Воодушевлённые созданием государства Израиль, верные своим сионистским убеждениям десять тысяч «лиц без гражданства» пожелали переехать «под сень звезды Давида». Однако на «исторической родине» их ждало разочарование. Условия проживания в молодом государстве оказались не такими, как они ожидали. Реки Израиля, как оказалось, не текли молоком и мёдом.
Ганс-Петер Фёрдинг, Хайнц Ферфюрт
КАК ЕВРЕИ В ГЕРМАНИЮ БЕЖАЛИ
Забытая глава послевоенной истории
Перевод с немецкого Киры Немировской
(продолжение. Начало в № 5-6/2025 и сл.)
О подавленном настроении, царившем в лагере, пишет выросшая там писательница Лея Фляйшман:
«Лагерь был моим домом. Я с доверием относилась к живущим там евреям. Они казались мне сгорбленными, словно на их плечах лежала какая-то невидимая, но тяжёлая ноша. Лица, которые эти люди скрывали под надвинутыми на лоб шляпами, были бледны». Но девочка сделала открытие: «Посреди лагеря на площади стоял высокий столб, на самом верху которого была водружена большая металлическая «звезда Давида». Эта сиявшая на солнце звезда говорила о евреях, утративших всё, кроме своего символа, говорила о том, что место, в котором мы живём, не такое, как окружавшие лагерь деревни».
Однако порой в безмятежной жизни детей бывали неприятные случаи. Робби, как многих еврейских детей, в четыре года послали в хедер, религиозную школу.
«В тесном помещении стоял длинный стол, в торце которого сидел учитель, ортодоксальный еврей с бородой. Мы сидели за этим же столом на скамье и разучивали молитвы. Однажды утром я немного опоздал и не стал садиться, а опустился возле моего места на колени. Едва я это сделал, учитель хлестнул меня плёткой. Я с удивлением спросил учителя, за что он меня наказывает. «Евреи не могут становиться на колени. На колени становятся только христиане», — ответил тот. Расстроенный, я прибежал домой и сообщил о наказании. Мой либерально мыслящий отец заявил: «Ты больше не будешь ходить туда». Так я был освобождён от занятий в хедере».
Аналогичный случай произошёл с Бено Саламандером, однако конец у этого происшествия был другой.
«Случалось довольно часто, что из-за недостаточной внимательности на уроках мой учитель, реб Айзик, наказывал меня своей плёткой. Реб Айзик сам сделал эту плётку, составленную из нескольких кожаных ремешков. Однажды он ударил меня этой плёткой по лицу, после чего на нём остались багровые полосы. Дома отец спросил, кто меня так отделал. Из страха, что мне влетит и от отца, я не сказал, что был на уроке недостаточно внимательным. Однако отец в конце концов заставил меня рассказать о случившемся. На следующий день, к моему большому удивлению, в хедере появился мой отец. Подойдя к учителю, отец схватил его за воротник и потребовал отдать ему плётку. Реб Айзик вытащил плётку из нагрудного кармана и опасливо протянул отцу. Под восторженные крики мальчишек отец переломил плётку надвое и, размахнувшись, выбросил в окно. Через несколько дней я наблюдал картину, весьма меня порадовавшую. Я увидел бегущего по улице страшно перепуганного реб Айзика. За ним, со скалкой в поднятой руке, громко ругаясь, бежала его жена. Заслуженная кара за его педагогические приёмы!» — с усмешкой закончил свой рассказал Бено Саламандер.
Разумеется, взрослые заботились о традиционном воспитании и обучении детей — живущие в лагере дети сначала не посещали немецкую школу. В 1952 году при содействии еврейской организации «Джойнт» и юношеской христианской организации YMCA для подрастающего поколения начал функционировать «дом открытых дверей». Активисты не ограничивались спортом, кружком «умелые руки» и любительской театральной группой. Были организованы курсы по изучению иврита, а также по изучению английского и испанского языков для желавших выехать в США, Канаду и страны Латинской Америки.
Биографии Бориса Герчикова и Мартина Вальтера свидетельствуют о том, что выросшая в лагере молодёжь не рассматривала место своего проживания как закрытый, обособленный мир. Супруги Вальтер работали на военном заводе и проживали по адресу Мемельштрассе 35, позднее переименованную в Нью-Йорк-стрит (Nbew Jork Street). Там и родился их сын Мартин. В 1946 году семья приобрела пустующее помещение железнодорожной станции и переоборудовала его в жилой дом. В нижнем этаже супруги Вальтер открыли небольшой магазин по продаже предметов домашнего обихода. Дом был расположен в нескольких шагах от лагеря. Хозяева магазина рассчитывали, что жители лагеря станут их клиентами. «Мои родители рассчитывали, что по меньшей мере треть населения лагеря будет к песаху покупать в их магазине новую посуду», — вспоминает Мартин Вальтер. В этом магазине и познакомились немецкий мальчик Мартин и еврейский мальчик Борис, пришедший в магазин с матерью, которая покупала там кастрюли и тарелки. Вскоре знакомство переросло в тесную дружбу, продолжающуюся по сей день. Дети стали часто бывать друг у друга: Мартин — в лагере, а Борис — в доме, где жил его немецкий друг.
«Мартин защищал меня от немцев, а я его — от евреев», — вспоминает живущий во Франкфурте, куда он переехал с матерью в 1957 году, 76-летний Герчиков. — «Однажды мы решили поплавать в Изаре. Для этого нам было нужно пройти через территорию лагеря. И тут Мартина хотели поколотить, но я заступился за своего друга».
Борис решил продолжить учёбу в немецкой школе, в городе Вольфратсхаузен. В каникулы он нанялся на службу к баварскому крестьянину, чтобы заработать деньги на покупку велосипеда. «Я чистил хлев, сгребал сено, выкапывал картофель». После работы мальчик обязательно должен был переночевать у Мартина, иначе тот угрожал «прекратить с ним дружеские отношения».
Фёренвальд был для детей настоящим раем. Однако этот последний на немецкой земле лагерь для «лиц без гражданства» снискал в немецкой печати того времени дурную репутацию. Применительно к лагерю употреблялось понятие «остаток остатка», то есть бытовало мнение, что в нём собраны старые, слабые, больные, психически неуравновешенные люди. Эти оставшиеся, для которых и еврейские организации, и немецкие власти сделали очень много, упорно сопротивлялись любой попытке переселения и интеграции.
Фёренвальд был последним местом, где жили «лица без гражданства». Всё больше лагерей ликвидировалось, а около 9 тысяч жителей этих лагерей впоследствии были объединены в 4 группы, половина из которых к 1950 году всё ещё существовала. С 1952 года в Германии оставался только Фёренвальд. Кроме того, список проживавших в лагере был неоднократно и необдуманно переписан. О последнем еврейском населении лагеря говорили даже с некоторой иронией — «эти, которые сидели на упакованных чемоданах, уже в воздухе, где-то между Франкфуртом, Нью-Йорком и Тель-Авивом», — вспоминает историк Атина Гросман. Со ссылкой на опасения еврейских благотворительных организаций оставшиеся люди причисляются к «неизбежно коррумпированной субкультуре беженцев». Однако действительность показала совсем другое. Многие жители Фёренвальда были больны, так что о переезде в США или Израиль даже речи не было. В борьбе за выживание эти люди подорвали своё здоровье, поэтому страны, куда они хотели уехать, их не принимали. Правда, Швеция, Норвегия и Дания приняли несколько семей с туберкулёзом, но только потому, что в этих странах у них были родственники. Именно туберкулёз, наиболее типичная болезнь для переживших Холокост «лиц без гражданства», был одной из основных причин отказа во въездной визе. У других людей были проблемы с психикой или хронические болезни, не позволявшие им вести нормальную жизнь. У Леи Вакс всегда были в запасе какие-нибудь страшные истории, например, о мужчине, который гонялся за своей женой с ножом, или об отце семейства, который жестоко избивал жену и детей, о тяжёлых депрессиях, превращающих в ад и жизнь самого больного, и его окружающих.
Но у некоторых семей были личные причины, по которым они или решались переехать в другую страну, или попытаться интегрироваться в Германии. Примером этому может служить семья Леи и Арона Вакс, которые не решались с двумя маленькими детьми переезжать в страну, ведущую продолжительную войну и предлагавшую переселенцам непростые условия жизни, страну с непривычным климатом и чужим языком. Их жизнь в Германии была в основном устроена, так что мечта об Эрец Исраэль могла подождать.
Робби Вакс вспоминает, как на разговорном идиш его мать постоянно твердила детям: «As mеn mis du leben, et men du leben, ober men wert sech nischt mit sei chaweren. Ins wett men bohen a Mo`jer, nor asoi et men kennen oshalten insere Merder». («Уж если мы должны оставаться здесь, всё равно мы ни в коем случае не будет мириться с этим, понимаете? Мы отгородились от них стеной, только так мы можем выносить наших убийц».) Фёренвальд был их крепостью. Значит ли это, что лучше оставаться, чем уезжать? Конечно, многие взвешивали материальные стороны жизни и условия существования в Фёренвальде и находили их недостаточными, а временами даже скудными. Однако в общем и целом характеризовать последних жителей лагеря как угасших, даже деморализованных людей кажется несколько циничным.
Резкие высказывания о позднем Фёренвальде, по мнению современных историков, соответствуют тому пренебрежительному отношению, с которым многие немцы рассматривают существование этого последнего лагеря на баварской земле. Это явствует из газетных сообщений и официальной документации. «Еврейский лагерь» в большинстве случаев упоминается в связи с подпольной торговлей и криминалом.
Неконтролируемая торговля в лагере была причиной большинства конфликтов. Лагерный рынок работал по воскресеньям, после окончания шабата, и поэтому пользовался в Вольфратсхаузене и окрестностях возрастающей популярностью. Это не соответствовало христианской традиции отдыхать по воскресеньям. По этой причине постоянно возникали конфликты. Земельный совет и правительство Верхней Баварии не уставали обращать внимание на то, что «согласно официальному предписанию в дни воскресного отдыха торговля запрещена». А кроме того, для местных торговцев продавцы из «еврейского лагеря» в выходные дни были нежеланными конкурентами.
Местная газета называла воскресный рынок «рынком хороших возможностей». У торговцев из лагеря было всё, что душе угодно — от костюмов «с иголочки» и купальных халатов до нейлоновых чулок и американских мужских носков, от поношенной одежды и старой обуви до отрезов всевозможной материи. На воскресном рынке можно было купить американские сигареты, табак, какао, кофе, чай, мыло, очки с тёмными стёклами для защиты от солнца. Ассортимент был весьма разнообразным. На рынке всегда присутствовали некие личности, которые, завидев приближающегося к ним потенциального покупателя, доверительно брали его за руку и вкрадчиво спрашивали: «Что вас интересует? Может быть, часы хороших фирм или настоящие украшения? Сегодня у вас есть единственная возможность…» И тут как по волшебству в руках у личности появлялись швейцарские часы, именно такие, какие хотелось покупателю, и совсем дёшево — за 10, 20 или 40 марок, в зависимости от кошелька покупателя. Купить на рынке можно было абсолютно всё. Общая картина напоминала восточный базар. Фёренвальдский рынок был бы весьма уместен и в Галиции.
Рынок процветал, несмотря на жалобы местных торговцев на неуплаченные налоги и пошлины, несмотря на полицию, которая не справлялась с ситуацией. Однако донесения о противозаконной торговле с огорчением свидетельствовали о том, что покупатели были коренным населением — немцами. Поэтому немецким потребителям рекомендовалось «из солидарности с остальными налогоплательщиками держаться подальше от этого «дикого рынка» и не посещать его по выходным. «Навязывать товар, торговаться — характерно для евреев. Совсем как в какой-нибудь восточной стране».
После ликвидации мастерской по изготовлению фальшивых денег администрация Вольфратсхаузена бьёт тревогу, хотя в изготовлении фальшивых денег жители лагеря участия не принимали. Фальшивомонетчики воспользовались пустующим зданием на территории лагеря.
«Инцидент говорит о том, что немецкой полиции было бы весьма желательно незамедлительно установить за лагерем постоянный негласный контроль. В криминальных кругах уже давно известно, что Фёренвальд является для правонарушителей оазисом, за которым нет полицейского надзора и который является убежищем для всех, в том числе и для нелегалов».
Фёренвальд — это «государство в государстве». Такое негативное восприятие способствует недоброжелательному отношению живущих в окрестностях Фёренвальда немцев к обитателям лагеря. Йозеф Райсс и Ойген Штеппан, которые сами позднее поселились в Вольфратсхаузене, пишут:
«Жители лагеря объединились, унифицировались, но абсолютной изоляции они не хотят. Нет, они хотят по возможности ощутить себя свободными, отгородить себя от чужого вмешательства, принимая, однако, финансовое «вмешательство» от властей и считая его полезным».
Пишут Райсс и Штеппан и о том, что некоторые «лица без гражданства» из-за хорошего обеспечения и многосторонней поддержки чувствуют себя «государственными пенсионерами», а прежняя «летаргия» евреев в вопросе возмещения им убытков уже перестала действовать на них парализующе». В этих строках явно чувствуется антиеврейский настрой.
Как долго могут держаться подобные иллюзии? Рассуждения на эту тему можно прочесть и сегодня. Это показывает текст, опубликованный в интернете за подписью автора из колледжа святого Матфея. Это учебное заведение возникло в центре Фёренвальда на основе бывшего учебного и культурно-бытового центра еврейской общины. Сочинённый первоначально для экспозиции католической школы, этот текст полностью повторяет уже известный стереотип о фёренвальдском лагере: что это — «государство в государстве, что американская военная полиция не смогла пресечь «чёрную торговлю» и другие подобные дела, что проживавшие в лагере евреи по своему происхождению никак не были связаны с немецкими евреями, что в лагере проживало много нелегалов, уклонявшихся от регистрации, что жители лагеря не занимались разрешённой деятельностью, но были «мастерами по организации» разных делишек. Автор упоминает о немецких расходах на лагерные нужды за четыре года — 11 миллионов немецких марок, и не удерживается, чтобы добавить: «Никто не экономил, так как это оплачивало немецкое государство».
В 1951 году в жизни лагеря происходят первые перемены. В декабре этого года международная организация по делам беженцев передаёт лагерь баварскому ведомству по управлению расходами. Этот жест — логическое продолжение федеративного закона от 25 апреля 1951 года «о правовом положении в Баварии иностранцев, лишённых родины». На въезде в лагерь появляется деревянная доска с надписью «Правительственный лагерь для иностранцев, лишённых родины». К этому времени в лагере насчитывается около 2 тысяч жителей. Расходы на содержание лагеря делят между собой федерация (85%) и свободное государство Бавария (15%). Жители лагеря встречают такую перемену весьма скептически. Незадолго до этого они выносят решение:
«Мы официально объявляем о волеизъявлении жителей лагеря, потерявших здоровье во время пребывания в концлагерях и гетто: мы не хотим подчиняться немецкому хозяйничанью. Мы не хотим находиться ни под полицейской, ни под правительственной защитой убийц наших родителей, детей, сестёр и братьев».
Одним из сопричастных к уничтожению евреев во время войны был Теодор Оберлендер, ставший после войны статс-секретарём баварского министерства внутренних дел. В его компетенцию входил и Фёренвальд. Поэтому ещё за несколько месяцев до передачи лагеря он попросил (это был чисто прагматический расчёт) по-человечески относиться к нуждам жителей лагеря. При этом Оберлендер напомнил правительству в Бонне, что каждая ошибка в отношениях с этими иностранцами может обернуться неприятностями для Германии. Социальное и медицинское обслуживание жителей лагеря должно быть таким же, как помощь остальных немецких учреждений по проблемам беженцев, и не должно нарушать установленного порядка.
В своих рассуждениях Оберлендер, бывший тогда одним из основателей партии «Союз изгнанных и бесправных» (BHE — Bund der Heimatvertriebenen und Entrechneten), придерживался лишь тактических соображений. Это видно из его интервью, данном швейцарской газете:
«Немцы не могут игнорировать сознание того, что у них был особый повод принять на себя ответственность за перемещение оставшихся без родины людей. Так или иначе, но они примирились с тем, чтобы большую часть этих людей, насколько это было посильно, считать своей проблемой. Западная Германия стала своего рода спасательной лодкой после крушения европейского корабля».
Этот человек в своё время настолько был вовлечён в нацистскую систему, что, собственно говоря, не должен был занимать высокие посты в Западной Германии. Родившийся в 1905 году в городе Майнинген, расположенном в южной Тюрингии, изучавший проблемы сельского хозяйства специалист рано сошёлся с представителями правоэкстремистских кругов. В 1923 году, будучи ещё студентом, он принимает участие в мюнхенском «пивном путче». После окончания университета работает в университетах Кёнигсберга, Грайфсвальда и Праги. В 1933 году Оберлендер становится членом национал-социалистской рабочей партии Германии и оберштурмбанфюрером отряда штурмовиков. Являясь активным деятелем во многих нацистских структурах, он пытается научно обосновать немецкие притязания на господство в восточной Европе. В начале войны Оберлендер становится политическим руководителем пользовавшегося дурной репутацией батальона «Нахтигаль». Этот батальон несёт ответственность за резню в Лемберге — массовых убийствах мирного населения, в том числе большого количества евреев. Офицер вермахта и контрразведчик Оберлендер принимает участие в военных действиях в восточной Европе.
В 1953 году как председатель Союза изгнанных и бесправных Оберлендер становится министром по делам беженцев в правительстве Аденауэра в Бонне. В 1960 году ГДР возбуждает заочный показательный процесс против Оберлендера, обвиняя его в фальсификации документов, на основании которых он не был причастен к процессу денацификации. В Западной Германии раздаются требования отставки Оберлендера. Аденауэр колеблется: «Может быть, что Оберлендер был «коричневым», и, если вы хотите, убеждённым «коричневым». Однако он никогда не совершал ничего нечестного, что можно было бы считать преступлением». Наконец 4 мая 1960 года, через несколько дней после права на получение пенсии, Оберлендер сам подаёт в отставку.
Нет никакого сомнения в том, что и Оберлендер, и правительство Баварии намеревались сделать с Фёрендвальдом. С самого начала их целью было как можно быстрее ликвидировать лагерь. Чтобы достичь этого, было предложено сократить проживающим обеспечение и, ухудшив таким образом условия жизни в лагере, побудить их покинуть Фёренвальд. Уже через три месяца после передачи лагеря немецкой администрации лагерный комитет пожаловался на ухудшившуюся ситуацию в снабжении продовольствием и на ухудшение в сфере медицинского, социального и культурного обеспечения. Так, например, власти ещё до ликвидации лагеря вопреки имевшемуся соглашению закрыли лагерную больницу.
На жителей Фёренвальда повышается давление извне. Их вынуждают торопиться с выездом из лагеря. Как повод для этого вполне подходит случай, произошедший 28 мая 1952 года. Утром этого дня у ворот лагеря появляются 115 служащих таможни, 20 полицейских из Вольфратсхаузена, 7 криминалистов из земельной полиции, 2 машины, оснащённые радиорупорами, 9 полицейских машин, 7 полицейских на мотоциклах. Все эти люди — участники акции, организованной таможенной службой по борьбе с контрабандой. Официально облава была мотивирована торговлей товарами с неоплаченной пошлиной. Однако жители лагеря, объединившись в плотную массу, мешавшую машинам и полиции, блокируют въезд. Антисемитская направленность акции очевидна, едва ли удастся избежать и применения физической силы. Прозвучавший предупредительный выстрел обостряет ситуацию. Все боятся ещё худшего. Из-за возникшей паники мероприятие отменяется. Как было позднее сказано, по распоряжению Оберлендера.
Произошедшее весьма противоречиво излагается обеими сторонами. После обращения жителей лагеря к премьер-министру Теодору Хойсу и бундес-канцлеру Аденауэру в инцидент включается высокая политика. Правительство Верхней Баварии называет участие огромного числа блюстителей порядка в выявлении столь малого количества нелегальной торговли необоснованным и предупреждает:
«Следует рекомендовать высшим органам обратить внимание на участие в облаве государственной полиции и служащих, наносящее большой вред авторитету нашей страны. В будущем это не должно повторяться».
О том, как изменения в политике немецкой администрации отразились на повседневной жизни лагеря, вспоминает тогдашний школьник Робби Вакс, посещавший существовавшую в лагере немецкую школу. Учебный план в этой школе был такой же, как и в других школах. Занятия в этой школе проводились так же, как и в других немецких школах. Проведение занятий так, как оно раньше проводилось в еврейской школе, не разрешалось. Учителя школы носили предписанную правилами одежду, как и учителя других школ, и приезжали в лагерь для проведения занятий. Фрау Ридль, любимая учительница Робби Вакса, даже поселилась с маленькой дочерью в лагере, сняв там небольшую квартиру. «В школе я научился немецкому языку», — вспоминает Робби, до этого говоривший только на идиш. Фрау Ридль открыла мальчику новый, незнакомый мир, о котором до того времени он не имел представления.
«Она познакомила меня с христианской культурой, с Николаусом и Кнехтом Рупрехтом. Вначале я даже испугался. Однако то, что я узнал, подтвердило: я — хороший мальчик. Фрау Ридль приобщила меня к христианству».
Робби до сих пор удивляется тому, что его родители ничего не имели против.
«Радуйся сам и делай всё для того, чтобы другие радовались тоже! Милый Рувен, не забывай свои школьные годы и свою учительницу Д. Ридль».
Это пожелание написано на альбоме, книжечке в красном переплёте, в котором друзья мальчика (девочек было больше всего) написали ему на память собственные, порой нескладные стихи. До недавнего времени Робби Вакс считал этот альбом утерянным, но потом альбом всё же нашёлся у его матери на дне старого запылённого сундука. Для сегодняшнего Робби, взрослого человека, живущего в Тель-Авиве, эта книжечка в красном переплёте напоминает о детстве, прошедшем в баварском лагере Фёренвальд.
Вспоминает Робби Вакс и о «тёте Минне», помогавшей его матери по хозяйству. Родители разрешали мальчику проводить в её типично баварской семье рождественские праздники. Жившая на окраине Вольфратсхаузена Минна была замужем за русским, во время войны принудительно работавшем на заводе по изготовлению боеприпасов и оставшегося после войны в Германии. «Дядя Клаус, как мы его называли, мастерил для меня из дерева рождественские фигурки». Об одном случае Робби Вакс до сих пор вспоминает с улыбкой. Однажды отец взял его с собой в Вольфратсхаузен — отец поехал за покупками к своему старому знакомому, мяснику Вагнеру. Мальчик остался ждать отца в машине. Ожидание затянулось. Робби надоело ждать. Он вылез из машины и решил пешком отправиться в Фёренвальд, находившийся в нескольких километрах от Вольфратсхаузена. «Тётя Минна» увидела стоявшего на тротуаре плачущего мальчика и на своём велосипеде отвезла его в лагерь. А там уже поднялся переполох. Говорили, что маленького Робби похитили. Все жители были страшно встревожены. Когда в воротах лагеря показался велосипед «тёти Минны» с маленьким Робби, радости не было конца. В этот день «тётя Минна» стала настоящей героиней Фёренвальда. А когда юноша Рувен Вакс уезжал в Израиль, он захотел попрощаться со своей любимой «тётей Минной». Но за пару месяцев до этого женщина умерла. «Я пошёл на кладбище, чтобы попрощаться с ней», — вспоминает Робби.
Ликвидацию Фёркевальда задерживали постоянно возникавшие осложнения. Половина жителей лагеря была больна. По некоторым сведениям, больных было ещё больше. Выдворить этих людей из лагеря баварские власти не решались, опасаясь, что начнётся нежелательная шумиха. К тому же большая часть жителей лагеря жила на социальное пособие или на небольшую пенсию. Закрыть лагерь баварскому правительству помогло существование в нём нелегалов. Именно эти люди стали поводом для приказа о закрытии для нелегалов въезда в лагерь, изданного в мае 1953 года.
Возвращавшиеся из Израиля евреи начали появляться в лагере с мая 1951 года. Это способствовало возникновению новых проблем. Воодушевлённые созданием государства Израиль, верные своим сионистским убеждениям десять тысяч «лиц без гражданства» пожелали переехать «под сень звезды Давида». Однако на «исторической родине» их ждало разочарование. Условия проживания в молодом государстве оказались не такими, как они ожидали. Реки Израиля, как оказалось, не текли молоком и мёдом. Некоторым иммигрантам не удалось построить на этой земле фундамент своего существования. Знакомств на новом месте у них не было. Они захотели вернуться в Германию и ещё раз попытаться начать там новую жизнь. Именно это было исключено — израильские паспорта запрещали им это делать. Только не в Германию! Хотя немецкие консульства в отдельных случаях выдавали визы, которыми могли воспользоваться бывшие «лица без гражданства», приезжающие в Германию в единственном числе. Но чаще всего люди приезжали в Германию тайком, окольными путями, пересекая австрийско-баварскую границу.
Арон и Лея Вакс знали о подобном опыте. Однажды в дверь их фёренвальдского дома постучали. Это был Лейб Лессер, отец Леи. Четыре года назад он с женой и остальными детьми рискнул перебраться из Касселя в Израиль. Однако освоиться на новом месте семье Лессер не удалось. Лейб Лессер поддерживал постоянные контакты с оставшейся в Фёренвальде дочерью и знал, как живётся её семье. Поэтому он решил попытать счастья и вернуться в Германию. Но при пересечении границы возле Бад Райхенхаля жена Лейба Эстер была задержана немецкими пограничниками и помещена в мюнхенскую тюрьму Штадельхайм, пользующуюся дурной славой. Ещё до ареста Эстер в этой тюрьме содержались известные люди. В 1918 году там сидел Курт Айслер, провозгласивший создание «свободного государства Бавария», за свою агитационную деятельность сидел там и Адольф Гитлер, а также ставший впоследствии руководителем отряда штурмовиков Эрнст Рём, застреленный по приказу «фюрера» в камере № 70 как подозреваемый в планировании путча. В эту тюрьму были заключены члены организации «Белая роза», брат и сестра Софи и Ганс Шолль, казнённые нацистами. И вот теперь в мюнхенской тюрьме сидела еврейка, избежавшая гибели во время Холокоста и обвинённая в нелегальном пересечении границы ФРГ.
Через три недели после задержания Эстер Лессер смогла покинуть тюрьму и присоединиться в Фёренвальде к своей семье. Родители Леи Вакс поселились в лагере, однако позднее неоднократно переезжали то из Германии в Израиль, то из Израиля в Германию, но укорениться не смогли ни там, ни тут.
Имеются различные данные о числе возвратившихся в Фёренвальд. С 1951 по 1956 годы эта цифра могла составить примерно 3 тысячи человек, хотя документы показывают другую цифру — от 600 до 700 зарегистрированных. В июле 1954 года благотворительная организация HIAS (Hebrew Immigration Aid Sosiety) организовала в лагере своё отделение, чтобы совместно с организацией «Джойнт» стать посредником между другими странами и желавшими туда уехать. Многим людям это помогло переехать в страны Латинской Америки — Бразилию, Чили, Уругвай, а также в США или в Австралию.
Несмотря на то, что речь в первую очередь шла об оставшихся в Фёренвальде жертвах национал-социалистского преследования, бывшие «лица без гражданства», нелегально просочившиеся в лагерь, стали определённой проблемой для властей и прессы, так как, по-видимому, молодое государство Израиль не смогло позаботиться даже об их финансовом обеспечении. Оберлендер жаловался, что Фёренвальду сделали настоящую рекламу за границей, а немецкие налогоплательщики должны за это расплачиваться. За ожесточённой травлей «нелегалов» стоит Курт Бройль, заведующий в совете министров ФРГ отделом по вопросам проживания и правам иностранцев. Возвратившиеся в Германию евреи не имели ни вида на жительство, ни немецкого паспорта. Поэтому министерские чиновники были вынуждены составить перечень мероприятий, препятствующих противозаконному наплыву возвращающихся. Немецкие консульства за границей больше не должны были давать этим людям въездные визы, а немецкая пограничная служба была обязана усилить контроль. Нелегалы должны были распределяться в другие лагеря небольшими группами, чтобы полиции было легче за ними следить. Государственные субсидии этим людям, естественно, исключались. В конечном итоге нелегалы должны были быть высланы (теоретически) в Израиль в течение 48 часов — чрезмерное требование с точки зрения разгоревшихся дебатов по проблеме беженцев. У высокого боннского чиновника Бройля сложилось определённое мнение в отношении преследовавшихся евреев. «То, к чему побуждал Бройль, было связью неполитичного, поверхностного отношения к законам и скрытой, ещё существующей враждебностью по отношению к евреям», — говорится в отчёте, в котором исследовалось национал-социалистское прошлое людей, занимающих высокие посты в совете министров ФРГ. В этом документе, представленном Институтом современной истории и Центром по исследованию современной истории, Бройль идентифицируется как человек, возвращающий идеи нацизма в органы верховной власти в Бонне.
Находившийся после войны на государственной службе Курт Бройль ещё в 1936 году проявил себя закоренелым антисемитом. Будучи кандидатом на должность судьи, он донёс на участкового судью города Бад Хоннеф, потому что этот судья в споре между крестьянином и евреем при покупке коровы «неправильно» принял сторону еврея. Вследствие этого Бройль как национал-социалист «почувствовал себя глубоко травмированным». Работая в качестве юриста на службе у нацистов, Бройль с 1949 года считался одним из основных экспертов в государственных ведомствах Бонна. Он отнюдь не был единственным государственным служащим с «коричневым» прошлым. Документальное исследование доказывает, что с 1949 по 1970 годы половина руководящих государственных постов была занята бывшими членами национал-социалистской партии, 25 процентов состояли в отрядах штурмовиков, а 9 процентов были эсэсовцами. Исследователи доказывают, что нацистское прошлое Бройля и десять лет после Холокоста «сделало его неспособным относиться с сочувствием к трагической судьбе евреев».
Бюрократ Бройль не сумел воплотить в жизнь свои драконовские санкции в отношении Фёренвальда. Даже земельное правительство Баварии «притормозило» его активную деятельность по этому вопросу. Когда в Мюнхене стали форсировать ликвидацию Фёренвальда, все испугались всеобщего скандала в случае, если евреи будут насильственно выдворяться из Германии. К этому присоединилось ещё одно обстоятельство: в этот период времени социал-демократ Вильгельм Хёгнер стал министром внутренних дел, а затем, и этому сегодня можно едва поверить, учитывая долгое главенство христианско-социального союза, премьер-министром Баварии. Стремления Бройля ужесточить меры, направленные против нелегалов, поставили Хёгнера, члена социал-демократической партии, выброшенного в 1933 году нацистами с должности государственного служащего и бежавшего в Швейцарию, в неловкое положение. Хёгнер считал подобные меры неприемлемыми и в политическом, и в моральном смысле. Поэтому атаки на Фёренвальд на какое-то время прекратились.
Тем не менее обстановка в лагере вскоре коренным образом изменилась. К первому октября 1955 года территория лагеря со всеми постройками будет продана руководству «Общества по строительству индустриальных объектов», занимавшемуся недвижимостью. Новыми владельцами станут епископат округа Мюнхен-Фрайзинг и строительная организация, занимавшаяся сооружением жилья и других объектов для католических общин. В то время как епископат приобретает общественные постройки в центре лагеря, католическая строительная организация после ремонта жилых помещений предлагает желающим купить эти помещения. Всё это выглядит как обычная сделка купли-продажи. На деле же это означает конец существования лагеря для «лиц без гражданства» Фёренвальд. Не выехавшие из лагеря остаются в нём временно и только по специальному разрешению.
Вскоре строительная организация начинает ремонт жилых построек и продаёт их на выгодных условиях. Преимущество получают католические семьи и семьи с большим количеством детей; многие семьи — люди, изгнанные из государств восточной Европы. Епископат информирует, что прежние общественные постройки он планирует приспособить под проведение семинаров для духовных лиц, приглашённых на службу в церковь Святого Матфея. До этого такие семинары проводились в другом месте. В этих же помещениях будут размещаться католическая гимназия и колледж.
Как нарочно, на месте прежней синагоги, которая к тому времени уже была закрыта, возникает здание церкви. Одновременно начинается демонстративная христианизация лагеря. Улицы снова переименовывают. Теперь они называются именами известных людей, посвятивших себя служению католической конфессии: Кольпингплац, Фаульхальберштрасе, Карл-Вайс-штрассе, Томасштрассе. Вместо «маленькой «Америки» — названия в честь видных католических деятелей. Бывшая Площадь имени Гитлера, впоследствии переименованная в Площадь имени президента США Рузвельта, теперь называется Площадью семинаров. Название «Фёренвальд» ассоциируется с его прежним еврейским населением. Поэтому теперь территория бывшего лагеря называется «Вальдрам» в честь одного из основателей монастыря ордена бенедектинцев.
«Фёренвальд будет прекрасным жилым районом», — писала тогда местная газета. В статьях этой газеты, посвящённых ликвидации лагеря для «лиц без гражданства», явственно слышалось облегчение. Однако в действительности в лагере развивалось ожесточённое вытеснение прежних жителей. «Последовательно, дом за домом, евреи вытеснялись в самые отдалённые уголки лагерной территории», — пишет Антон Якоб Вайнбергер, выросший в лагере, живший там с 1949 года. Он был свидетелем «масштабного развёртывания ликвидации лагеря, в том числе синагоги. Всё совершалось достаточно грубо». Робби Вакс тоже может рассказать о трениях между евреями и новыми поселенцами, в особенности между молодёжью.
«У нас не было контактов между обеими сторонами, это было, если так можно выразиться, с обоюдного согласия. Мы избегали их, а они — нас».
Между новыми и старыми жителями Фёренберга случались недомолвки. Так говорит Мария Маннес, родители которой в этот переломный период были одними из первых поселенцев. Она вспоминает о встречах, производивших на неё пугающее впечатление. Девочка должна была каждый день возвращаться из своей мюнхенской школы домой, в Фёренвальд.
«На остановке из автобуса выходило много евреев. Длинные локоны, цилиндры, чёрные кафтаны. Эти люди производили на меня жуткое впечатление. Я хорошо их помню. Я помню, как я опрометью бежала домой самой короткой дорогой».
О своём тогдашнем поведении Мария Маннес говорит с некоторым изумлением. Она ещё помнит о том, что Ауэрбахштрассе, на которой она жила, была разделена на немецкий (восточная сторона) и еврейский (западная сторона) кварталы. Она не помнит, имели ли её родители контакты с еврейскими «лицами без гражданства». Но Мария помнит о том, что разговоры велись преимущественно на эту тему.
На деле оставшиеся в лагере «лица без гражданства» уже «сидели на чемоданах». Вспоминает Борис Герчиков: «Мы были последними могиканами. Однако для детей это не было проблемой». С 1955 года была претворена в жизнь программа правительства ФРГ, по которой переселенцам полагалось пособие. Если кто-то хотел остаться в Германии, то таким людям предлагалось жильё в другом, выбранном ими самими, месте. Благотворительная организация «Джойнт» тоже была готова помочь переселенцам с устройством и налаживанием жизни. Но поскольку строительство жилья задерживалось, некоторым переселенцам приходилось ждать. Мюнхенские власти пригрозили остающимся в лагере:
«Если в отдельных случаях жители отказываются освободить жилые помещения и переселиться в предоставляемые квартиры, рекомендуются следующие процедуры», — говорится в одном из писем министерства внутренних дел, перечисляющих санкционные меры: «Отказавшиеся могут быть выселены из лагеря в принудительном порядке. Осуществление этого входит в компетенцию лагерной администрации. Полиция должна действовать исключительно для защиты лагерной зоны».
Начиная с осени 1956 года и вплоть до начала 1957 года последние обитатели лагеря покидают свой Фёренвальд. Большая часть (492 человека) поселяется в Мюнхене и во Франкфурте (125 человек), 19 человек переезжают в Штуттгарт, 18 человек — в Гамбург и 10 человек — в Нюрнберг. Арон Вакс с семьёй решает поселиться в Дюссельдорфе. Правда, первоначально он хотел переехать в Золинген, город, известный своими изделиями из благородной стали. Но в этом городе не было еврейской общины. Семье предложили Дюссельдорф, столицу земли Северный Рейн-Вестфалия. О Мюнхене или о Франкфурте Арон Вакс даже слышать не хотел — там опять будет что-то вроде еврейского гетто, как в Фёренвальде!
С выселением 28 февраля 1957 года последних жителей в Германии официально закончилась эпопея «лиц без гражданства».
«Сегодня, после года восстановительных работ, Вальдрам с его светлыми свежеоштукатуренными домами, с его чистыми улицами и подготовленным к озеленению участками является убедительным доказательством возрождения нашего народа», — говорится в одном из репортажей баварского радио.
Этими оптимистичными словами заканчивается непростая предыстория лагеря для «лиц без гражданства». В похожем бодром тоне о 20-летнем юбилее нового, ухоженного района Альт-Вальдрам, созданного на месте запущенного, пользовавшегося дурной репутацией лагеря Фёренвальд, пишет газета «Изарский курьер».
(продолжение следует)
