глас вопиющего в пустыне».

— Я в ней показываю, что ислам искажен. Нынешние арабы понятия не имеют об исконной трилогии религий. Таков был замысел Бога. Евреи — единственный народ мира, который за Богом пошел. И это не мои слова. Это слова Владимира Соловьева, в котором не было ни капли еврейской крови. Поэтому я считаю, что попал в ту точку на земле, в которой должен находиться.

Все «эти», — говорит Чингиз, имея в виду арабских террористов и их идеологов, — идут по стопам искаженного Корана. — И добавляет: — У иудаизма никакого второго Бога нет.

— Чин, у каббалистов шесть богов, — уточняет Елена.

— Почему хронология изменилась, — поясняет для меня Чингиз: — ее приспособили к ситуации войны Мухаммеда с иудеями и христианами. Вспомним, что произошло в Медине. Мечеть изначально была обращена к Иерусалимскому храму, а после войны, победы, ворота были построены обращенными к Мекке. Тогда и стали вносить «поправки» в Коран.

— Опыт извращения, зла в Европе более востребован, чем опыт добра, — вставляет Елена. — Что это зло и его нельзя оправдывать, — этого в сущности нет!

— Я восстановил, расставил хронологически, — рассказывает о своей работе Гусейнов, — и стало видно: вот основная часть, это Бог говорил, а вот что привнесли люди.

Мухаммед всегда указывает: это мои, Мухаммеда, высказывания, он не выдает их за слова Бога, поэтому я могу сравнивать и искажения вычеркивать, — поясняет Чингиз логику работы над сурами[3].

— На самом деле простые палестинцы хотят жить в Израиле. — Елена возвращает нас в сегодняшний день. — Они говорят: нам не нужно свое государство, в Израиле есть все — больницы, школы, детские сады… Кстати, жена Махмуда Аббаса лечится в клинике «Хадасса», где мой сын работает, и она же выступает против Израиля.

Бен-Гурион пришел к Рокфеллеру

— Государство Израиль создали евреи, лелеявшие мечту вернуться на свою землю, — продолжает свою мысль Чингиз. — Сионизм — это абсолютно проеврейская позиция, она не претендует на другие земли — только вернуться на свою. Приход мессии — это не приход одного человека, это то, что уже происходит.

— Чингиз считает, что израильское государство и есть мессия.

— Да, мессия это не один человек, это процесс…

— В 1948 году посланцы СССР объезжали маленькие государства, добивались чтобы те голосовали за создание Израиля. Но Сталин хотел создать израильскую социалистическую республику. А Бен-Гурион пришел к Рокфеллеру и положил на стол бумаги (а там — факты, подтверждающие, что Рокфеллер помогал Гитлеру). Тот спросил: «Чего вы хотите?» Бен-Гурион сказал: «Чтобы Америка проголосовала за создание независимого государства Израиль».

— Почему я и говорю, евреи — умный народ. И причина тому — система воспитания и сохранение традиций. Взять хоть праздники многотысячные — они с детства укрепляют дух.

— Верность традиции — это слышать Бога, — говорит Елена. — Среди евреев есть разные: и антисемиты, и все, что пожелаете, — разные народы, пестрая масса — модель человечества.

— Христианство в какой-то мере тоже повинно в Холокосте. Потому что за два века до Мартина Лютера еврейскую часть убрали из Торы. Лютер включил еврейскую часть в Библию — Ветхий завет — и думал, что это привлечет евреев, они поддержат его. Они не поддержали, была обратная реакция. Произошел раскол на лютеран, которые вернулись к старой позиции христианства, и протестантов. Лютеране стали господствовать в Германии.

— И скрытый антисионизм перешел в антисемитизм, — подхватывает Елена. — В Германии было много евреев. Так что отношение фашистов — то, что отбирали имущество евреев, изолировали их в гетто, и все остальное — имеет свои историко-культурные корни.

— Поэтому наша с Леной эмиграция — это не просто переезд, мы попали в страну, которая близка нам. Я ведь долго думал, прежде чем переехать…

— Чингиз задержал меня на двадцать лет. А потом… В 2008 году мы гостили в Израиле, и 27-го декабря — как раз мальчики у Дениса родились — у Чингиза случился инфаркт. Если бы мы были в России, его бы не спасли. И тогда мы поняли, что нам надо жить здесь.

В консульстве были проблемы жесткие: Чингиз — мусульманин, не хотели его пускать. И говорили мне: а почему вы от мужа, который был моложе, ушли к мужу, который вас намного старше? А я поняла, почему спрашивали на самом деле: мой первый муж был евреем.

И тогда я взяла предисловие Чингиза к книге Якова Рапопорта, патологоанатома, «Дело врачей». И принесла ее консулу.

На следующий день нам позвонили и сказали: «Мы вам дали визу».

Мы делаем перерыв.

Пришел сын Денис мариновать мясо на шабат…

2. «Пламенные революционеры». Споры о русском языке

— Почему я вообще начал писать прозу? — повторяет мой вопрос Чингиз. — Я многие годы работал в Институте общественных наук при ЦК КПСС[4], преподавал историю научного коммунизма и литературу, и понял, что я приспособленец, приспосабливаюсь к принятым правилам, догмам. Я понимал, что буду писать прозу там, где этого делать не надо, но написал «Мухаммед», а потом исторический роман «Фатальный Фатали» на двух языках. Это роман о российско-кавказских отношениях в XIX веке.

Десять лет потратил на этот роман. А когда написал, нигде не мог опубликовать, — говорит Чингиз.

Спустя несколько месяцев после этого разговора я переношу его слова на компьютер из толстой тетради, в которую записывал наши беседы. Понадобилось уточнить информацию, и из Википедии, как змея, выползла строчка: «Дата смерти Чингиза Гусейнова 9 января 2024 года, Иерусалим».

Это невозможно! Какой сегодня день? Десять дней назад. Недоразумение, ошибка. Пишу Елене и медлю, не решаюсь отправить. Роюсь в интернете — да, подтверждают Российская газета, АИФ… Сын разговаривал с ним за несколько часов до смерти, говорили о 60-х, о сегодняшнем времени, вечером собирались договорить…

Я общался с Чингизом недолго, но почему принимаю его уход так близко к сердцу? Уход каждого человека — трагедия. Но такого… Редкого человека, каких в любые времена очень мало. И еще, может быть, в сердце вонзается боль потому, что, восстанавливая нашу беседу полугодовой давности, я как будто говорю с ним, как с живым. И вижу его, как он сидит с Еленой и со мной за столом, мы пьем чай, сын Денис маринует мясо для шабата, а Чингиз медленно, погружаясь в то время, рассказывает о русско-кавказской войне, о своей книге, которая по странному совпадению и духу перекликается с моей, точнее, моя книга «Адыгея. Черкесские сады, или Плач под лезгинку» перекликается с его романом о той войне XIX века, которая кровоточит и сегодня.

Роман о жизни, уже однажды прожитой

— Тогда Шамиль уже был запрещен, в 50-м году Сталин объявил движение Шамиля реакционным, антирусским. Отняли сталинскую премию у Гейдара Гусейнова — президента филиала АН СССР — изъяли его книгу «Развитие истории общественно-политического движения в Азербайджане» и довели его до смерти. Дух в книге был положительный, научно обосновывалась освободительная война, Шамиль был с плюсом. А я, — говорит Чингиз, — думал восстановить личность Шамиля как лидера национально-освободительного движения. Кстати, в свое время Шамиля в России приняли как героя. Когда его привезли в Петербург, вывесили портреты Александра II и Шамиля, двое из его сыновей служили в отборных царских войсках.

И я написал роман «Фатальный Фатали». Ни одно издательство ее не брало, даже те, где я печатал раньше свои книги, и журналы не брали — никто. Я дружил с Юрием Трифоновым[5]. Как-то мы столкнулись с ним, и он спросил: «Над чем работаешь?» — «Написал роман об Ахундове[6]». Он говорит жене: слушай, возьми, почитай.

А ЦК в то время придумало, чтобы диссидентствующих писателей привлечь, серию «Пламенные революционеры». Жена Трифонова была редактором в «Политиздате». Я принес ей роман. Почитала. «Да, это годится для нас. Но при двух условиях: Ахундова нет в списке пламенных революционеров. Сможете изменить название и наполовину сократить?»

В том списке не было ни Ахундова, ни Тараса Шевченко, ни Белинского, потому что они были революционными демократами, а ЦК спускал список «пламенных революционеров».

— Как же Ахундова включили?

— К нам на кафедру общественных наук пришел Полевой Вадим Михайлович, доктор наук, искусствовед. Я спросил, а кто в ЦК ведает печатными делами?

— Мой приятель.

— Позвони ему, чтобы он меня принял.

Он меня принял. Я говорю: «Вы знаете Ахундова?» — «Да» — «Вы забыли его включить в список пламенных революционеров».

Он позвонил директору «Политиздата»: «Слушай, мы забыли включить Ахундова в список».

И его включили. Чистая авантюра.

У меня приняли книгу, и я начал сокращать. В моем романе «Магомед, Мамед, Мамиш» одновременно существуют реальная жизнь и ад. И я взял этот прием, потому что Ахундов был писателем и выстраивал свое поведение в возможных обстоятельствах: работал на царизм, а в своих произведениях воображал, что не принимает власть.

Заместитель главного редактора «Политиздата» прочел. «Но вы же очень положительно пишете о Шамиле». Я сказал: «Но это же художественное произведение. Шамиль был личностью очень яркой, я только так могу написать. Кстати, имейте в виду, что Маркс и Ленин положительно писали о Шамиле».

Я выступал как профессор Института общественных наук при ЦК КПСС и да, использовал свое положение.

И роман вышел. Мгновенно разошелся.

Позднее я использовал это издание как паровоз для того, чтобы издать роман полностью, и «Советский писатель» издал его целиком.

Такова история этого романа. Опять-таки, если бы моя жизнь не была компромиссной, я бы его не издал. А так со мной не спорил ни один рецензент. И роман ничего не потерял.

Ахундов был изначально царским наместником в Тбилиси и писал художественные произведения. И я прожил его жизнь. «Фатальный Фатали» — это роман о жизни, уже однажды прожитой, — говорит Чингиз Гусейнов.

Нельзя язык приучать ко лжи

Гусейновы — очень талантливые люди. Сын Чингиза, Гасан Гусейнов — доктор филологических наук, профессор, признанный в мире специалист по русскому языку. Его выгнали из «Вышки» после того, как на своей странице в Facebook он якобы заявил, что русский язык — клоачный. На самом деле слово выхватили из контекста.[7] Но наверх доложили, что какой-то «чурек» назвал клоакой наш «великий и могучий», и после этого профессора в Россию назад не пустят, или из России не выпустят.

А язык, да, он великий и могучий, думаю я, но там еще сказано «правдивый и свободный»[8].

Я рассказал Чингизу об охватившем меня чувстве отчуждения от русского языка после событий двадцать второго года. Язык для меня все, а тут я почувствовал, что не могу говорить и писать на нем.

— Вообще, — ответил Чингиз, — самое страшное преступление — когда язык приучают ко лжи. Нельзя язык приучать ко лжи.

И второе, что страшно — превращать Россию в закрытое русское государство. Это значит сразу делать русский язык провинциальным, не мировым. И потом, русский язык — принадлежность не только русских. Он принадлежит евреям, татарам, якутам — всем живущим в России и многим людям, говорящим на русском языке в мире.

Особенность России, — замечает Чингиз, — как только где-нибудь захватывали территорию, внедряли русский язык абсолютно во всё, и живущий там народ оказывался как бы на чужбине. Отсюда и началось отчуждение, и в бывших национальных республиках русские теперь уже стали «неполноценным народом».

Таков неизбежный процесс, следствие развала Советского Союза. В многонациональном государстве не может быть одного титульного языка, как только один титульный язык становится государственным, начинается распад. Понятия девальвируются: добро, зло, совесть, честь… И титульный язык становится местечковым, — говорит Чингиз и добавляет: — Я всегда думаю, как они разумны, эти евреи: подстраиваются под общественную структуру, где живут, никогда не смешиваясь с ней.

3. Шахматный турнир Верховного суда и Совмина. Соцреализм в Союзе писателей. «Семейные тайны» при Брежневе и Горбачеве

— Это, — показывает старинную фотографию Чингиз, — моя мама. Я — младенец на руках у сестры, это отец.

Мои родители рано умерли, в сорок лет отец, в сорок шестом году — мать.

Я поехал в Москву поступать в литературный институт. Ректором тогда был Гладков[9]. Не приняли. Я вернулся в Баку, поступил в Азербайджанский государственный университет на филологический факультет. Два года учился в Баку, а потом все-таки перевелся в МГУ на филфак. Это были 1948-51-й годы. Разгул антисемитизма, — заметил азербайджанец Чингиз Гусейнов.

Я рассказывал Чингизу свою биографию. Он мне — свою. Я жил в Москве, он в Баку. К моему удивлению, у нас оказалось много общего.

Шахматно-литературная история

Во втором классе однокласснику Чингиза, его звали Хайцер, он был евреем, отец купил шахматы, но сын не играл. А Чингиз увидел фигуры «и так очаровался ими, — рассказывает он, — что захотелось что-то делать с ними. Пришел домой от этого мальчика, раскрыл коробку, где были шахматная доска, фигуры…»

Во втором, третьем, четвертом классе учился играть, у многих выигрывал, а потом начал выигрывать у всех, с кем играл. А уже в Бакинском университете был шахматный клуб, Чингиз пришел туда, и руководитель предложил сыграть. Чингиз выиграл у кандидата в мастера. И ему сразу дали третий разряд, он начал участвовать в турнирах и получил 2-й разряд, потом 1-й.

— Уже в Москве я на первой доске играл за филологический факультет, — рассказывает Чингиз. — В 1951 году был чемпионат МГУ, и первое место поделили два кандидата в мастера и я.

Но я был на пятом курсе университета и должен был сдавать экзамены, преподаватель поощрил, чтобы я занялся национальными литературами, и я не мог одновременно заниматься шахматами. Когда я закончил факультет, создавалась кафедра литератур народов СССР, и меня рекомендовали в аспирантуру.

В моей жизни вообще очень важную роль играл случай, — продолжает Чингиз. — Лето, жара, Баку. Я в одной майке вышел подышать. Коммунистическая улица, бывшая Николаевская. Мимо проходил знакомый парень. Сказал, что заходил к президенту Академии наук Азербайджана, чтобы взять от него бумагу, что они заинтересованы в национальных кадрах. Я подумал: а может, мне тоже зайти к президенту? Случай. Еще бы пять минут, и я не встретил бы этого парня, и все было бы как-то по-другому.

Я зашел, поднялся на второй этаж, секретарша пригласила меня в кабинет.

«Вам что?» Я говорю: я закончил университет, сейчас в аспирантуру поступаю… «Вы какую школу заканчивали?» Я назвал номер своей школы. «Давайте, — говорит, — мы вас пошлем в Институт востоковедения Академии наук. Мы будем платить вам стипендию. Согласны?» — Да.

Он тут же звонит: «Мирза, надо включить в наш список одного человека». Тот отвечает: но все места заняты, вы же дали пять мест. Разговаривал он с директором Института азербайджанского языка и литературы. Долго говорили. Тот не соглашался. «Я вижу, ты не уступчив, — говорит президент. — Ладно, даю еще одно место из резерва».

Идите туда, — говорит мне президент Академии наук Азербайджана, — и оформляйтесь.

Почему он так заинтересовался мной? Оказывается, он был куратором 161-й школы, которую я закончил, и очень уважал эту школу.

В аспирантуру Института востоковедения Академии наук СССР я поступил легко. Экзамен сдал, и моим руководителем стал Азис Шариф — известный переводчик на русский язык азербайджанской литературы. А кафедра в МГУ, куда первоначально я собирался поступать, открылась только через шесть лет. Чистое везение.

Но вернемся к шахматам.

Стипендию, деньги, которые посылали из Баку, я получал в Постоянном представительстве Азербайджана в Москве. У меня был товарищ (мы вместе учились в бакинском университете), он устроился работать в Верховном суде СССР и устроил меня фиктивным переводчиком. Из-за шахмат. И я играл за Верховный суд, который соревновался с Совмином.

В 1955 году я защитился. А когда еще учился в аспирантуре, мой научный руководитель Азис Шариф как-то спросил: «А вы ведете записи? Храните письма, дневники?» — «Нет» — «Как не ведете, как не храните? — Он помолчал и добавил: — Какое бескультурье».

Я стал вести дневник, потом бросил, потом опять начал. И только с 61-го года стал вести его постоянно. У меня уже несколько томов, с 1961 года по сегодняшний день.

На столе у Чингиза, рядом с компьютером — шахматная доска с расставленными фигурами. Он замечает мой взгляд.

— Человеку, с которым я по переписке играю, первую партию я проиграл, — говорит Чингиз. — Он, оказывается, очень интересный человек. Поэт. Его зовут Игорь Баранов, он возглавляет общество Иоанна Павла II — общество францисканцев в Москве. В издательстве этого общества вышел вдохновленный францисканской темой русско-польский поэтический сборник «Под небом Ассизи» двух авторов — Игоря Баранова и Марты Хамув, уже давно переводящих стихи друг друга[10].

И Чингиз возвращается к своей биографии.

— Тогда при Союзе писателей СССР создали две комиссии: по литературе народов СССР и по иностранной литературе. Председателем первой комиссии был поэт Тихонов[11], его замы — Самед Вургун[12] и Мухтар Ауэзов[13]. Искали русскоязычного человека консультантом в комиссию. Ауэзов спросил дочь. Дочь сказала — есть такой парень. И меня пригласили на службу в Союз писателей. Я отнекивался — я же учусь в аспирантуре. Потом поручили написать рецензию. Я написал, и мне выписали очень хороший гонорар, больше, чем моя стипендия в аспирантуре. Я подумал: какие хорошие деньги. И тут мне второй раз предложили работать в комиссии. Мой руководитель сказал: когда я был аспирантом, я мечтал о такой работе.

И я стал работать консультантом комиссии по литературам народов СССР и проработал там семнадцать лет. Это многое мне дало: встречи с писателями, переводчиками…

Кстати, для того, чтобы меня утвердили, штатный работник Союза писателей поехал в Баку «на разведку». Там собрали заседание президиума Союза писателей Азербайджана, и председатель спросил: кто знает этого человека? Все молчат. Повторил — кто знает этого человека? Молчат. «Тогда мы его утверждаем. Он будет объективным».

А возвращаясь к шахматам, — говорит Чингиз, — я занял первое место в Союзе писателей. Первенство проходило в ЦДЛ. Поэт Глазков написал четверостишие: Гусейнов доблестный Чингиз / Завоевал четвертый приз / Но так как член Союза он, / То потому и чемпион.

Я долго был в Союзе писателей, а потом понял: чтобы было время писать, надо менять работу и пошел в Институт общественных наук, там было больше свободного времени.

А пригласили меня туда опять же в силу случая.

Меня бы не приняли, должен был быть какой-то партийный статус. А я только вступил тогда в партию (это было после того, как Хрущев разоблачил Берию). Но Чугунов, секретарь партийной организации Союза писателей, повздорил с членами партийной организации и ушел. А меня избрали заместителем, сказали: доведите до конца работу этой организации. Я довел, из райкома пришло лицо и сказало: «Товарищ хорошо довел, давайте изберем его секретарем партийной организации». И избрали, появился «статус».

Когда я ушел в ИОН, мне дали сразу двух аспирантов. А вообще я подготовил сорок кандидатов наук, — говорит Чингиз. — Находил мыслящих. Один из моих аспирантов защитился по Оруэллу: «Советский Союз в 1984-м году».

Да, я шел на компромиссы и использовал это. А почему я написал роман «Магомед, Мамед, Мамиш»? Потому что не мог не написать, сердцем чувствовал. А почему сейчас читают мои произведения? — потому что я писал правду.

…Но что было тогда. Гейдар Алиев собрал бюро ЦК и сказал: он написал об Азербайджане плохо, очернил. Но я создавал по традициям русской литературы. А не Азербайджана. Я не гнался за объемом. Я мог перевод сделать с русского, но кто бы стал читать, на азербайджанском совсем по-другому должно быть написано. Тогда я и увлекся творчеством двуязычных писателей, но понял, что они не двуязычные. Чингиз Айтматов, Олжас Сулейменов, Фазиль Искандер, Лев Ошанин, Евгений Долматовский, они были русскоязычными киргизским, казахским, абхазским, еврейскими писателями. На киргизском Айтматов не мог писать, и киргизы не приняли его. Как и евреи — Долматовского, он же на идише не писал — на русском. А в Израиле принято считать: русскоязычный еврейский писатель.

Из современников в этом ряду живущая в Израиле Дина Рубина. Александр Илличевский. Очень сильный, потрясающий писатель, молодой, получил Букера и дважды «Большую книгу». У него герои — рассеянные по всему миру евреи. Только евреи. И он показывает их как всемирный народ. Я ему это сказал. Он согласился, ему понравилось…

Подковерная борьба

Я написал роман, который год назад вышел, — о современных Азербайджане и России. У меня были очень сложные отношения с Гейдаром Алиевым. Он как-то сказал мне про мой роман: «Лично мне очень понравилось. Но моему окружению очень не понравилось».

В семьдесят первом году он меня принял и держал целый час, не отпускал. Потом я понял, что он вел со мной беседу, чтобы понять, какую я представляю для него угрозу. И понял, что никакой. До этого Алиев был председателем КГБ, и это первый случай, когда председатель КГБ стал Первым секретарем.

Он соревновался с Шеварднадзе[14] — сколько раз похвалит Брежнев. Алиев добился расстрела тех, кто царствовал на черном рынке, это было дело против коррупции. Я думал, что он борется с теми, кто против социалистической законности. А потом понял — он очень опытный политик и хотел стать членом Политбюро. Более того, потом я понял, что все первые секретари республик — Кунаев, Рашидов и другие выслуживались перед Брежневым, давали ему взятки, дарили кинжалы, кольца.

В силу служебного положения я на нижнем уровне знал многие подобные тайны, ложь, подковерную борьбу. Меня это обжигало. И я решил написать обо всем этом. Написал «Мамиш»[15], потом еще несколько романов, в том числе «Семейные тайны».

В издательстве «Советский писатель» рукопись держали несколько лет. Они не могли вернуть, я был научным руководителем заместителя главного редактора издательства. Но и не печатали, без конца говорили: это надо убрать, то изменить.

Однажды я сел в такси ехать в Азербайджан и услышал по радио, что Алиев стал членом Политбюро. И я сказал: «поворачивай» (понял, что не дадут напечатать роман). А когда вернулся домой, сын сообщил, что только что передали — Алиев назначен первым заместителем председателя правительства (а до этого Брежнев собирался назначить его секретарем ЦК КПСС). А Андропов пришел и «понизил» его до уровня зам. председателя.

И я опять поехал в издательство, понимая, что он ниже и не достанет меня, смогу напечатать[16].

Четыре года мурыжили в Москве «Семейные тайны» — про безобразия при Брежневе, там выведены лица вождей. Наступили другие времена. Пришел Андропов, умер вскоре, пришел Черненко, и при Черненко я послал этот роман в правительство, и в феврале 1984 года его отправили в типографию. Там книга опять лежала.

Избрали Горбачева, началась перестройка, и издательство «Советский писатель» меня пригласило — вот верстка. А тогда еще существовала цензура, верстка была вся исчеркана, мне сказали, что роман слишком острый, надо убрать десять печатных листов. И послали в политбюро. А туда после Алиева пришел его человек, первый секретарь комсомола Азербайджана. Он устроил мне разнос. Меня пригласили в Баку на съезд Союза писателей Азербайджана. Этот человек всегда обнимался со мной, а здесь сказал, прямо на съезде: вы написали позорный для Азербайджана роман, и я с вами не хочу больше иметь никаких дел. И после съезда, и на съезде ко мне никто не подошел, обходили меня стороной. И мой роман изъяли в Азербайджане.

4. «Я вижу по глазам, она уедет». Еврей на сутки был королем

Учи, учи…

Рано утром со второго этажа раздается: «Лильмод ле лильмод» («учи, учи»), это мама внушает подростку-сыну.

За завтраком я сказал Елене, что вот так, в жизненной обстановке, легче выучиться ивриту, а не на курсах, от которых у меня ничего не осталось. Она согласилась:

— Если живой речи нет, книжное учение мало что дает. Хотя я польский учила самостоятельно — никто не верит.

— Когда приехали, — говорит Чингиз, — мне было 80 лет, я жалею, что не занимался языком. Ленился.

— Чин, ты же тогда роман писал.

— Да нет, просто думал, что уже слишком поздно. А потом понял, что в иврите очень много тюркских слов. А в азербайджанском 35% арабских слов, через Коран вошли. Я могу выявить в иврите эти арабские слова, мог бы этот путь избрать. Но слишком поздно пришел в голову этот способ изучения иврита.

…А «Подковать скакуна» вышла в двадцать втором году[17].

— Вы ее долго писали?

— Я ее писал очень долго.

— Чин, нет, ты ее писал не очень долго, — говорит Елена, — лет семь.

— Ну, для романа это нормально…

Семь лет он писал этот роман о современности и о вечности с подзаголовком «…в поисках добра в пространстве зла». Это действительно не очень долго, чтобы найти добро. В одном из интервью Чингиз Гусейнов заметил: «…У нас романы половинчатые (в связи с цензурой и господством определенной идеологии — А.Ц.), а ведь эта форма подразумевает охват пространства от самого высокого уровня, от сферы божества, до самого низа».

С верхнего этажа спускается «наша Хийот», как ее называет Елена. Она очень красивая. Немного понимает и немного говорит по-русски. Елену зовет «мама». Улыбается, стесняется.

Ее отец — глава еврейской общины Эфиопии. Потомственной общины, во многих поколениях. Из числа тех пятнадцати тысяч эфиопских евреев, которых в ходе специальной операции на самолетах Израиль вывез из войны[18]. Эфиопская еврейская община сохраняет древние традиции. Считается, что у эфиопских евреев самое правильное произношение иврита. В Эфиопии остались сестры Хийот, недавно она ездила к ним.

— А вы родились в Баку? — спрашиваю Чингиза.

— В Баку. У мамы нас было трое. Она трижды родила сыновей, а это очень почетно в Азербайджане. Один стал «таристом», играл на таре[19], солист оркестра оперы.

— А папа?

— Он работал в милиции. В те годы было трудно получить паспорт, и он многим врачам и другим частникам помог получить паспорта. Один врач, еврей, которому отец помог, сказал: я буду бесплатно лечить всех ваших детей.

Михаил Яковлевич

— Я оказался в Израиле, более востребованным, чем в России и Азербайджане, — говорит мне русско-азербайджанский писатель, ученый и специалист по исламу Чингиз Гусейнов.

— Мы с ним долго не расписывались, лет восемь, — говорит Елена, — и я сюда могла приехать одна. Я с пяти лет слышала разговоры взрослых и мечтала, что уеду в Израиль. Огромную роль играло то, что на моих глазах разворачивались судьбы евреев. В семье рассказывали, как приехал врач по «скорой», спрашивает: ваше имя, фамилия? Больной отвечает: Моисей Янкелевич. И врач тут же: «А! Так у вас уже все прошло». И человек стал Михаилом Яковлевичем.

Многие окружающие, родственники пострадали из-за «пятого пункта»: кто-то потерял работу, кто-то не смог поступить в институт — существовал процент приема евреев. Когда в твоем присутствии употребляют специфические словечки о евреях, тоже, конечно, сильно действует.

— Племянник моей первой жены (она умерла еще до Елены) пришел из школы и рассказывает: «У нас в классе появился эврей. Мы его поймаем и отлупим». А в другой раз пришел и спрашивает: «Мама, мы кто? Русские?» — «Нет, мы евреи». И мальчик сказал: «Какой ужас, меня били, когда я еще не был эвреем».

— Была анкета, которую заполняли для поездки в пионерский лагерь, там имелась графа «национальность», и учительница вписала мне «еврейка», а сестре «русская», а мы с сестрой двойняшки! Мама пришла в школу: «Простите, что вы пишете, она же во всех документах русская». А учительница говорит: «Я не могу написать “русская”, потому что она похожа на еврейку, черненькая».

После 53-го года, когда кончилась антисемитская кампания, «дело врачей» и прочее — не было такого отношения к евреям. Я училась на Таганке в обычной школе, в 8-10-м классах — в другой, потом поступила в университет. Мама была музыкантом, а отец — инженером ракетостроения Министерства среднего машиностроения. Оно было очень богатое, это министерство, потому что в лагере нас кормили красной и черной икрой на завтрак.

— Это какие годы? — спрашиваю я.

— 50-е… А почему я запомнила? Я не любила красную икру и отдавала сестре. А она не любила черную, и мы с ней менялись постоянно.

— В университет вы легко поступили?

— В университет получилось смешно. Папа пытался найти мне преподавателя, чтобы поднатаскал. Его бывшая одноклассница, учительница литературы, категорически отказалась — «она никогда не поступит». Папа предлагал идти в технический вуз. Я отказалась. И в это время сломала руку. Музыкой не могла заниматься, а я уже и не хотела, потому что хотела в филологию. А моя школьная учительница литературы, ученица Виктора Дмитриевича Дувакина, филолога-литературоведа, властителя дум студентов 60-х годов филфака МГУ — единственного свидетеля защиты в деле писателей-диссидентов Синявского и Даниэля[20], сказала маме: да что вы волнуетесь, она поступит.

На устном экзамене по литературе и русскому мне поставили пять. А по сочинению — три. Мы с мамой пришли на апелляцию — оказалось, что по ошибке взяли мой «черновик». Они посмотрели «чистовик», он лежал вместе с черновиком, вставили запятую, поставили четыре и сказали: «Танцуйте, вы приняты».

Атмосфера в университете была другой, чем в школе. У нас был очень интересный факультет и курс. Мы ходили на разные семинары, кому что нравилось — классическая филология, античные, романо-германские языки. И я ходила. Мы свободно обсуждали вопрос об упразднении комсомола и все были антисоветчиками. Это были 1962-63-е годы.

— Оттепель?

— Да, мы ее застали. Мы были свободны, молоды, и никто из нас не сделал карьеры.

Уже к середине 60-х начал нарастать антисемитизм. В 70-е было уже что-то ужасное.

Преподаватель русского языка Виталий Андреевич Редькин, узнав, что я вышла замуж и у меня родился ребенок, сказал — приходи к нам в Институт русского языка (он там работал) и не забудь зайти в отдел кадров.

Пришла. Зав кафедрой сказала: «У нас нет ставок». Я позвонила Виталию Андреевичу. Он вскоре отзвонил: «Ленка, ты что, еврейка, что ли? Зав кафедрой сказала: “Я вижу по ее глазам, она уедет”».

Это было начало 70-х, тогда начался большой отъезд евреев, новая алия. И я хорошо запомнила: после того, как меня не взяли в Институт русского языка, мама стала устраивать меня в музыкальную редакцию телевидения и сказала кому-то по телефону: «Она — как дочка Нины, только наоборот». Дочка Нины была еврейкой по отцу.

Папа тогда заявил — а ты бы им сказала, что ты дворянская дочка (дед отца был польским аристократом)!

После раздела Польши в 1795 году, когда часть польских земель отошла к России, многие поляки, их населявшие, уехали из России. И вот тогда сюда пришли евреи.

Они были простые, образование — четыре класса хедера. Тору на иврите читали. Тора давала очень много для понимания жизни. А поляки были очень образованные, они крестьян обучали при польских костелах. Русские крестьяне в этом им проигрывали.

Польша в некотором роде была страной демократии. Там с XVI века король избирался сеймом. Существовало право вето, каждый голос имел силу. Если хотя бы один человек был против, решение не могло быть принято. Место умершего короля должно было быть занято в тот же день. Имел место даже такой исторический казус: 12 декабря 1586 года скончался польский король Стефан Баторий, не оставивший после себя потомства. Две враждовавшие между собой шляхетские группировки никак не могли сойтись на единой кандидатуре. И тогда с просьбой обратились к не принадлежавшему ни к каким партиям и слывшему очень мудрым человеком раввину Шаулю из Брест-Литовска, который и был единогласно избран на один день исполняющим обязанности короля Польши.

У поляков существовало слово чести. Высокая планка воспитания. Сейчас планка упала — много быдла.

5. После гетто и концлагерей. С руки удаляли номер, чтобы девочку взяли замуж. Миграция противоположна гимну интернационала.

Алия — как волна, набегает на берег. Их было немало в истории. Алия конца XIX — начала XX века — «кибуцная». Молодежь, желавшая построить свою страну, посадить сады (нынешний зеленый Израиль корнями оттуда), создавала поселения в палестинской пустыне — сельскохозяйственные коммуны-кибуцы (с самообороной на случай нападения).

Послевоенная алия, осколки некогда многочисленных европейских евреев, которые выжили после гетто и лагерей смерти.

Алия 70-х — прорвавшиеся из Союза отказники и сионисты. Алия 90-х — уезжавшие от тревоги и неопределенности и с огромным трудом находившие себе место на исторической родине: люди с университетским образованием работали сторожами, мыли подъезды.

И сегодняшняя алия — тоже образованная, но совсем другая…

«Вы думаете, их встречали с распростертыми объятиями?»

Некоторые из приезжих обижаются, что не так встретили, не додали, не приняли в расчет прошлых заслуг. Но как встретили их предшественников, вернувшихся после Холокоста?

«Вы думаете освободившихся и чудом выживших встретили в Израиле с распростертыми объятиями? Как бы не так!» — восклицает в одном из интервью Елена Твердислова[21].

— Когда они подплывали на лодках, их с берега расстреливали английские солдаты. Новый виток ужаса начался, когда они столкнулись с полным неприятием своей судьбы в своей стране! Для жителей Израиля они были попросту баранами: «Пошли сами на смерть, как на бойню! Вы что, не могли сопротивляться, воевать?» И как было объяснить, что за сопротивление, только пикни, тут же пять человек рядом с тобой пускали в расход? — рассказывает Лена, а я вспоминаю, как на севере Израиля, в кибуце Лохамей-ха-Гетаот, сотрудник Музея узников гетто рассказывал: «Первое, что делали фашисты в лагере, — лишали человека имени, заменяли на номер — в результате происходил переворот в психике, человек становился другим.

А почему не бежали? Потому что за колючей проволокой были охотившиеся за евреями польские партизаны, а здесь — были, конечно, догадки о газовой камере, но и надежда жила — нет, не может быть! И все боялись допустить малейший промах. Разве такое расскажешь? Ни описать, ни представить себе!»

— У бедных девочек, случайно выживших, — продолжает Елена рассказ про послевоенную алию, — родители любой ценой удаляли с руки номера, вырезали, заживляли — пусть лучше маленький шовчик, иначе их не возьмут замуж. К ним не просто относились как к чужим, их презирали открыто! Никуда не брали, они ничего не могли сделать, они были всеми отвергнуты.

Я разговаривала с психологами — вот кто знал истинное положение вещей, и они в один голос говорили, что сложно даже описать, в каком состоянии находились эти несчастные люди, ведь приехали уже больными, травмированными и опять должны были как-то приспосабливаться и выживать. Как ни удивительно, но все стало вставать на свои места благодаря суду над «архитектором холокоста» Адольфом Эйхманом, он невольно способствовал выявлению истины.

Сейчас, когда я смотрю церемонию, посвященную Дню памяти жертв холокоста по TV, у меня не выходит из головы, как всех их, тогда спасшихся, дружно тогда травили. Потому что здесь другие евреи. Они это делали не со зла и не по дурному умыслу, а просто не могли поверить (как, впрочем, и весь мир), через что те прошли. Почти тринадцать лет люди жили под моральным и психологическим гнетом. На Нюрнбергском процессе этого вопроса не касались. Судьба евреев еще никого не волновала. Там занимались немцами.

Поэтому для меня День памяти это и день покаяния перед теми, кого не приняли сразу, унижали, не считали за людей. Об этом стараются теперь не вспоминать, да и жертв, доживших до сегодняшнего дня, почти не осталось. Сейчас ими гордятся! Но и они не вспоминают пережитого — удивительно стойкие и светлые люди: они счастливы, что здесь осели, у них есть дети, внуки, правнуки…

Израильтяне на редкость открытый и сердечный народ. Если вы встречаетесь на улице, обязательно здороваются, не помню, чтобы кто-то на кого-то кричал или выговаривал за что-то. Мы с подругой летели из Израиля в Москву, и она, выйдя из туалета в аэропорту, мне сказала: «Ну, теперь точно знаю: я — дома!» — «А что случилось?» — «Мать на своего ребенка кричала».

В Израиле это не принято. Дети растут веселыми, раскованными. Со стороны посмотреть — распущенные, невоспитанные. Но нет, их готовят к трудной жизни, и в нее они должны войти счастливыми и отгулявшими, — говорит Елена.

За этим, думаю я, — совершенно другое состояние и настроение общества. В разные годы оно в Израиле было разным.

— 2008 год, — вспоминает Елена, — я коротаю ночь с маленькими мальчиками, отправив невестку спать (чтобы отдохнула), смотрю телевизор, а по бокам сопят малыши. Вот тогда я увидела, как менялась жизнь внутри страны. 50-е, 60-е, даже 70-е годы — мрачные, безысходные. И абсолютно депрессивные фильмы. А в 70-е — 80-е — жуткий криминал. Документальные и художественные фильмы быстро отражали реальность. И вдруг пошли комедии — это уже после 90-х. Положение, настроение — все становилось другим! И как это ни ужасно звучит, интифада пошла в этом смысле на пользу — покончила с криминалом. Наступило время, когда возникла необходимость все отслеживать, не скроешься. Целенаправленная борьба с интифадой, конечно, должна была почистить всё и вся. Поэтому теперь можно ночью спокойно идти по улице города и не волноваться, что у тебя вырвут сумку.

Мы разговаривали во дворике дома, где на камни — обтесанные и дикие глыбы — спускались лианы с красными и фиолетовыми южными цветами, похожими на гвоздики, за спиной раскрывались розы, а над столом вились просто зеленые вьюны — крыша, не заслоняющая горы и дома. И слышен детский гам, непрекращающийся, как шум реки. Там, внизу на поляне, в детском лагере, шел праздник.

Беседуем о литературе или о чем-то большем. Лена говорит, что никогда так много не писала и не печаталась, как здесь, в Израиле. То, что она рассказывает, очень важно и для меня — ведь я боюсь переезда еще потому, что могу оказаться никому не нужным.

Что я — в России академик, писатель — буду делать в Израиле? Смотреть на горы, бродить вдоль моря? Не затоскую ли от «нулевого статуса», как когда-то назвал эту вполне реальную возможность мой дядя Володя, в прошлом — доктор наук, сотрудник института АН СССР? Не впаду ли в депрессию от безделья и невостребованности, от внезапного осознания, что ты, бывший там кое-кем, оказался никем. «Кто был никем, тот станет всем»?

Миграция часто противоположна гимну интернационала…

Попахивает нафталином?

Елена предложила сходить в Иерусалимскую русскую библиотеку — ее пригласили завтра выступить на вечере — и познакомиться с людьми из журнала, который издается в Одессе, а в Иерусалиме проводится его презентация. В нем публикуют и тех, кто живет и пишет здесь.

На следующий день мы со своим школьным другом, который живет то в Израиле, то в России, заехали в русскую Иерусалимскую библиотеку, основатель и бессменный директор которой — энергичная, весьма привлекательная женщина, Клара Эльберт.

Библиотека авторская, каждая книга имеет биографический след. Подарена конкретным человеком, автором или родственником, кем-то, имеющим к ней какое-то отношение. У каждой книги — своя судьба, свой путь в эту библиотеку и страну, что можно проследить по каталожным карточкам. Дина Рубина, написавшая книгу в Израиле, подарила ее русской библиотеке. Бывший советский диссидент, позже израильский государственный деятель Натан Щаранский[22], привез одну свою книгу из Москвы, другую — из Нью-Йорка.

Первоначально русская библиотека находилась при Иерусалимском университете, откуда, как говорят, ее «выкинули давно». Помог Щаранский: будучи тогда министром внутренних дел, потребовал, чтобы русской Иерусалимской библиотеке дали статус. Правда, теперь она занимает несколько комнат на одном из этажей неказистого дома, где расположена куча далеких от культуры фирм.

Старый дом, старые книги, собираются на встречу пожилые люди. «Попахивает нафталином», — заметил мой школьный друг.

Провинциальность, осколки русской культуры в ивритоговорящем Израиле? Но может статься, что в то время, как в России закрывают сельские библиотеки, эта иерусалимская сохранит этот сегмент русской культуры для потомков.

Елена попросила подарить мои привезенные из России книги библиотеке. Я замялся: «Хотел подарить Вам…». — «Им важнее», — ответила она. Ее собственные книги, оформленные сыном, Елена Твердислова издает за свой счет. В России я никогда этого не делал, — думаю я. Но жизнь изменилась, напечататься стало трудно, в этом смысле мои иерусалимские публикации будут не сильно отличаться от московских.

Медленно, как римский Тибр, течет миграция.

Входить ли в эту реку?..

6. Фотографичность как событие мысли. Сияние русского ямба.

ЕленаТвердислова. Из книги стихов «В гостях у птиц».

Никогда не знаешь, что дети запомнят о тебе

***

Человек живет, пока что-то хочет

***

Нащупав звук
Мешаю краски дня…
Картина создается без меня

***

Птицы поют на берегу
На небе солнце светит
Многое можно понять на бегу
Но главного не постичь на свете
Лишь в глубине
На дне тишины
куда даже рыба не забредает
Сиди себе и пиши
Не следи за рассветом
Он все равно растает

***

Живу как в эмиграции
Диван — что пядь земли
И солнца диск не в радость
И звуки не мои

***

Елена Твердислова написала книгу «Фотографичность в поэзии Бродского как событие мысли»[23]*.

Сад громоздит листву
Не выдает нас зною
(Я знал, что существую
Пока ты была со мною)

Площадь. Фонтан с рябою
Нимфою. Скаты кровель.
(Покуда я был с тобою
я видел вещи в профиль.)

Райские кущи с адом
Голосов за спиною
(Кто был все время рядом,
Пока ты была со мною?)

Ночь с багровою луною,
Как сургуч на конверте
(Пока ты была со мною,
Я не боялся смерти).

Где здесь фотографичность?

«Человек есть то, на что он смотрит, — по крайней мере отчасти» (И.Бродский)

«Отец Бродского был профессиональным фотографом. Можно сказать, что фотография — генетический код Бродского» (Е.Твердислова)

«Хорошее стихотворение — это своего рода фотография, на которой метафизические свойства сюжета даны резко в фокусе — (И.Бродский — в предисловии к изданию на английском языке антологии русской поэзии XIX в.) — Соответственно, хороший поэт — это тот, кому такие вещи даются почти как фотоаппарат, почти бессознательно, едва ли не вопреки самому себе».

Прерывая чтение ее книги, смотрю вдаль с террасы дома, с горы Иерусалимского предместья вниз.

Кстати, в посвящении этой книги сказано: посвящена «моему сыну, научившему меня читать фотографию».

«И образ твой — фотографа момент». (Бродский)

Вот он, момент. Молодые кошки из дома пришли ко мне, одна улеглась и закрывает лапой мою тетрадь, как бы говоря: довольно писем, тетрадей, книг, я — жизнь.

…Бродского сослали. В пересыльной тюрьме 25 марта 1964 г. он пишет стихотворение «Сжимающий пайку изгнания». Очень сильное.

Русский язык — сияние русского ямба.

Е. Твердислова:

«…Бродский воспевает русский ямб, который здесь — символ русской классической поэзии, и в первую очередь Пушкина, он ему сейчас помогает, поддерживает, дает силы жить. С русским звуком, интонацией, ритмом обретается свобода Духа. Это в полном смысле памятник русскому языку, его богатству, многообразию способов выражения и той глубине содержательности, что позволяет, в полную меру, высказать переживаемый момент, и это спасает».

«Сжимающий пайку изгнанья
в обнимку с гремучим замком,
прибыв на места умиранья,
Опять шевелю языком.
Сияние русского ямба
упорней — и жарче огня
Как самая лучшая лампа
В ночи освещает меня…»

Наверху накрывают стол к шабату. Сын Денис жарит на вертеле шашлык из кур. Рядом бегают дети. Шайли восемь лет, близнецам Идану и Яниву — по пятнадцать.

Вкусно пахнет. Таим меот. Очень вкусно.

…Говорим с Еленой о войне, об истории.

Ее широкоплечий сын Денис замечает:

«Русская история — это Лукоморье. Идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит».

(окончание следует)

Примечания

[1] Цур-Хадасса — городок в 12 км к юго-западу от Иерусалима. Население 7773 человека (на конец 2016 г.). Городок находится в Иудейских горах на высоте 775 м. в трех километрах км от заповедника, расположенного на двух вершинах горы Сапсан. Дорога в Цур-Хадасса идет рядом с Забором Безопасности (пограничное сооружение Израиля, отделяющее арабские территории от еврейских). Дома городка стоят на склоне, с улицы — двухэтажные, с другой стороны — глубокое ущелье, и там в сторону ущелья смотрят окна нижнего этажа. Получается, что дома уже трехэтажные. На небольших участках земли растут гранаты, абрикосы, много цветов.

[2] Чингиз Гусейнов. «Суры Корана, расставленные хронологически». Москва, «Три квадрата», 2003, 496 стр. Кораническое повествование о пророке Мухаммеде «Не дать воде пролиться из опрокинутого кувшина». Москва, «Вагриус», 2004 с и «Ме»радж». Баку, («Ганун», 2008, 564 с.). «По следам коранических айтов, или Глас вопиющего в пустыне». Иерусалим-Москва-Баку, 5775, 2015, 1436.

[3] Сура — глава или раздел в Коране, который состоит из 119 сур, которые в свою очередь состоят из более коротких частей, стихов — аятов.

[4] Институт общественных наук при ЦК КПСС (ИОН) — научно-исследовательское и высшее учебное заведение, которое готовило кадры для коммунистических и леворадикальных движений несоциалистических стран.

[5] Юрий Валентинович Трифонов (1925-1981), русский советский писатель, поэт, редактор, автор знаменитого романа «Дом на набережной». Сын «врага народа». Одна из главных фигур литературного процесса 1960-1970 годов в СССР.

[6] Мирза́ Фатали́ Аху́ндов(1812-1878) — азербайджанский писатель-просветитель, поэт, философ и общественный деятель, зачинатель азербайджанской драматургии и основоположник литературной критики в азербайджанской литературе.

[7] Дословно на странице профессора Гасана Гусейнова было написано: «…убогий клоачный русский, на котором сейчас говорит и пишет страна».

[8] «Русский язык. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины,— ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный…» И.С. Тургенев.

[9] Гладков Федор Васильевич (1883— 1958) — русский советский писатель, журналист, военный корреспондент. В советское время известный представитель социалистического реализма. Автор «производственного романа» «Цемент» (1925), лауреат двух сталинских премий.

[10] Игорь Баранов, Марта Хамув. «Под небом Ассизи». Тексты на двух языках в книге следуют параллельно. А помещенные на страницах QR-коды дают возможность услышать стихи (сопровождаемые иллюстративным рядом) в авторском исполнении. Во вступлении к сборнику авторы пишут: «Благодаря личности святого Франциска небольшой итальянский город Ассизи стал символом миролюбия и духовной гармонии. Мы приглашаем всех “под небо Ассизи”, туда, где люди призваны жить в согласии друг с другом, с природой и со своей душой». http://editrice.francis.ru/

[11] Тихонов Николай Семенович (1896–1979) — советский поэт, прозаик, публицист, переводчик, общественный деятель. До определенного времени был настоящим, первоклассным поэтом, считалось, учеником Николая Гумилева. Издал в 20-е гг. прославившие его сборники стихов «Орда» и «Брага», поэму «Шахматы». В дальнейшем славословил власть имущим, соблазнился почестями и растратил свой поэтический талант. Трехкратный лауреат и председатель Комитета по сталинским премиям, депутат Верховного Совета СССР, Герой социалистического труда и пр.

[12] Самед Вургун (1906 — 1956) — азербайджанский советский поэт, драматург и общественный деятель. Первый народный поэт Азербайджанской СССР (1956), академик АН Азербайджанской ССР (1945).

[13] Мухтар Ауэзов ((1897 — 1961) — советский казахский писатель, драматург и ученый. Академик АН Казахской ССР, председатель Союза писателей России. Его четырехтомный роман «Путь Абая» вошел в «Библиотеку Всемирной литературы».

[14] Эдуард Шеварднадзе с 1972 по 1985 год — первый секретарь ЦК Компартии Грузии.

[15] Чингиз Гусейнов. Магомед, Мамед, Мамаш. Роман со сновидениями, их разгадкой, с наивными символами, сказочным гротеском, сентиментальными отступлениями, с эпилогом, похожим на пролог, — в собственном переводе автора с родного азербайджанского на родной русский. М., 1977.

[16] Вспоминая Гейдара Алиева, Чингиз характеризует его по-разному. Вообще Гейдар Алиев был умным человеком, далеко не самым худшим в череде руководителей того времени.. Особое неравнодушие Чингиза именно к нему связано с тем, что отношения с Алиевым составляли немалую часть его жизни, влияли на положение и , творчество писателя.

[17] Ч.Гусейнов. Подковать скакуна. Издательство «Маска». М., 2022.

[18] Военная операция по вызову эфиопских евреев в Израиль называлась Соломо́н, за 36 часов было вывезено на самолетах 14 325 человек. 24 мая 1991 г. за один рейс воздушное судно Boing-747 авиакомпании ELAL перевёзло в Израиль 1122 человек (1087 пассажиров были зарегистрированы, 35 детей спрятались в одеждах матерей). Пять младенцев родились во время полета.

[19] Тар — струнный щипковый музыкальный инструмент. Считается символом в азербайджанской музыкальной культуре.

[20] Судебный процесс над советскими писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем состоялся в феврале 1966 года. Их обвинили в «антисоветской агитации и пропаганде» за публикацию своих произведений за границей под псевдонимами. Синявский был приговорен к семи, а Даниэль к пяти годам лишения свободы. Этот процесс стал одним из знаковых событий в истории диссидентского движения в СССР и вызвал широкий общественный резонанс.

[21] «Я поняла. что память — генератор человеческого в человеке». Интервью с Е.С.Твердисловой. Беседу вел С.Е.Эрлих. https://stihi.ru/diary/approx/2023-04-01

[22] Ната́н (Анатолий) Щара́нский (род. в 1948 г. в Донецке) — советский инженер-математик, переводчик и правозащитник, диссидент, активист еврейского движения в Советском Союзе, отказник 1970-х — 1980-х гг. В марте 1977-го года Щаранский был арестован КГБ и обвинен в измене, шпионаже и ведении антисоветской пропаганды. В феврале 1986-го года, после девяти лет лишения свободы и упорной борьбы Щаранского и его супруги, был освобожден в рамках международной сделки по обмену разведчиков, хотя разведывательной деятельностью никогда не занимался. После репатриации был с почётом встречен премьер-министром Шимоном Пересом. В Израиле стал видным государственным и общественным деятелем, депутатом кнессета, министром промышленности и внутренних дел. Замглавы правительства государства Израиль. Писатель.

[23] Институт научной информации и общественных наук РАН. Центр гуманитарных инициатив. Москва-Санкт-Петербург, 2021.