Горожане начинают возвращаться из эвакуации, среди них и евреи. Первый же еврейский маршрут — почти императивен: в Бабий Яр. А 29 сентября 1944 года — в третью годовщину расстрела — сотни, если не тысячи вернувшихся стихийно собираются в овраге. Нет, не на митинг, никто не произносил перед толпой никаких речей, а на коллективное памятование в молчании и тишине — на йорцайт. Ужаса и горя добавляет им и заход на Еврейское кладбище — царящие там разгром и скверна адекватному описанию почти не поддаются.
БАБИЙ ЯР. РЕАЛИИ. ГЛАВЫ ИЗ НОВОЙ КНИГИ
Главы из новой книги. Актуализированная журнальная версия, выпуск 13
(продолжение. Начало в альманахе «Еврейская Старина» № 1/2025 и в журнале «Заметки по еврейской истории» № 4/2025 и сл., научный аппарат в № 4/2025)
«СМОТРИ, ГАВРИЛА, НАСТОЯЩИЙ ЕВРЕЙ!..»
Это уже 13-й по счету фрагмент актуализированной версии моей книги «Бабий Яр. Реалии» (2024). С нею мы переходим в третий раздел книги — «После Бабьего Яра. «Союз советского народа», или Овраг беспамятства», в первую его главу — «1943–1953: Сталин и ”космополиты”». Напомню: первый раздел назывался: «До Бабьего Яра: «Союз русского народа», или Интернационал погромщиков», а второй — «В Бабьем Яру. «Союз немецкого народа», или Овраг смерти». На их прохождение потребовалась первая дюжина фрагментов.
В этом фрагменте полностью меняются «декорации». 6 ноября 1943 года советские войска освободили Киев, и в городе начинается новая старая жизнь — при советской власти. Но не только немцев больше нет в Киеве — нет в нем и евреев.
Горожане начинают возвращаться из эвакуации, среди них и евреи. Первый же еврейский маршрут — почти императивен: в Бабий Яр. А 29 сентября 1944 года — в третью годовщину расстрела — сотни, если не тысячи вернувшихся стихийно собираются в овраге. Нет, не на митинг, никто не произносил перед толпой никаких речей, а на коллективное памятование в молчании и тишине — на йорцайт. Ужаса и горя добавляет им и заход на Еврейское кладбище — царящие там разгром и скверна адекватному описанию почти не поддаются.
Немецкий — людоедский — антисемитизм изгнан из Киева и отброшен на запад, но советский — бытовой — повылезал изо всех щелей…
ПОСЛЕ БАБЬЕГО ЯРА
«СОЮЗ СОВЕТСКОГО НАРОДА», или ОВРАГ БЕСПАМЯТСТВА
Смотри, Гаврила, настоящий еврей. Три года не видели настоящих…
Из разговора двух украинцев, Киев, Бабий Яр, 1944 год
Евреи хлеба не сеют…
Борис Слуцкий
…Да, погибли люди. Но погибли, собственно, бесславно.
Не оказав врагу никакого сопротивления.
Неизвестный киевский литконсультант
Сионизм нас глупит…
Леонид Брежнев
Я встречала киевских евреев, по–южному подвижных и приветливых, но было у меня такое ощущение, что на них всех лежит уже навечно гибельная тень шашки Хмельницкого и Бабьего Яра. Ведь он всегда тут рядом, неподалеку, Яр, у Днепра, эта вечная кровавая рана нашего народа.
Нехама Лифшиц
…И только молодые деревья, папоротники и травы там, где когда-то была рыхлая земля…
Андреас Ангрик
1943–1953: СТАЛИН И «КОСМОПОЛИТЫ»
1943–1944. Киев без немцев и евреев!
Как только Киев освободили, сюда потянулись его довоенные жители, в том числе и евреи.
Но как же изменился город за эти неполные 26 месяцев! И дело не только в руинах, в которых он стоял, а точнее, лежал. И не только в том, насколько к этому времени он обезлюдел. В глаза бросалось еще и зримо вопиющее отсутствие евреев в городе! Перефразируем Гроссмана: Киев — без евреев!
Рис. 3-13.1. Василий Гроссман
Но не только это стояло в воздухе: возвращение уцелевших евреев здесь не приветствуется!
Основания для такого рода сомнений в Киеве возникали с самого начала. Процитирую дневник Эренбурга, запись от 17 ноября 1943 года — и двух недель не прошло после освобождения:
Украинский Наркомвнудел: евреев не пускают на Украину и говорят: «Они хотят приехать на все готовое»[1].
Рис. 3-13.2. Илья Эренбург
Ого! «На все готовое?!» Однако!!! — А что, кроме Бабьего Яра, было у них в Киеве готовым?
И какими — случайными или типическими, характеризующими — были следующие высказывания Александра Довженко и его жены Юлии Солнцевой, записанные 9 декабря 1943 года агентом НКВД «Яремой» (художник Микола Глущенко):
На мой вопрос: «Евреев ведь немцы уничтожили?» — Солнцева сказала: «И хорошо немцы сделали, что избавили Украину от этой заразы!» На что Довженко сказал: «Евреям доверять нельзя. Если бы немцы их оставили нам, то мы бы дождались от них предательств и пакостей» (Довженко и Солнцева знают и иногда встречаются с моей женой-еврейкой)[2].
При этом у не-киевлян Бабий Яр как овраг смерти на слуху тогда еще и не был.
Вот Давид Гам, белорусский еврей, оказавшийся в Киеве в начале января 1944 года, пишет 4 января сокрушенно своим родным о том невообразимом, что в Киеве произошло, но при этом сама топонимика ему незнакома, раз он заканчивает письмо так: «Местность называется Бабы-Яр»[3].
Юрию Пинскому, напротив, ничего переспрашивать или объяснять не надо было — он киевлянин. Проездом, возвращаясь в свою часть из командировки, заехал он в Киев в июле 1944 года. 17 июля он писал И. Х. Пинскому (отцу?) в Копейск Челябинской области о том, что их сомнения (а точнее надежды) насчет их родственника, Иосифа с семьей, надо забыть, — все они «легли в Бабьем Яру». Тот Иосиф хотел было эвакуироваться, но «немка», т. е. учительница немецкого языка, отговорила.
«Проходил мимо дома, где жили Злотн., дом — цел, кто там живет — не знаю, ибо туда не заходил. Вообще говоря, город Киев относительно цел и почти весь сохранился, только Крещатик до основания разбит, и прилегающие к нему улицы разбиты. Город, как и был до войны, многолюден и живет полной жизнью, все есть, всего вдоволь, можно достать и относительно недорого»[4].
Но вот Мордехай Бродский, тоже киевлянин, 7 ноября (sic!) 1943 года пишет в эвакуацию Нине, своей жене (скорее всего, русской или украинке) о том, что он испытал, когда узнал об освобождении Киева:
Просто нет слов для того, чтоб выразить ту радость, которую переживаю в связи с сегодняшним освобождением Киева. Право, никогда не ожидал, что так скоро освободят родной город. Сегодня я написал несколько писем в Киев, папе, хотя я и не ожидаю, что получу от него ответ; написал я также в домоуправление и к Перепидиной, что жила ниже нас этажом, больше писать кому, я не знаю, потому что знаю — все выехали или погибли. Во всех письмах я просил писать ответ на твой адрес, так как я скоро должен буду выехать отсюда… Нина, если тебе даже представится возможность выехать в Киев, то ты не торопись с этим делом, а раньше хорошо обдумай и решай, как сама понимаешь. Потому что это вопрос серьезный и в отношении квартиры, и работы, и зимы, но как бы ты ни решила, я все равно одобрю твое решение. Будь здорова[5].
Что же скрывается за столь ощутимой в этом письме тревогой? Боязнь конфронтации с ожидаемо жестокой правдой о судьбе родных и близких? Или интуитивная неуверенность в собственных перспективах в родном, но, возможно, по-прежнему враждебном к евреям городе? И то, и другое?..
И Гам, и Пинский упоминают Бабий Яр, где наверняка побывали. Овраг к лету 1944 года уже приобрел статус неофициальной городской достопримечательности. «Гидами» за отсутствием евреев выступали украинцы, не утратившие несмотря ни на что свой тонкий навык безошибочного отличения евреев от не-евреев.
Вспоминает военврач Гутин:
…Я прибыл в Киев 15 апреля 1944 года с военным госпиталем, в котором работал. Прямо с вокзала направился к Бабьему Яру. Где-то по дороге заметил: двое украинцев пристально в меня вглядываются. Потом один говорит другому: «Смотри, Гаврила, настоящий еврей». Три года не видели настоящих…
Около Бабьего Яра какой-то украинец стоял у сооруженной им будки, как заправский гид рассказывал окружавшим его евреям о том, что он видел, а для большего эффекта он зажег костер на дне оврага, чтобы виден был пепел, рассказывал и все выставлял свою соломенную шляпу, требуя оплаты. Окружавшие жадно ловили каждое его слово, в надежде хотя бы что-нибудь узнать о родных, близких…
На другой стороне оврага еще украинец, помоложе, тоже рассказывает и весьма красочно: одна женщина бросила своего ребенка стоящим недалеко украинцам, так немцы заметили, забрали его и в овраг бросили[6].
Ни тебе улыбнуться или поприветствовать «настоящего еврея» и земляка! У этого искреннего, во весь рот, удивления — «Смотри, Гаврила, настоящий еврей!» — как и у коммерческой театрализации памяти о расстреле — самый неприятный душок.
1944. Первый йорцайт
29 сентября — это «йорцайт» по Бабьему Яру, годовщина безвинной смерти его жертв. День, когда полагается в память о них зажигать свечи и читать кадиш.
29 сентября 1944 года — это третья годовщина расстрела евреев в Бабьем Яру и первая, когда совершить йорцайт стало возможно. С нее и повела свой отсчет традиция собираться в этот день в Бабьем Яру и поминать убитых.
Вернувшийся к этому времени в Киев поэт и член ЕАК Давид Гофштейн попытался согласовать митинг в Бабьем Яру, но разрешения не получил[7]. О запрете панихиды в Бабьем Яру есть и в записной книжке Эренбурга — в заметке от 8 октября 1944 года[8]. Тем не менее в овраге в этот день и без спросу собралось много людей, среди них и сам Гофштейн, и его давний знакомый Ицик (Исаак) Нахумович Кипнис (1896-1974)[9].
Вот что вспоминал Александр Александрович Шлаен (1932–2004), ровно в этот день — 29 сентября 1944 года — вернувшийся в Киев:
Так уж случилось, что приехали мы в Киев 29 сентября сорок четвертого года. Прямо с вокзала пошли на нашу Тарасовскую улицу. Дом был сожжен. Постояли у его девятиэтажного остова. Вспомнили тех, кого оставили здесь три года назад. А потом пешком — на Бабий Яр.
— Сынок, — сказала мама, — я хочу, чтобы ты навсегда запомнил эту дорогу. Чтобы никогда не забывал ее. И всегда думал о тех, кто прошел по ней…
Шли мы долго. Ведь это пешком из центра на далекую окраину. Подошли к еврейскому кладбищу. С трудом нашли могилы маминых родителей. Все вокруг было искорежено, искалечено. Памятников не оказалось. Не было их и на соседних захоронениях. Уже потом, через много лет, я узнал, подо что фашисты приспосабливали мраморные и гранитные надгробия отсюда, с кладбища.
Потом вышли с кладбища и побрели к Бабьему Яру. По узкой тропке, что вела туда, двигался нескончаемый человеческий поток. Там, у яра, собралось множество людей. Многие были в военной форме.
Одни бросали цветы прямо с откосов в бездонность яра. Другие укладывали цветы на самую кромку крутых обрывов. И все молча, молча. Только изредка чьи-то рыдания вспарывали ту жуткую тишину. Люди, казалось, даже дыхание затаивали, словно страшась потревожить покой погибших.
Вдруг глубоко внизу, где-то на самом дне яра, раздался какой-то истошный, нечеловеческий крик. Мы побежали на голос. Там стояла группа людей. В самом центре невысокая светловолосая молодая женщина. Она рыдала, что-то прижимая к груди.
— Лиза, Лизонька, сестричка моя! — сквозь душившие ее рыдания причитала она. В руках у нее был череп, обвитый темнорусой косой, скрепленной большим гребнем. По этой косе, по гребню с инициалами своей сестры она узнала то, что от той осталось.
Подошел военный с узкими серебристыми погонами врача. Посмотрел на череп. Сказал, что, судя по всему, погибшей было не более 17–18 лет. Женщина, не выпуская из рук эту страшную находку, достала из сумки паспорт и протянула людям. Она не могла выдавить из себя ни слова. И все увидали — в сорок первом ей, как и ее сестре-двойняшке, было семнадцать.
Три года назад, в сорок первом, отсюда, из Бабьего Яра, невозможно было спастись. Чудом уцелели лишь единицы. Единицы из десятков и десятков тысяч. Эта женщина была одной из них.
Череп захоронили тут же. И над крошечным свежим холмиком сразу же выросла гора цветов. Каждый в те минуты хоронил не только останки незнакомой девушки Лизы, но своих родных, своих близких. Мы с мамой стояли поодаль. Не было сил уйти отсюда. А люди всё подходили и подходили. Узнав, в чем дело, все так же молча возлагали цветы на свежую могилу из сорок первого года.
Еще долгие-долгие годы мне слышался тот крик[10].
В этот же день, 29 сентября, в Бабьем Яру оказался старший лейтенант Азриил Штаркман — герой очерка Аврома Когана «Киевская “долина слез“» Он только что приехал в Киев с фронта и узнал, что его отца расстреляли в Бабьем Яру ровно три года назад. Штаркман спустился в овраг и «стоял удрученный и прислушивался к заупокойным молитвам, произносимым набожными евреями по его убиенным родным». Сам же он обращается к собравшимся с такими словами:
«Я, Азриил бен Яков Гакоон Штаркман, клянусь вам, что буду резать убийц на куски. Я отправляюсь обратно на фронт… Верьте мне и верьте в мою месть…»[11]
И в этот же день, в йорцайт, побывала в Бабьем Яру и Сарра Тартаковская:
…Мы вернулись в Киев из эвакуации в 1944 году. В третью годовщину гибели моего отца, мамы, сестры и близких, 29 сентября, мы пришли к месту их гибели, Бабьему Яру, спустились туда, на дно. Мы собирали обгорелые кости рук, ног, из склона я вытянула за волосы (они не успели сгореть) голову девушки с присохшим остатком платка, двумя косичками, двумя заколками, отверстием в виске. Я стояла, плакала: это могла быть моя сестра. Подошел ко мне мужчина, осторожно поднял мои руки с головой погибшей и громко крикнул: «Люди, не забудьте этого». Он сфотографировал меня. И сегодня я с трудом пишу об этом. Мы собрали гору костей, мы захоронили их около домика ребе, недалеко от Яра. Весь сорок четвертый я ежедневно ходила в Бабий Яр, мы все хоронили и хоронили кости. Потом начали свозить туда мусор, под ним осталось еще много костей[12].
Там же побывал тогда и писатель Ицик Кипнис, в начале 1944 года вернувшийся в Киев из саратовской эвакуации.
…Сегодня 29 сентября. Люди идут со всех концов города к Бабьему Яру…
Неполных четыре года прошло, как мы не были дома. И теперь мы встретились все вместе в этот траурный день в этом печальном шествии. Съехались и сошлись со всех концов страны в освобожденный Дом. И родной город, как мать наша, должен нас обнять, приободрить и вернуть к жизни. Путь был тяжел и тернист, а время разлуки пропитано горечью и болью утрат.
Где-то глубоко в сознании проносится мысль, что каждый из нас тихо пробрался в свое оставленное гнездо без лишнего парада и шумихи… Всем понятно, что мешок с бедами и огорчениями у каждого свой, следует разгрузить постепенно…
Но как же это непросто, согласитесь! Хоть трагедия общая, но мешок-то у каждого свой:
…Мы приближаемся к пригороду. Группы людей подходят из различных дальних улочек, и мы узнаем друг друга. Те, кто не знает дороги, не спрашивают, потому что видят, что все идут туда.
И, глядя на залитый солнцем шлях, все отчетливее сознаем: — много женщин, мало — мужчин. И не удивительно — война ведь еще не окончена, хотя и близится к концу. И для нас это не малое утешение и гордость, что наши юноши и парни в красноармейских шинелях бьют врага, гонят его без передышки.
Люди держатся сообща, говорят мало. Ты всматриваешься в морщинистые лица и видишь, сколько горя, сколько мучений принес Гитлер каждому из нас. Начинаешь понимать, что у каждого, едва развяжется узелок терпения, горе хлынет наружу. Со стороны Яра уже доносятся рыдания. При этом лица людей темнеют и становятся напряженнее. Более слабые не могут сдержаться, вскрикивают, жалобно всхлипывают. Песчаные обрывы осыпаются под нашими ногами и тянут нас вниз… Большие заросшие овраги, глубокие ямы, кустарник.
— Где это мы?
— Здесь то самое место?!
Колени подгибаются.
Уже собралось много народу. Есть и пришедшие раньше нас. Но никто тут не говорит: «Доброе утро!» И если кто-то по ошибке произносит приветствие, то не получает ответа… Наши сердца сплотились и взгляды устремлены к большой заросшей площадке, похожей по форме на четырехугольную чашу. Сосуд, на дне которого не остатки недопитого вина, а кровь, от дождя и снега потерявшая свой цвет. Виден лежащий в низине смятый и потемневший кусок белой ткани. Это было когда-то рубашкой… Валяются клочья волос, старая фуражка, клоки вырванных бород вместе с засохшей кожей — всё это выглядит страшнее смерти…
Почти в самой середине, в центре, стоит мягкий стоптанный ботинок, свалившийся с ноги в тот последний невообразимый миг, тот миг, что мы с вами не пережили, и потому никакие слова наши не в состоянии описать, каким он был, этот миг; ботинок, с которым споткнувшаяся нога рассталась в то мгновение, когда само тело в котле смерти и ужасных криков расставалось с жизнью. Никто не прикасается к ботинку, никто не трогает его с места. Как и обломок черепа на другом конце ямы. Кусок кости, с одной стороны оголенный, с другой — покрытый пожухлой кожей и волосом. Он дико щерится в небо живым укором, этот обломок благословенного человеческого тела, этот посланец Бабьего Яра, свидетель целой замученной общины, сотен тысяч жертв. Он обвиняет и требует к ответу, не допускает компромиссов и не ждет милости. В противном случае он может со всем своим страшным оскалом вцепиться тебе в сердце. Да, тебе самому, хоть ты и близкий, хоть ты плоть от плоти и кровь от крови его.
Есть еще несколько «живых» свидетелей. Головешки, уцелевшие от огня. Они рассказывают о таком, что человеческий мозг не в состоянии вместить, и человеческий язык не может пересказать. Но люди стоят над ними с самого утра. Некоторым кажется, что они хоть что-то смогут постичь. Глаза у всех красны от слез, сердца — переполнены горем. Но все чего-то ждут, не хотят уходить — быть может, кто-то придет и обратится со словом к народу.
Это ведь первый йорцайт, никакого регламента или ритуала еще нет, но уже есть ощущение, что волю нужно дать не только чувствам, но и словам:
Мое сердце тоже изошло слезами, но я определенно знаю кое-что, о чем могу сказать открыто:
— Братья мои и друзья! Мы падаем лицом наземь, посыпаем головы пеплом, бьемся в истерике. Заходимся в плаче и рыданиях. И может ли быть иначе? И может ли кто прийти и сказать, что мы слишком предаемся горю, слишком терзаем себя, надрываемся и раздираем лицо в кровь о тернии (дикорастущие по сторонам рва), раздираем до боли, до истошного крика?..
И все же, кровные мои братья, хочется сказать каждому из вас:
— Евреи, дорогие мои, поднимемся же с земли, отряхнем с себя пепел жертв наших, воссияем тем особенным светом, что наш народ несет в себе!.. Человек, у которого отняли ногу или руку, даже один палец, уже чувствует себя неполноценным, униженным…
Но народ… Народ, от тела которого отхватили половину, даже три четверти, как это стряслось с нами, народ, словно капля воды или ртутный шарик, способен к восстановлению. Отними от него часть, другая часть тут же округляется, наполняется и становится целым.
Так встанем же с земли и выпрямимся во весь рост, и понесем высоко наше знамя!.. И вы увидите, как люди проникнутся к нам уважением за наше мужество, за нашу земную силу.
Кипнис описывает становление ритуала: собраться, помолчать, может быть — произнести перед собравшимися несколько слов о том, что их всех сюда привело и что их всех здесь объединяет.
По пути домой, на перекрестке улиц, ведущих из Бабьего Яра, я встретил молодого еврея. Ботинки его были покрыты слоем пыли, а в глазах — тень горестных переживаний.
Мы не знаем друг друга, но ведь это не мешает нам поговорить. Он видит людей, идущих по широкому шляху нам навстречу, и замечает:
— Немало евреев идет к Бабьему Яру.
— И евреи, — отвечаю я ему, — идут из Бабьего Яра, не сглазить бы, живые и невредимые.
Он понял мой намек. Все три года Бабий Яр был отторгнут от живых, был некоей бездной, откуда нет возврата. Как гласит библейское изречение: «Кол баэйя, ло ешувун» («Кто туда ушел, назад не вернулся»).
Враги радовались: Бабий Яр — последнее прибежище еврейского народа, последняя точка еврейского существования. Бабий Яр — это слово, означающее конец истории народа, так решил для себя нацизм три года назад…
Я прощаюсь с моим молодым другом и иду дальше.
Я порядочно устал и ослабел. Но силы прибывают. Мой шаг размерен, я ступаю медленно, но чувствую, как заново учусь ходить по земле[13].
Вот она — сверхзадача йорцайта! Перерождение коллективной энергии неисправимой беды в vita nuova, какою бы она ни была, переплавка трагического прошлого в будничное настоящее, где столько еще всего надо сделать! А если повезет, то и в будущий музей, контуры которого смутны, но все же просматриваются.
В Бабьем Яру Катастрофа приобрела поистине библейский, ветхозаветный масштаб. И как знать, в самой этой дате — 29 сентября — и в этом спонтанном киевском йорцайте не вызревал ли прообраз какой-то важной для всего еврейства, но так и не проклюнувшейся даты памятования?
Пафос этот можно понимать и как смену императивов: вместо подвига выживания — будни быта и бытия, радости веры, дружбы и любви, сладость зачатия и тяготы родов — вот она, наша главная месть Гитлеру: еврейские дети, еврейские внуки!
Но можно понять и иначе, не у́же, но иначе: еврей, идущий из Бабьего Яра, — это не просто уцелевший, выживший еврей, но еврей, отрясающий кровавую пыль с обуви и собирающийся в Израиль.
К первой интерпретации, кажется, присоединился бы Соломон Михоэлс. Выступая в сентябре 1945 года на вечере, посвященном 20-летию Всеукраинского ГОСЕТА[14], он вручил его худруку, Моисею Гольдблату, хрустальную вазу, доверху наполненную семенами цветов. Семена, пояснил он, предназначены для того, чтобы посеять их в Бабьем Яру, чтобы цветы напоминали о страшном злодеянии. А ваза пусть наполняется до краев зрительскими слезами после спектакля о Бабьем Яре[15].
1944–1945. Интернационал антисемитов: Старое еврейское кладбище…
Большинство тех, кто приходил к Бабьему Яру, по дороге заглядывал на Еврейское Лукьяновское кладбище и видел, как пострадало оно само — наполовину разрушено, наполовину превращено в совершенный хаос.
Вот как запечатлел это Анатолий Кузнецов:
Не осталось буквально ни одного не разрушенного памятника, склепа или плиты.
Казалось, что на кладбище ходили целыми ротами упражняться в стрельбе и ворочать тяжести. Лишь какое-нибудь сильнейшее, небывалое землетрясение могло бы причинить такие разрушения.
Кладбище было огромное, отличалось чрезвычайным разнообразием памятников и живописных уголков…
Последние даты захоронений обрывались 1941 годом[16], но на некоторых, очень редких, могилах были заметны уже попытки восстановления: соскребен засохший кал, неумело склеена цементом расколотая плита, лежат увядшие цветы[17].
Киевлянин Шимон Червинский оказался в родном городе буквально в день его освобождения — точь-в-точь 6 ноября 1943 года:
День был пасмурный, моросил мелкий дождь. Было мало людей. Только редкие военные бродили по пепелищу. И была страшная тишина. Это было настоящее пепелище. В пепле валялись разбитые решетки от могильных оград, кости взрослых и детей, черепа, полусгнившие детские туфельки. Я бродил среди разбитых памятников кладбища, заросшего диким кустарником, заваленного опавшими листьями. Когда стало темнеть, я ушел оттуда. Я не писатель. Передать словами обстановку и свои ощущения я не могу, да и не берусь, но картина того дня навсегда осталась у меня перед глазами…[18]
Писатель Александр Бураковский в статье «Память нужна не мертвым…» так описал свои детские впечатления от посещения Бабьего Яра с отцом весной 1944 года:
Страх от первого посещения Бабьего Яра весной 1944 остался в моей детской памяти… В тот день отец взял меня с собой… Крутые овраги поросли колючим кустарником. Я сбегал по извилистым тропинкам легко и быстро, цепляясь за кусты. Отец же шел медленно, его правая рука еще не двигалась. Он шел — и плакал… Больше никогда я не видел его плачущим. В этих ярах покоились его старший брат с женой и пятью дочерьми, его старшая сестра с семьей, другие родственники. На дне изрытого и размытого дождями оврага было очень холодно. И страшно, будто в сыром подземелье… Позднее, когда я уже знал, чтó такое Бабий Яр и изредка приходил сюда один, почти всегда находил в разных концах оврагов высохшие, а иногда — свежие, будто случайно и незаметно уроненные, маленькие букетики полевых цветов, отдельных хризантем, иногда — красных роз[19].
Лев Адольфович Озеров посетил Бабий Яр 25 сентября 1944 года — спустя неполный год после освобождения Киева. Вот цитата из его дневника:
Рис. 3-13.3. Лев Озеров. 1940-е
25.IX. Едем днем в Бабий Яр. Место, где немцы расстреляли свыше 100.000 евреев. Зигзагообразный ров. С одной стороны его растет бурьян, за которым — свалка, с другой стороны — насыпь, песок, на ней ничего не растет. Говорят, что под этой насыпью трупы.
Пошли в ров. Я, Каган[20] с женой и знакомым и художник Шовкуненко[21] с женой. Страшно было ходить по трупам. Валяются угли, осколки костей, галоши, туфли, тряпки. Дамский платок. Ночной горшочек ребенка. Обожженная рука с куском плеча и лопатки. Везде, словно спинки кроватей, валяются могильные решетки. Немцы клали на них трупы, а под ними разжигали костры. Но мир природы молчит обо всем этом. Страшно. Но ведь я все это уже прочувствовал там далеко — на Кавказе и в Москве. Осталось только посмотреть. Вот и посмотрел.
Так здесь запущено! Никто не охраняет это место, оно не огорожено. Вблизи — свалка, чуть подальше красноармейцы обучаются. Вдали дома наподобие складов или сараев[22], в которые мученики складывали свои вещи — отдельно мужские, отдельно дамские.
Тишина. Мимо идут босые бабы с огородов. Солнечный день. Спутники мои говорят, что ветерок доносит запах мертвечины. У меня плохое обоняние.
Поехали на еврейское кладбище, которое находится вблизи от Бабьего Яра. Плиты валяются в беспорядке. Ограды разбросаны. Над могилами цадиков[23] надругались. Разрытая могила. Цинковый гроб, в кот[ором] останки — кажется, сожженные. Плиты, поклеванные пулями. На одной из них надпись: «Дорогая мама, на твоей могиле был сын лейтенант К. А., честно защищающий свою родину. Клянусь мстить врагу до конца. Всегда помнящий о тебе твой сын Саша».
С другой стороны на этой же плите надпись: «День и ночь слежу за тобой, сукин ты сын, подстерегаю твою паршивую голову». Какая сволочь! Какая мразь!
Евреи плачут на могилах своих близких. Рыдают. Воют. Подошел к нам какой-то шамес[24]: «Махн а муле?»[25] А мне бы очень хотелось разыскать могилу бабушек, деда и хорошенько помолиться, поплакать, чтобы стало легче.
Уехали молча, было тяжело на душе[26].
Рис. 3-13.4. Свалка мусора в Бабьем Яру
Светлана Петровская, вдова Мирона Петровского, так вспоминала 1946 год:
«Впервые мама взяла меня в Бабий Яр в 1946 году. Там был пустырь, поросший сорняками, еврейское кладбище, вернее, его остатки, сохранилось, но и это уже разрушали. Я потом бродила по краю кладбища, видела разбитые памятники с надписями на непонятном мне языке, какие-то тягачи для расчистки территории. На пустыре стояли кучки людей в разных местах, разговаривали между собой, некоторые обнимались и плакали. Почему я пришла сюда, я знала, но разговоров не запомнила».
Зато запомнились разговоры о врачах-вредителях в университете:
— В Сибирь! — Расстрелять! — Выселить как кулаков! — Эти евреи все враги, вредители, их никто не любит!..[27]
В 1960-е годы Сарра Колчинская вспоминала о конце 1940-х гг.:
…29 сентября 1948 года умер мой отец, он завещал похоронить его на старом Лукьяновском кладбище. Каждый год в этот день мы ходили в Бабий Яр. В то время это был еще огромный страшный яр, мы спускались вниз, рылись в земле, находили кости. С каждым годом все меньше и меньше приходило к яру. Однажды мы пришли с братом, майором, он был в гражданской одежде. Тут откуда-то явилась толпа хулиганов, они кричали: «Жиды пришли». Стало небезопасно приходить на кладбище и в Яр, были ограбления. Старое кладбище варварски уничтожили, дорогие памятники были разбиты.[28]
В 1949 году в Киеве, у Бабьего Яра оказался и 20-летний Роман Левин — единственный еврей, уцелевший в Брестском гетто. Увиденное поразило его:
То, что на этом месте никакого надгробного знака, это куда ни шло. Не успели поставить или еще что. Но то, что предстало перед глазами, привело в ужас, ошеломило. От кромки оврага и далее вглубь на месте расстрельного захоронения — мусорная свалка, гора отбросов: гнилое тряпье, банки, бутылки.
Мы с дядей замерли в отчаянье, сломленно опустив головы, словно на наших глазах, вслед за людьми, убитыми фашистами, расстреливали человеческую память, сострадание, разум и совесть живых[29].
Похоже, что Левин с дядей и не подозревали о близрасположенном Лукьяновском еврейском кладбище: окажись они там, эмоций бы у них поприбавилось.
Примечания
[1] См. комментарии к мемуарам «Люди, годы, жизнь» (Эренбург И. Собр. соч. Т. 8. М., 2000. С. 540).
[2] Олександр Довженко. Документi и матерiали спецслужб. Т. 2. 1941–1989 / Сост. Р. Росляк. Киев: Лира-К, 2019. С. 288.
[3] Смиловицкий,2021. С. 88. Со ссылкой на: Архив военных писем в Музее диаспоры Тель-Авивского университета. Коллекция Л. Смиловицкого.
[4] Смиловицкий, 2021. С. 103.
[5] «Сохрани мои письма…» Сборник писем и дневников евреев периода Великой Отечественной войны. Вып. 1. М.: Центр «Холокост», 2007. С. 196–197.
[6] Бабий Яр, 1981. С. 58–59.
[7] Мицель, 2004. С. 56.
[8] Эренбург И. Люди. Годы. Жизнь. Т. 2. М.: Советский писатель, 1990. С. 441. Комментарий.
[9] Нецензурированный текст очерка см. здесь: Кипнис Ицик. Бабий Яр (к третьей годовщине) // Голокост і сучасність. 2003. № 4 (10), лип.–вер. С. 2. https://www.holocaust.kiev.ua/Files/golSuch/holocaust10.pdf В архиве И.Н. Кипниса в Киево-Могилянской академии оригинал отсутствует.
[10] Шлаен, 1995. С. 7–8.
[11] Цитаты по: Зельцер, 2017. С. 96–97. Судя по всему, очерк не издавался. Оригинал (на идише): Kagan A. Kiever ‘tal fun trern’ dem 29 sentiaber 1944 y[or] (ГА РФ. Ф. Р-8114. Оп. 1. Д. 460. Копия: YVA, JM/26236).
[12] Бабий Яр, 1981. С. 59–60.
[13] Кипнис И. Бабий Яр (Цит. по: Антология-2021. С. 230–233).
[14] Театр в это время находился в своем родном Киеве… на гастролях. Он был возвращен из эвакуации, но не в Киев, откуда он в эвакуацию уезжал, а в Черновцы, где и закрылся. (Мелешкина И.А. Иудаика в фондовой коллекции Музея театрального, музыкального и киноискусства Украины // Евреи Европы и Ближнего Востока: наследие и его ретрансляция. История, языки, литература, культура: Материалы международной научной конференции памяти Э. Брамсон-Альпернене, 23 апреля 2017 г. / отв. ред. М. О. Мельцин. СПб.: Петербургский ин-т иудаики, 2017. (Труды по иудаике. Сер. «История и этнография». Вып. 12). С. 58-59.
[15] Лоев М. Украденная муза: Воспоминания о Киевском государственном еврейском театре имени Шолом-Алейхема. Харьков — Киев — Черновцы, 1925–1950. Киев: Дух і літера, 2003. С. 138. По другой версии, в вазе была черно-желтая субстанция — смесь земли из Бабьего Яра и семян (Литтелл, д’Агата. 2024. С. 198-199).
[16] Для новых захоронений кладбище было закрыто еще в 1937 году.
[17] Кузнецов, 2010. С. 501.
[18] Бабий Яр, 1981. С. 64–65.
[19] Цит. по: Окунев, 2011. Есть не совпадающее по дате (лето 1945 года) другое его свидетельство: «Моя фотографическая память сохранила глубокий, мрачный, изрытый потоками дождевой воды, сухой овраг с очень крутыми склонами. И жуткая пустота, нигде ни души! Мы с трудом нашли узкую извилистую тропу, по краям которой рос колючий кустарник и высокий бурьян. На дне Яра едко пахло йодом, карболкой, до сих пор не могу объяснить причины этого запаха. И ветер гнал по дну, словно перекати-поле, пучки сбитых в кокон перьев, волос, сухих листьев. Я тогда еще ничего не знал о Бабьем Яре. Не знал, что там лежат два родных брата моего отца со всеми детьми, лежит сестра мамы со всей семьей, всего — около 30 человек самых близких родственников» (Бураковский, 2002).
[20] Предположительно писатель Абрам Яковлевич Каган (1901-1965). Но возможно, что и Юрий Каган, стихи которого включены в «Антологию-2021».
[21] Шовкуненко Алексей Алексеевич (1884–1974) — советский украинский художник-акварелист и педагог. Народный художник СССР (1944). Лауреат Государственной премии УССР имени Т. Г. Шевченко (1970). В 1935–1965 годах — профессор Киевского государственного художественного института.
[22] Бывшие гаражи, в которых были оставлены до утра те киевские евреи, которых из-за наступления темноты не успели расстрелять 29 сентября 1941 года.
[23] На Лукьяновском кладбище были могилы и двух цадиков (Каган А. Что я видел на Киевском еврейском кладбище около Бабьего Яра (пер. с идиш Д. Маневича) (ГА РФ. Ф. 8114. Оп. 1. Д. 89. Л. 177)). См. также: Каган А. На художественной выставке в Киеве (пер. на рус. Д. Маневича) (ГА РФ. Ф. Р-8114. Оп. 1. Д. 21. Л. 32).
[24] Служка (идиш).
[25] «Прочесть [букв.: сделать, сотворить] муле?» (идиш). Муле — молитва «Эйл муле рахмим», которую читают на похоронах и при посещении могил.
[26] Лев Озеров. Стихи. Дневник. Ритиздат. 1941. 1944. 13.9–1.10 (Семейный архив Л. А. Озерова).
[27] Неприкасаемая трагедия. Как в советские времена скрывали память о расстрелах в Бабьем Яру. Воспоминания Светланы Петровской / Подг. О. Канунниковой // Мемориал. Уроки истории. 2021. 20 июля. URL: https://urokiistorii.ru/article/57969
[28] Бабий Яр, 1981. С. 63.
[29] Левин Р. Неугасимое: стихи, проза. Харьков: Майдан, 2012. С. 393. Потрясенный увиденным, он написал тогда стихотворение «Бабий Яр».
