ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

— Не льсти стране своим возвратом,
ступай вперёд и разогнись,
она изчервлена развратом,
на гнусности не обернись.

Иосиф Гальперин

БОГ МИКЕЛАНДЖЕЛО МНЕ РУКУ ПРОТЯНУЛ

* * *

Как безумные мельницы
Машут войны крылами вокруг.
Николай Заболоцкий

Жизнь прожить — в безумье перейти,
будто в партию, религию и секту,
со-безумцам донести в горсти
скудную накопленную сметку.
Сомневаюсь: что за ерунда,
всё не так, как есть на самом деле…

Между пальцев протекла вода,
только капли смысла уцелели.

Ты безумен, если верен им,
словно трезвый тонешь в пьяном хоре,
если до конца не растворим
в ложном синтетическом растворе.
Там у них наощупь и навзрыд
делят кровь на истину и плесень,
там на совесть потеряли стыд
и на взрывы поднимают песни.
Хаос правит.

Но не зря слова:
«есть в безумии какая-то система».
Мелко мелют жизни жернова,
даже если нам взорвали стены,
даже если дамбы прорвало,
даже если снег метёт останки —
жёрнова тяжёлое крыло
перемелет взорванные танки.

Амальгам успешное литьё
лик безумный в зеркале размоет…

Только память не найдёт покоя,
глаз и рук не тронет забытьё.

Жена Лота

— Не льсти стране своим возвратом,
ступай вперёд и разогнись,
она изчервлена развратом,
на гнусности не обернись.
Там ради старческой потехи
и хищной похоти мясной
надели гнойные доспехи
и чёрный запустили рой.

— Ты о политике словами
нездешними заговорил!
Везде убийств колесованье,
но здесь — стена родных могил.
Да здесь и мёртвые — живые!
С кем буду я в чужой стране
плести веночки полевые,
болтать, что видела во сне?

— Дай руку и не отвлекайся,
не время плакать о себе.
Грех соучастия, покайся, —
неизбываемый в судьбе.
Не о политике! Я знаю,
что есть предел у естества,
мы подошли к такому краю,
мы не ушли туда едва.
Да, брат на брата — было дело,
но чтоб без смысла сеять боль…

— Прости, я все же поглядела…
— Что это было? В этом — соль?

Я другой такой страны

1.
Мы сурово уши навострили
и сурово ноздри мы раздуем
мы сурово губы раскатали
и сурово пальцы растопырим
мы сурово замыслы раскусим
и сурово брови мы подымем
но сурово руки мы поднимем
и сурово нюни мы распустим
если враг захочет…

2.
Чаренц ли, Баренц — всё родное,
растёкшись по меридианам,
у пол-Европы за спиною
держа пол-Азии арканом,-
так въелось в почву подсознанья
как бы наследное владенье,
что мир опять предстанет странным
стране туманного виденья.

Заворожить ли, заморозить,
войдя в высокие широты,
и льды морей, и строгость розы,
и гор кавказские щедроты —
всё это было в наших силах,
но силы кончились внезапно,
когда мы сказки износили
и пробудились в яви затхлой.

И человек — чего хозяин? —
проходит по стране болотной,
его на площади вязали
и избивали в подворотне.
А необъятная до дрожи
и до смерти — неотвратима
страна лежит под подлой рожей
в тумане нефтяного дыма.

* * *

Когда о красоте походки
уже не думают, бредя, —
как утки выплывают тётки
из-за угла небытия.
Нет, не плывут, а вперевалку
тела утиные несут,
на помощь самодельной палки
всю тяжесть дня перенесут.
Идут за хлебом утром ранним
по рытвинам под птичий хор,
и этот вдовий путь изранен
следами временных опор.
Дыра в окаменевшей пыли,
я тоже палкой бью слои…
Смотря под ноги, как учили,
идут ровесницы мои.

Трамвайные билеты

Записки на трамвайных билетах
клочки несуществующей жизни
разорванная лента сна

А к вечеру снова менять
реальность на усталость
прозябание на забытье

«Оплатите за проезд»
уродливая форма отвлекает от
«день приезда — день отъезда один день»
сжигает всё что было между
трамвайная плата сгорает мгновенно.

* * *

После меня вы будете жить вечно
кроме тех кто продолжит убивать
кто погибнет в катастрофах
по глупости и от любви
из-за равнодушия и опозданий
от новых болезней и старых ошибок
от бессмысленности жизни
но я-то навечно останусь в памяти —
последний не дождавшийся бессмертия.

Руки

Бог Микеланджело мне руку протянул,
но я не одинок в такой же мере —
и цепь любимых рук я на себе замкнул,
не думая о вере и потере.

Мой первобытный рай, сплочённая семья
меня не отпустила в зазеркалье,
и мир наедине, сверкая и звеня,
не выпустил меня из рук кристальных.

Не тяжело держать размах медвежьих лап
и трепет стрекозы, и луч на роговице,
но взглянет человек — и сразу ты ослаб,
ведь ясно по лицу, что не договориться.

Божественный язык разорван на клочки
по тыще этажей на Вавилонской башне,
держать за всё ответ мне, в общем, не с руки,
я только за себя, за день один вчерашний.

Не принимаю дар, Сикстинский чародей,
ведь я не человек в твоей манере,
ответчик за зверей, я верую в людей
не в полной мере.

Молчание черепах

В саду гостеприимного дома в Коктебеле,
где за сорок лет до меня столовался Пастернак,
гуляла черепаха Машка величиной с фаянсовое блюдо,
на котором подают большого гуся на знатном обеде.
Судя по размерам панциря,
она могла видеть не только Пастернака,
но и предпоследнее завоеванье Крыма.
Впрочем, её глаза были равнодушны к людям,
хоть ко мне, хоть к Пастернаку.
Наступил октябрь,
и она спешила зарыться в листья до весны,
иначе Машка рисковала не дожить
до следующего ромбика на панцире.

Среди столиков харчевни у монастыря святого Наума
бегали черепахи, отбирая у собак остатки фастфуда.
Прошло еще тридцать лет. Чистый песок,
журчит Чёрная речка, впадая в Охридское озеро, идиллия!
Но один из нас, самый умелый и сильный,
скоро погибнет в волнах.
Святой Наум, у Чёрной речки
когда-то запустивший поток письменной речи,
твои черепахи промолчали,
нас не предупредили.

В отрогах Пирина бродят черепахи, заходят и в наш сад,
упрямо прут через дорогу, хотя трава одинаковая по обе ее стороны.
Надо осторожнее колесам, чтобы не раздавить.
Наверное, эволюция велит искать пару подальше,
а может, жажда впечатлений.
Лесные пожары гонят их из-под сосен,
но убежать успевают немногие.
Заходите, черепахи, у нас много живности.
Я умею думать наперед. Позабочусь.

* * *
Черепахи и чертополохи —
ярче встречи не найти в горах,
эхо древней долюдской эпохи,
ход рептилий шелестит в хвощах.

Древность выше, уходя от краха,
память ярких красок унесла.
Ледниковой белизны рубаха
на веках бессчётного числа.

Скудной почвы ревностный обычай
не пускает чуждый молодняк.
Заморожен образ архаичный,
выживанье на повестке дня.

Остью каменной разодранные склоны,
осыпи, красоты — и обвал…
Камни были магмой раскалённой.
Я когда-то тоже зажигал.

Фугу

Александру Радашкевичу

Жить — значит есть отравленную рыбу
и понимать: противоядья нет
но верить повару: сегодня без ошибки
и фугу вкус как прорастанье фуги
по нотам принимать и по-японски туго
держать свой саспенс до смерти смотреть
быть может как последнее виденье
на небо на волну на женщину на вишню.