ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

От всех красот, что я тогда увидела в Израиле, я испытала великое потрясение, и к тому же выяснилось, что я оказалась первой в своём отделе литературы, кто добрался до Святой земли. Решено было «заслушать моё сообщение о поездке» на заседании отдела. Моя речь о цветущей стране, о садах Сахарова по дороге в Иерусалим и, наконец, о том, что я встретилась с Зандом, как мне показалось, была воспринята с сочувствием. Но когда заседание наше кончилось, коллеги в гробовом молчании, не проронив ни единого слова, направились к выходу, так что я увидела только спины.

Ирина Рувинская, Наталья Пригарина

 

[Дебют] О МИХАИЛЕ ЗАНДЕ

ОТ ПУБЛИКАТОРА

С известным профессором-иранистом Натальей Ильиничной Пригариной[1] я познакомилась заочно в 2022 г. в связи с проектом памяти замечательной израильской поэтессы, писательницы и переводчицы Юлии Винер (1935-2022). Я была знакома с Юлей в последние двадцать лет её жизни, а Наталья Ильинична дружила с ней с детства, и я подготовила к печати её интереснейшие воспоминания[2]. Но после этого наше общение не прекратилась.

Недавно я сообщила ей о прошедшей в Иерусалимской русской библиотеке презентации книги М. Занда[3] «Русские воспоминания израильского учёного»[4], а чуть позже представилась возможность передать с оказией и саму книгу. Как я и предполагала, Наталья Ильинична хорошо знала автора и в ответ написала мне:

«Дорогая Ира! Публикация книги М. Занда и собрание в честь её выхода — определённо событие. В Фейсбуке я написала несколько строк, на них откликнулся Давид Маркиш. Это всколыхнуло мои чувства, а наша с Вами переписка и книжка, чудом долетевшая до меня так быстро, ещё их и подогрели. Миша Занд был мне очень близок и дорог. По существу, его книжка — о невероятной силе духа, причём, опять же для меня, не столько в еврейских устремлениях, которые были для автора стимулом написания книги (есть и более впечатляющие и лучше написанные мемуары, хотя бы рассказ Юли о сидении в приёмной Верховного совета), а в его рассказах о своих приключениях в эвакуации и в увлекательной истории о его любимом авторе Баазове… Скажу, что я и некоторые мои коллеги гордились знакомством с М. Зандом, дорожили его мнением как учёного. Он был абсолютно незаурядной личностью, такие, как он, одним своим присутствием придавали смысл окружающему, во всяком случае, я ощущала это именно так».[5]

Вскоре она отозвалась на мою просьбу и прислала свои воспоминания о М. Занде — как бы для себя и для меня, но с лукавой припиской «а там будет видно». Я рада, что могу предложить их читателям. Некоторые советские востоковеды впоследствии жили в Израиле или были связаны с ним по работе, и в этот тексте, написанном в современной Москве, переплелось так многое, что вспоминается выражение, существующее и в русском языке, и в иврите — «мир тесен»[6]. Да, он тесен, мал и очень уязвим.

Ирина Рувинская

* * *

Михаил Исаакович Занд окончил иранское отделение филологического факультета МГУ им. Ломоносова в 1950 г., а я поступила в 1956, поэтому я уже не застала его в университете. Однако он был живой легендой у моих учителей, и мы знали, что был такой замечательный студент, что он хотел поступить на арабское отделение, но такого на филфаке не было, а было иранское. Но оказалось, что и на иранском отделении преподают арабский, необходимый иранистам, и он активно учился арабскому языку у Бенциона Мейеровича Гранде[7]. Б.М. Гранде вёл арабский язык и у нас, причём великолепно, и мы настолько полюбили его занятия, что, когда положенное нам время закончилось, попросили факультатив.

В 1957 году вышел в свет первый том «Шахнаме» Фирдоуси в поэтическом переводе Цецилии Бану[8] под редакцией её мужа и знаменитого поэта Абулкасима Лахути[9]. Автором фундаментальной вступительной статьи был Алексей Аркадьевич Стариков[10], великий знаток «Шахнаме», мой любимый преподаватель.

Выход первого тома стал настоящим праздником! Мне помнится, что была действительно праздничная обстановка, собралось много народу и можно было купить книгу. Алексей Аркадьевич сделал мне царский подарок — я стала обладательницей этого первого тома, причём он тут же простым карандашом исписал какими-то поправками своё предисловие.

Праздник продолжился, когда Алексей Аркадьевич сказал: «Познакомьтесь, Наташа, это Михаил Занд. Миша, а это моя ученица, Ваша коллега», — и высокий, как мне показалось, очень элегантный, и как есть наша живая легенда, Михаил Занд улыбнулся мне такой доброй, светлой улыбкой, что я сразу испытала доверие к нему на всю жизнь.

В годы после окончания университета Миша, а потом и другие наши выпускники с экзотической для тех времён специальностью «филолог-востоковед, иранист» нашли работу в Таджикистане. Там он занимался тем, что описывал рукописи на персидском (персидско-таджикском) языке. Он как-то мне рассказывал, что у него был план по обработке рукописей: в месяц он должен был описать определенное число рукописей, тогда план считался выполненным на 100 %. «А я всегда описывал на одну больше и таким образом перевыполнял план на 1 процент!» — такие шуточки были у Миши. В 1957 году он как раз вернулся в Москву.

В Москве он стал работать в нашем «толстом» журнале, который сначала назывался «Советское востоковедение», потом — «Проблемы востоковедения»[11]. Потом перешёл в Институт востоковедения. В это время он, по-видимому, стал активно заниматься еврейскими делами (я сужу по его опубликованным биографиям)[12]. Не зная об их сути, мы догадывались, что они были крайне предосудительными в глазах начальства: это было понятно по косым взглядам партийных сотрудников в его сторону и по определенному ощущению висящей над ним опасности.

Потом ощущения стали облекаться в форму намёков на какие-то действия, а однажды Миша пришёл в институт в пальто, выпачканном чем-то белым, и бессильно повалился на стулья, стоявшие в ряд в холле на Армянском, где тогда находился наш институт. Мы, я и моя подружка и коллега Роза Казарян, буквально бросились к нему и начали чуть ли не со слезами просить поберечь себя и никуда не вмешиваться — мы чувствовали, что он участвовал в чем-то опасном, и нам стало очень страшно. Куда и как не вмешиваться, мы не имели понятия, но молили, как говорится, страху ради иудейского.

А через некоторое время Миша вообще ушёл из института и уехал в Израиль. Имя его стало запретным для публикаций и ссылок, его книга «Шесть веков славы»[13], посвящённая персидской классической литературе, перестала упоминаться, о каком бы из шести веков ни шла речь в иранистических штудиях — словом, «и царица та пропала, будто вовсе не бывало».

И вот, когда вопреки всем нашим представлениям о порядке вещей, двери мира приоткрылись так, что в них можно было протиснуться — мы с мужем в Израиле и обнимаем наших друзей, с которым не так давно распрощались навсегда.

От всех красот, что я тогда увидела в Израиле, я испытала великое потрясение, и к тому же выяснилось, что я оказалась первой в своём отделе литературы, кто добрался до Святой земли. Решено было «заслушать моё сообщение о поездке» на заседании отдела. Моя речь о цветущей стране, о садах Сахарова по дороге в Иерусалим и, наконец, о том, что я встретилась с Зандом, как мне показалось, была воспринята с сочувствием. Но когда заседание наше кончилось, коллеги в гробовом молчании, не проронив ни единого слова, направились к выходу, так что я увидела только спины. Этого я совсем не ожидала.

Я загорелась желанием вытащить Мишу в Москву, чтобы он рассказал нам о своей жизни. Неожиданно дело сделалось — он получил приглашение из института, откуда в своё время его уволили, выразил согласие приехать (кажется, у него ещё оставались в Москве какие-то дела), пришёл и собрал полный зал слушателей. Как всегда, он замечательно говорил (в частности, речь шла об организации науки в Израиле), и его доклад очень хвалили, хотя в итоге многие в зале испытали комплекс неполноценности, узнав, какие препоны нужно преодолеть, чтобы получить звание научного сотрудника «там», и возблагодарили родные осины за свою удачу «тут».

В моем общении с ним преобладали чувства почтения и преклонения перед его авторитетом знатока и учёного, однако во время наших встреч в Израиле отношения переросли в доверительные. Каждая новая встреча превращалась как бы в общение университетских однокашников. Он был замечательным рассказчиком, и я слушала его с раскрытым ртом, по-другому не скажешь. Особенно впечатляла его поразительная осведомлённость, когда речь заходила об истории востоковедения или о знакомых персонажах. От него я узнала и полную драматизма историю Алексея Аркадьевича Старикова, всю жизнь чувствовавшего себя, по его выражению, «как соловей, побывавший в когтях у кошки».

Он интересовался работами моих коллег, знал о трудах тогда ещё совсем молодого исследователя Н.Ю. Чалисовой[14], расспрашивал о новостях научной жизни, хотя, как мне казалось, разбирался в ситуации гораздо лучше, чем я.

По его рекомендации мне довелось попасть с докладами на одну конференцию в Иерусалиме, а также выступить перед университетскими коллегами. Не могу сказать, что эти рекомендации я оправдала полностью. На конференции меня включили в секцию современной политики, что оказалось тяжёлым испытанием. Заседание шло на иврите, и передо мной было несколько докладов, в которых единственно понятным для меня было постоянно повторявшееся слово «мильхама» (война). К своему докладу «Об отношении поэта Мухаммада Икбала[15] к евреям в Индии начала XX в.» я совершенно перегорела, еле-еле проговорила свой текст по-английски, не вызвав ни малейшего интереса у присутствовавших, и убежала в коридор. А в аудитории рядом звучал русский язык: там блистал Шимон Маркиш[16] с рассказом о евреях в русской литературе (Бабель и другие литераторы того же времени, что и мой Мухаммад Икбал с его евреями), и в заключение доклада загремели аплодисменты!

Другое моё выступление с подачи Миши произошло в МГУ. Его заинтересовали некоторые мои разыскания, и он пригласил меня поделиться ими с университетской публикой. Собралось несколько моих бывших коллег, знакомых по Москве, пришла также и одна иранка с кафедры по имени Сара. Когда моя вымученная английская речь закончилась, присутствовавший там А.Я. Сыркин[17] пробормотал себе под нос известную реплику Зиновьева на заседании Коминтерна: «Если бы не этот гой Бухарин, мы могли бы говорить на идиш» (оставалось заменить Бухарина Сарой, а идиш — русским). Но зато в мою честь был дан незабываемый обед в прохладе столовой университета, среди коллег-преподавателей.

Его помощь всегда была очень результативной. Его доброе отношение, помимо всего, много значило и для моих научных занятий: он деликатно указывал мне на нужные источники и словари, снабжал оттисками статей, а когда узнал, что я увлеклась Сармадом[18] и хочу написать о нём, отдал собранные им материалы и литературу.

Для меня общение с Михаилом Исааковичем Зандом было прекрасным подарком судьбы, будь то во время наших встреч в Израиле, в саду на фоне волшебной южной флоры, или в мягких креслах Университета, или в маленькой забегаловке, где он угощал меня чечевицей, будь то в Москве, когда приходили по почте его письма, напечатанные на старомодном принтере. Потом письма шли уже по имейлу, последние были в декабре 2017 г. Он находился тогда в пансионате, писал, что решил заняться переводом Хайяма на иврит и прислал мне одно, а потом ещё одно рубаи.

А потом его не стало.

Его нет больше, но он был. И я говорю это с великой благодарностью.

Примечание

[1] Наталья Ильинична Пригарина (род. 1934), российский востоковед-иранист, доктор филологических наук, профессор, главный научный сотрудник Института востоковедения РАН, автор исследований по истории литературы, поэтике, стилистике и теоретическим проблемам классической персидской литературы (Иран, Таджикистан, Афганистан), урду и персоязычной литератур (Индия, Пакистан); дочь журналиста и детского писателя И.Е. Гинзбурга-Рыжова (1908-1941) (здесь и далее примечания мои — И. Р.)

[2] Н. Пригарина, «Моя подруга Юля Винер» на сайте издательства «Достояние» kniga-book.com: https://clck.ru/3U28FP

[3] Михаил Занд (1927— 2018) российский, позднее израильский филолог-востоковед, выдающийся специалист по персидской и таджикской литературе и истории неашкеназских еврейских общин (бухарских, горских, грузинских); сын сотрудника Коминтерна, историка И. А. Занда, расстрелянного в 1937 г.

[4] «Русские воспоминания израильского учёного», издательство М. Гринберга/Студия «4+4», М., 2020, пер. с иврита С. Гойзмана (в оригинале זכרונות רוסיה / מיכאל זנד, Всемирный конгресс бухарских евреев, Иерусалим, 2016

[5] Из письма от 23.05.26

[6] עולם קטן (ивр., досл. мир мал)

[7] Бенцион Мейерович Гранде (1891–1974), востоковед и семитолог, автор около 50 работ по семитскому языкознанию. Занимался разработкой письменности малых народов СССР. В 1946–60 гг. профессор и заведующий кафедрой арабского языка МГУ. В последние годы жизни уделял много внимания исследованию истории иврита; редактор «Иврит-русского словаря» Ф. Шапиро (М., 1963) и автор заключающего словарь «Грамматического очерка языка иврит».

[8] Цецилия Бенциановна Бану (1911–1998), советский и таджикский литератор, переводчик с персидского языка, известный исследователь творчества поэтов Абулькасима Фирдоуси и Абулькасима Лахути, автор полного перевода «Шахнаме»

[9] Абулькасим Ахмедзаде Лахути (1887–1957), персидско-таджикский поэт, переводчик, политический деятель; переводил на таджикский язык произведения Пушкина, Грибоедова, Маяковского, Шекспира, Лопе де Вега и др.

[10] Алексей Аркадьевич Стариков (1892–1962), иранист, востоковед, сотрудник Института мировой литературы АН СССР, доцент филологического факультета МГУ. Как выходец из дворянского сословия был арестован по сфабрикованному делу «контрреволюционной группировки» и в 1926-1930 репрессирован; после отбывания срока смог вернуться в Москву только в конце 30-х гг. Его главный трудом была научная и текстологическая подготовка полного издания поэмы Фирдоуси «Шахнаме», переводы и исследования средневековой персидской поэзии являются классикой русской иранистики.

[11] Название журнала менялось ешё несколько раз, сейчас он называется «Ориенс».

[12] М.Занд был одним из ведущих активистов сионистского движения в Москве; изучив запрещённый в те годы в СССР иврит по дореволюционным учебникам, подпольно преподавал его и подвергался преследованиям со стороны КГБ; в 1971 году перед получением разрешение на выезд был арестован.

[13] Занд М. И. Шесть веков славы: очерки персидско-таджикской литературы. М., Наука, 1964.

[14] Наталья Юрьевна Чалисова (род. в 1954), иранист, к. ф. н., главный научный сотрудник ИКВИА, национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», Москва.

[15] Аллама Мухаммад Икбал (1877–1938), выдающийся философ, поэт, политик и общественный деятель Британской Индии, который официально признан «духовным отцом Пакистана». Выступал за «реконструкцию» мусульманской религиозной мысли и адаптацию исламских ценностей к требованиям современной эпохи и науки.

[16] Шимон Маркиш (1931 — 2003), филолог, переводчик, литературовед, сын поэта Переца Маркиша, расстрелянного по сфабрикованному делу Еврейского антифашистского комитета; автор переводов на русский язык произведений Л. Фейхтвангера, У. Фолкнера, Т. Манна, античных классиков (Плутарха, Лукиана, Платона) и др., литературоведческих работ по истории русско-еврейской литературы. В 1974-1996 читал лекции на кафедре славистики Женевского университета, вёл преподавательскую деятельность в США, исследовательскую работу в Венгрии и Израиле.

[17] Александр Яковлевич Сыркин (род. в 1930), востоковед, индолог, филолог и переводчик, автор работ по сравнительному литературоведению, семиотике, культуре древней Индии и Византии, а также трудов, связывающих русскую классику (Толстой, Достоевский) с восточной философией. До отъезда в Израиль в 1977 году работал научным сотрудником в Институте истории АН СССР и Институте востоковедения АН СССР. 1978-1998 гг. был профессором кафедры индологии, иранистики и арменистики в Еврейском университете в Иерусалиме.

[18] Сармад Кашани (1590-1661), персидский поэт, еврей, родившийся в Армении и принявший ислам; был также католическим священником, буддийским монахом, мистиком, чудотворцем и нудистом; был казнён в Дели. Лекция Н. И. Пригариной «Сармад: жизнь и смерть суфия»: https://eshkolot.ru/zapisi/ievrieiskii-sviatoi-indiiskogho-sufizma