ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Годы спустя, Галя и Ефим нe раз вспоминали тот день, когда они вместе пришли к Гале домой. Ефим, прежде чем начать говорить, достал из кармана гимнастёрки военное удостоверение, открыл его и протянул будущей тёще. На сей раз «еврейский писк» — Хаим Мордхович Горелик — разогнал все сомнения, которые не давали Галиной маме спать по ночам. Чтобы укрепить свою победу, лейтенант Горелик прибавил к печатному документу словечко: «Можете называть меня, как моя мама называла — Хаймеле».

Борис Сандлер

МИСТЕР ЧУТЬ-НЕ-ГЕНЕРАЛ

Из цикла «Лебединый парк и его обитатели»

Перевела с идиша Юлия Рец

«Бог не знает жалости. Но у него, как и у всех, бывают моменты рассеянности:
иногда он забывает про человека, и тогда наступает счастливая жизнь».
Ромен Гари «Пляска Чингиз-Хаима»

В селении Лебединый парк его больше знали по прозвищу «Чуть-не-генерал», чем по его настоящему имени — Ефим Маркович Горелик. В своей советской жизни он был кадровым офицером, дослужился до чина полковника, и ему оставалась, можно сказать, одна ступенька до генерала. Но чему не суждено быть, тому не суждено, хоть «хай вэ кайам»[1] кричи! Полковник Ефим Горелик в жизни слов таких не слыхал. С юности он был преданным патриотом своей страны, горячим атеистом, он шагал к её высотам, двигаясь по карьерной лестнице твёрдым строевым шагом, как на армейском плацу. Число звёздочек на его погонах увеличивалось, из маленьких они стали большими и, наконец, три большие звезды намертво закрепились своими пятью лучами на его эполетах, как после кровавой атаки на захваченной высоте.

Среди множества секретов, которые хранит Военный штаб, происхождение офицера Горелика как раз ни для кого не было тайной. Хотя его широкое лицо и, особенно, явный знак — нос, никакого отчетливого еврейского признака не имели. Более того, его светлые коротко-стриженные волосы, голубые глаза и нос картошкой делали его похожим на самородного казака. Правда, полные губы Ефима с немного выпяченной нижней губой могли бы расстроить образ идеального славянского типа, каким его описал, например, такой «большой эксперт» как Ганс Гюнтер[2], — да сотрется его имя!, — главный антрополог нацистской Германии.

Мама Ефима своего мальчика во времена его вольного белорусского детства ласково называла Хаймеле. Тихоней её Хаймеле не был и во время уличных боев не держался за мамину юбку. Горластые соседки приходили жаловаться на него и, не стесняясь в выражениях, кричали: «Твой шэйгец[3] свернул нос и порвал рубашку моему сынишке!». Позже, когда сына записывали в школу, он из Хаима стал Ефимом. Учительница, по всей видимости, еврейка, убеждала: «Вы хотите, чтобы ученики смеялись над ним?! Ваш сын должен носить нормальное советское имя — Ефим!».

И вот с этим советским именем Ефим шёл по жизни, как пионер, комсомолец и уже в армии, будучи лейтенантом, был принят в ряды коммунистической партии. Ефим, возможно, и забыл бы, что в детстве он был Хаимом, Хаймеле тем более, что и мама в дополнение к обычному советскому имени, называла его Фимчик, Фимеле. A когда пришло время получать паспорт, выяснилось, что в метрике он записан как Хаим Мордхович Горелик.

Тогда, всего три года спустя после войны, его мама с папой не отдавали себе отчёт, что имя Хаим, которое его дедушка, мир праху его, носил всю жизнь, пока немцы его не расстреляли, помешает их сыну стать равным среди равных граждан его любимой родины. Так он и остался на бумаге со своим именем, данным ему в честь маминого папы, но в повседневной жизни все его знали как Ефима, не иначе.

Очевидно, его эго было расщеплено уже на восьмой день после рождения. По своему усмотрению, не по воле, а по традиции отец малыша, фронтовик, прошедший бойню войны и встретивший победу в Праге, коммунист, вызвал моэля[4] аж из Минска, чтобы сделать брит-милу[5]. С тех пор в сердце Хаима-Ефима поселилось странное существо, которое в тех краях называлось «двойной стандарт».

Время от времени паспорт издавал упрямый «еврейский писк» — напоминание Фиме об очередной затруднительной ситуации. Например, после окончания средней школы Ефим подал документы в Минский Политехнический институт. Доброжелательные люди откровенно рекомендовали, сейчас же, пока не поздно, перенести документы в другой институт. Будет ещё лучше, — советовали они, — если Ефим это сделает как можно дальше от Белоруссии, где-нибудь в русской глубинке, потому что там таких, как он, ещё принимают.

Ефим все добрые советы выслушал, но проявил упрямство, унаследованное от своего деда Хаима. Не иначе, его убитый дедушка из своего чертога вечности заступился за Фиму, помог в почти безнадежном деле, и в списке поступивших Ефим нашел-таки своё имя…

С Ефимом и его женой Галей я познакомился уже здесь, в Лебедином парке. Это произошло на встрече так называемого «Русского клуба». Любопытно, откуда взялось это затейливое название, ведь среди десятка его членов евреи составляли явное большинство. Причина, конечно же, в языке. Эмигранты, прибывшие в начале 1990-х из потерпевшего крах Советского союза, привезли в Америку вместе с ничтожным материальным багажом свой огромный советский менталитет. Как скрепа, которая объединяла тамошние нации, включая евреев, таким посредником был русский язык или, как его определяли в «высоких окнах» власти, «язык национального общения».

И все же, советская вавилонская башня рухнула не из-за различия в языках народов, которые её строили. Оказалось, что под руинами погибли почти все духовные ценности, часть из которых строители ещё раньше успели растащить по своим национальным норам. Евреям досталась красная ткань с руководящим лозунгом про «национальное общение». Как знамя они принесли его с собой как в Израиль, так и в страны их нового рассеяния. Так собралось своего рода новое племя «русскоговорящиe евреи».

С особым натиском и потомственным энтузиазмом это новое племя бросилось осваивать пространство западной свободы. В их сердцах бился огонь, доставшийся им от тех старых еврейских революционеров-большевиков, которые зажгли факел новой эпохи в России, и сами были сожжены. Семена опыта, собранные «там», попали на плодородную почву здесь. Пресса на русском плодилась как жёлтые одуванчики на майской зеленой лужайке, радио и телевизионные передачи не уступали программам, вещавшим прямиком из России, медицинские центры и сотни ресторанов, бутики и клубы для больших и маленьких — всё это развивалось на принесённом с собой языке «национального общения». В конечном итоге из недр «племени» вышли собственные кандидаты в муниципальные и штатовские органы.

«Русский клуб» в Лебедином парке был скромным кружком, собравшим небольшое число русскоговорящих жителей на основе узко ностальгических интересов, в основном, традиционных кулинарных. Они собирались либо по поводу «красных дней календаря», прихваченных из старого дома, или по случаю приобретенных местных американских празднеств. Похоже, что имя клуба само по себе мало кого волновало. Никакой особенной идеологии в название не вкладывалось и не извлекалось. До тех пор, пока… пока Россия не совершила разбойное нападение на Украину.

Как водится в демократической организации, «Русский клуб» имел свой собственный комитет с президентом во главе. В тот день комитет собрался, чтобы обсудить, как отметить международный «женский день», важную дату из прежней жизни. Никаких неожиданностей члены комитета, в основном женщины, не ждали. После обсуждения программы — короткое поздравление президента клуба, затем концерт собственных талантов, и в конце чтение нового «букета» стихов от местной знаменитости Марины Липшиц-Красавиной. Других предложений со стороны членов комитета не было, если не считать того, что президент полушутя заметил, как пожелание, чтобы Маринин «букет» все же был в меру большой.

Именно после слов президента, которые можно было истолковать так, что собрание близится к концу, Ефим Горелик, почетный член комитета, поднял руку, как будто всё ещё жил в том, старом мире.

— Вам есть что предложить, уважаемый товарищ Горелик? — дружелюбно спросил президент.

— Да, у меня предложение, — в его голосе слышалась решимость военного человека, который задаёт конкретные хорошо обдуманные вопросы.

— Пожалуйста, мы вас слушаем…

— Предлагаю изменить название нашего клуба, — воспользовавшись моментом неожиданности, Ефим продолжал, — почему он должен называться именно «Русский клуб»? Я, например, еврей, родился и вырос в Белоруссии. Я знаю здесь других людей, тоже евреев, которые приехали из Украины, Молдавии, и даже из Ташкента и Баку, с чего вдруг «Русский клуб»?

— Мой дорогой друг Горелик, — умудренный опытом, бывалый президент, натянул на лицо неопределенно-вежливый «смайл», и сделал попытку отделаться нейтральным ответом: — дело не в месте рождения или в национальной принадлежности. Мы все, каждый из нас, наше поколение выросли в русской культуре и литературе. Русский язык остался языком нашего национального общения. Что же вы хотите, чтобы мы назвались «Еврейский клуб»?

Последние слова президента вызвали едкие смешки и вернули уже порядком измученным членам комитета настрой, приобретенный ещё «в старом доме» — поддакивать начальнику.

Горелик, очевидно, внимательно слушал слова президента, но продолжал гнуть свою линию:

— Да, я тоже вырос на русском языке, и любовь к Пушкину и Есенину до сих пор в моей в душе… К большому сожалению, мои знания родного языка родителей лишь «на кончике ножа», и не мне, и не здесь вам рассказывать, почему так случилось, — Ефим на мгновение замолчал, — возможно, чтобы дать время «комитету» осмыслить только что сказанное, после чего ясно и четко произнес: — Кровавая резня, которую русская армия ведет сейчас в Украине, во мне, бывшем советском офицере, убила уважение к той стране, языку и культуре! Спрашиваю я вас: неужели не стыдно называть место наших встреч, где мы так мирно и приятно проводим время, «Русский клуб»?!

Вопрос, который прозвучал как упрек, повис на мгновение в воздухе, и тут же был разорван выкриком местной поэтессы Липшиц-Красавиной. Старушка в кудрявом черном парике, надвинутом на морщинистый лоб, вцепилась скрюченными пальцами в потертые подлокотники своей инвалидной коляски и, казалось, была готова выпрыгнуть из нее:

— Не вам, товарищ бывший полковник… мистер «Чуть-не-генерал», говорить о нашем русском языке и литературе! — она тяжело набрала воздух и заговорила ещё более резко, рубленными фразами: — Да, я сама приехала в Америку из Украины. Я знаю и люблю украинский язык. Хочу, однако, Вам напомнить, что не случайно трагедия Бабьего Яра произошла именно в Украине, что ненависть украинцев к евреям идёт из глубокой старины!

— Я понимаю, о чем Вы, мадам Липшиц, — Ефим пытался отвечать больной женщине вежливо и спокойно, — в Белоруссии любовь к евреям была не меньшей, чем в Украине. Не случайно еврейским партизанам приходилось порой отбиваться именно от белорусских отрядов, чтобы те до них не добрались. Но сейчас идёт речь совсем о других вещах — о террористической агрессии соседней страны, которая хочет быть независимой от России.

— Вы говорите, как красный комиссар! — отрезала Липшиц-Красавина, — и резко вытянула руку, тыча кривым указательным пальцем в Горелика, как будто хотела направить на него револьвер своей подагрической кисти. — И где Вы были, мистер чуть-не-генерал, когда Ваша бравая советская армия подавляла восстание в Венгрии, а потом — в Чехословакии? И кто вас гнал в Афганистан?

На Ефима Горелика, беднягу, обрушили чуть ли не все былые грехи Советской власти разом, за все последние шестьдесят с лишним лет. Если бы не президент клуба, который не без труда остановил местную поэтическую знаменитость, её, упаси Боже, хватил бы удар, и «чуть-не-генерал» Ефим Горелик был бы в этом повинен.

8 марта, в советском календаре выделeнное красным цветом, широко отмечалось во всей многонациональной стране. С малолетства каждый человек мужского пола знал, что в этот весенний день надо принести домой хотя бы один цветочек в подарок женщине. Уже здесь, в Америке «зелёные эмигранты» узнали, что был, оказывается, другой день, когда воздавали честь не только женщине, но и любимым вообще. Этот день носил имя католического священника Валентина. Кто был этот Валентин, и какое отношение он имел к этому дню, новоиспеченных американцев мало волновало. У них хватало других важных забот.

Как бы то ни было, «Русский клуб» с самого начала своего существования праздновал, как это водится, и 14-е февраля «Сэйнт-Валентайнс-дэй» и 8 марта — «Женский день». Ещё один праздник не повредит. Это ещё больше сплотит коллектив. Но больше всех этому радовалась поэтесса Марина Липшиц-Красавина, которая получила дополнительную возможность выступить перед русскоговорящей публикой со своими лирическими стихами, посвященными обоим праздникам.

Ефим Горелик, который из-за камней в желчном пузыре воздерживался от лишнего стаканчика водки, на обеих вечеринках не мог отказаться выпить «лехаим» и за свою Галю, и за свою большую любовь, которой было уже более 50 лет.

Впервые они встретились в Доме офицеров, где лейтенант Горелик был частым гостем из-за своей любви к бильярду. Куда реже ему случалось сюда заглядывать в воскресенье вечером, чтобы потанцевать с какой-нибудь барышней. Галя, в свою очередь, придерживалась правила своей мамы, что не подобает еврейской девушке проводить время на «танцульках», особенно в Доме офицеров. Галина подружка, тоже еврейская девушка, ей сказала: «Мы же будем держаться вместе», — и добавила: — «поверь, никто нас не украдет!».

В тёплое весеннее воскресенье подруги решились переступить порог Дома офицеров. Военный духовой оркестр славился своими вальсами и популярными танцевальными мелодиями, пары кружились в пространстве зала, и только две стыдливые еврейские девушки топтались у стены, недалеко от двери. Мало ли что.

Стройный блондин-лейтенант подошёл к ним, будто был готов пригласить на вальс сразу обеих. «Вы не против?» — спросил он, глядя между ними, и протянул руку Гале.

Они начали встречаться потихоньку, чтобы их меньше видели на улице. В той части Барановичей, где жили Галины родители, большинство жителей были евреями. Как и Галина мама, они мало разбирались в армейских рангах, но, как и она, придерживались мнения, что еврейской девушке встречаться с солдатом не подобает. К тому же Ефим в его военном мундире был больше похож на простого местного парня, чем на еврейского юношу. Они украдкой пробирались в кино, выбирали в парке укромную скамейку, нередко удостаивали вниманием замечательный местный передвижной планетарий. Он почти всегда пустовал. Пожилая женщина, стоявшая у входа, уже узнавала эту парочку, была рада видеть Галю и Ефима снова и однажды тихонько сказала: «Заходите, дорогие, я вас пропущу без билетoв».

Ефим и Галя ждали, пока медленно погаснет свет, под куполом зажгутся миллионы звёздочек, чтобы в темноте, в пустом зале, как посреди вселенной, обниматься и целоваться.

Сколько могла продолжаться такая конспирация? Галя дождалась окончания городского педагогического института учительницей русского языка и литературы. Срок службы Ефима, который должен был отслужить два года после института в качестве армейского офицера, тоже подошёл к концу. Для парочки настал судьбоносный момент. Галя и Ефим не сомневались, что дальше по жизненному пути им надо идти вместе. Другое дело — Галины родители. Мама Гали, голос, голос которoй был в семье первым и последним, настаивала, что «за солдата, будь он хоть тысячу раз офицер, она свою единственную дочь не отдаст!». Почему так? Жизнь «офицерши», упорствовала она, в дороге, как у цыган — «где днюют, там не ночуют, и где ночуют, там не днюют!». Галя не сдавалась:

— Ещё не факт, что Фима останется в армии. У него же есть гражданская профессия, он инженер.

Всё же мамины возражения были больше отговоркой, чем причиной. Галина мама видела Ефима всего один раз, как говорится, одним глазком. Однако, этого было достаточно, чтобы её сердце дрогнуло: «Нееврейская физиономия!» Материнское сердце не лжёт! К тому же в лавке, когда она стояла в очереди, она услышала, как две женщины как бы между собой громко шушукались, что её Галя «крутит любовь с шэйгецем». После этого она себе сказала: пусть он хоть десять раз инженер, она поперёк ляжет, но шидуха[6] не будет!

Годы спустя, Галя и Ефим нe раз вспоминали тот день, когда они вместе пришли к Гале домой. Ефим, прежде чем начать говорить, достал из кармана гимнастёрки военное удостоверение, открыл его и протянул будущей тёще. На сей раз «еврейский писк» — Хаим Мордхович Горелик — разогнал все сомнения, которые не давали Галиной маме спать по ночам. Чтобы укрепить свою победу, лейтенант Горелик прибавил к печатному документу словечко: «Можете называть меня, как моя мама, называла — Хаймеле».

В известном смысле Галина мама оказалась права: Ефим в конце концов связал свою жизнь с армией, а Галя стала «офицершей». Почему так? Оглядевшись, молодая парочка поняла, что, если Ефим сейчас демобилизуется, они останутся брошенными на произвол судьбы. Крыши над головой у них не было, работы — тоже. Единственный вариант — продолжить службу в армии. К тому же командир предложил Ефиму квартиру в новом доме, который был построен в военном городке. Они таки получили жилье, но совсем в другом месте, далеко от Барановичей. Так начались годы их странствий по обширной советской стране, из одного гарнизона в другой. Иначе говоря: «где днюют, там не ночуют, и где ночуют, там не днюют»!

«Русский клуб» в Лебедином парке всё же сохранился под старым названием, хотя число участников встреч раз от разa редело. Спор между русской поэтессой и бывшим полковником вышел за пределы клуба и стал общей темой для споров в местечке — об этом говорили в бассейне и в «клабе», за игрой в бильярд, в фойе перед началом концерта, в так называемых «газибах» — садовых беседках, покрытых сухими пальмовыми ветвями, на скамейках вдоль асфальтированных дорожек, словом, русскоговорящие жители разделились на «украинистов» и «путинистов». Справедливости ради, стоит заметить, сторона «украинистов» была существенно больше.

В Америку Ефим и Галя приехали уже после всех эмигрантских волн. Его военная карьера имела «длинный хвост» секретности, который тянулся ещё с разрушенного Советского Cоюза. Страна пала, но военные тайны вместе с армией перешли во владение вновь созданной Российской федерации. Во времена его службы Советской власти командование рекомендовало послать полковника Горелика, командира гвардейского полка, в Москву — учиться в Военной академии при Генеральном штабе. После прохождения Академии он бы получил генеральский чин и поднялся бы дальше по лестнице своей военной карьеры. Гарнизонное начальство, очевидно, имело высокое мнение об этом бравом еврейском командире. Однажды на вечеринке по случаю очередного государственного праздника начальник гарнизона, генерал-майор Попов дружески положил руку ему на плечо и сказал:

— Если бы я не знал, что ты еврей, Ефим, я бы никогда и не подумал! — Он склонился к нему и выдохнул в ухо вместе с водочным перегаром: — видно, твоя дальняя прaбабка согрешила с красивым казаком!

Генерал Попов засмеялся, хлопнув полковника по плечу, и громко, так чтобы все за столом слышали, изрёк:

— Ефим Маркович, поверь мне. Мы ещё выпьем за твои генеральские погоны!

В Москве в Генеральном штабе документы Горелика не приняли и вернули обратно в гарнизон. Тот же генерал-майор Попов ему сочувствовал:

— Не принимай близко к сердцу. Видно, твоё время ещё не пришло. Через годик ещё раз предложим твою кандидатуру… — и оба они хорошо знали, в чем истинная причина отказа Москвы.

Спустя полтора года могучий Советский колосс на глиняных ногах пал, развалившись на отдельные независимые национальные республики. Гарнизон, где служил тогда Горелик, располагался в столице Армении Ереване. Именно в это время в результате раскола вспыхнула война в Карабахе. Ефим хорошо запомнил те дни и ночи. Новая московская власть неуклюже балансировала между Арменией и Азербайджаном. Горелик знал, что отдельные части гарнизона тайно помогают и армянам, и азербайджанцам. Эти танцы на двух свадьбах приносили немало бессмысленных жертв среди военнослужащих и обещали кровавую резню со стороны армянских националистов, которые ещё с дней жестоких погромов армянских жителей в Баку только искали возможности излить свой гнев на «каждого чужака»…

Каждое утро в 6.15 Ефим уже был на прогулке. По своему обыкновению, он совершал быструю прогулку вокруг селения, которая занимала у него около 45 минут. До последнего времени он проходил этот же маршрут за тридцать минут с небольшим. Казалось бы, мелочь, но все же эти десять минут — результат целого тяжелейшего года жизни и операции на сердце.

Во время ходьбы, говорят, голова лучше работает. В часы утренних прогулок сами собой складывались строфы его любимых поэтов, особенно есенинские строки: «Не жалею, не зову, не плачу, все пройдет как с белых яблонь дым…». Неужели вся его жизнь прошла как дым?! Он ведь искренне верил и преданно служил, как того требовал устав. Он не допускал, чтобы в нём поднимались малейшие сомнения. А сомнения возникали нередко. Он, однако, знал, что достаточно один раз позволить себе им поддаться, как они бросят его в тёмную бездну. И не его одного — его жена и его дочь, — он их всех затащит. Нет, он верил не партийным руководителям, хотя сам был членом той же партии. Он верил в свою профессию — быть офицером, означает, по сути, защищать свой народ, свою страну.

Русская поэтесса Липшиц-Красавина почти угадала: его полк уже был на волосок от того, чтобы их отправили в Афганистан, но, к счастью, в дело вмешалась извечная русская бюрократия: от приказа, отданного в Москве до его исполнения в Ереване прошло несколько недель. Срок достаточный, чтобы приказ был отменен. Вскоре стало известно, что в Женеве подписано соглашение, согласно которому, девятилетний конфликт, унесший десятки тысяч молодых жизней и ещё больше жизней покалечивший, был исчерпан.

Он старался во время ходьбы дышать ровно и глубоко. Мимо него в этот ранний час проходили немногочисленные мужчины и женщины, почти одного с Ефимом возраста. Они уже узнавали друг друга и приветствовали, кто «с добрым утром», кто просто кивком головы. Встречались, однако, и евреи, нарядно одетые уже с раннего утра, в черной ермолке или вязанной кипе на макушке. Они торопились к первой молитве в синагогу. Он смотрел на них издалека, и в горле у него застревал ком. С чего вдруг? В такие моменты в глазах вставала картина из его далёкого детства: отец, накрытый чем-то белым, раскачивается, и из-под покрывала слышится приглушенное бормотание. В какой-то момент, остановив покачивание, но не переставая бормотать, отец повернулся к сыну всем телом, как будто повернулась статуя. Он не узнал отца: бледное состарившееся лицо, с глубокими морщинами, которые прорезали впалые щеки и тянулись вниз вдоль обеих сторон рта, как шрамы. Только глаза таили в себе тлеющий жар и если его сразу не раздуть, он погаснет навсегда…

Всё это происходило в каморке без окон, едва освещённой слабой электрической лампочкой. Его мама пользовалась этой каморкой раз в неделю, в четверг вечером, когда замешивала в деревянном корыте тесто, чтобы на другой день испечь хлеб. И ещё: эта каморка была хорошим местечком для игры в прятки с сестренкой. Но отец? Видимо, и он играл с кем-то в прятки. Но с кем? Фима почувствовал, как мама берёт его за руку и выводит за собой.

Позже к Фиме подошёл отец. Фима сидел за столом, делал домашнюю работу на завтра.

— Ты, конечно, хочешь знать, что я делал в каморке? Молился. Сегодня Йом-кипур. Самый святой день для евреев. День искупления грехов — отец говорил быстро и тихо, уже собираясь закончить, как будто тот, от кого он прятался, мог его поймать. Возможно, отец не делал пауз между словами, чтобы сын по своему обыкновению не начал задавать вопросы. — В этот день, — продолжал отец, — на небесах решается судьба каждого человека, что с ним случится в течении следующего года.

— И моя судьба тоже? — Фима всё же сумел вставить словечко.

— Естественно, если ты человек, — и он усмехнулся.

Множество вопросов тут же хлынули Фиме в голову, как струи воды в городском фонтане, они рвались из него, но отец уже закончил разговор: «Ты ведь умный мальчик, и понимаешь, что не всё, что ты видишь и слышишь в доме, можно выносить на улицу»…

По субботам в синагогу ходили семьями. Ефим же по утрам был одет в свои короткие спортивные брюки и рубашку, и, вспотевший, чувствовал себя среди празднично одетых людей как последний бродяга. Однажды в субботу, после завтрака он надел свой темно-синий костюм с белой рубашкой и попросил Галю, чтобы она завязала ему галстук. Вообще, у Ефима было два костюма: первый костюм — «черная тройка», как он его называл, Галя ему купила на свадьбу их дочери, ещё тогда, в Белоруссии. Второй она купила уже здесь, в Нью-Йорке, на бар-мицву их старшего внука. «Тройку» он больше ни разу не надевал, но костюм всё-таки привезли в Америку вместе с его армейским полковничьим мундиром. Теперь обе вещи были нужны, как седло для осла.

— Куда это кавалер наряжается с самого утра? — спросила Галя, вставив в свои слова пригоршню шпилек.

— На свидание! — оттянулся Ефим в ответ.

— Ладно, — обернула она галстуком шею мужа — что нужно, ты мне сам скажешь.

Муж усмехнулся и пробормотал себе под нос:

— Да уж, тайны ты умеешь вытаскивать, — подыграл ей Ефим, — особенно когда завязываешь мне галстук.

— Не воображай себе жаренных голубей, я с тобой, милый, ещё не все дела закончила!

— Я смотрю, ты с годами стала бизнесвумeн, — и, сделав более серьезное лицо, Ефим медленно, как будто протаптывая дорожку к своему ответу, проговорил: — Леонард, мой партнер по пиклболу, собирает нас в пабе, чтобы сделать лехаим по случаю его дня рождения.

— Вы ещё в том месяцe отмечали его 80-летие.

Муж прервал её, как человека, который вносит путаницу:

— Тогда былa не Леонардова дата, а Сэма. Ты мне не веришь?

— Глупости. Меня больше беспокоит, чтобы ты лишнего стаканчика виски не выпил, — она поправила воротничок на его рубашке, легко проведя ладонью по шёлковому галстуку и тихо добавила: — Тебе надо поберечься после операции.

Все три синагоги располагались в одном месте — за забором из сетчатой проволоки. Самая большая синагога, представлявшая собой настоящее архитектурное сооружение, принадлежала общине «Молодой Израиль». Две другие занимали помещения в обычном одноэтажном здании, где помимо них находилось несколько медицинских офисов, отделение банка, библиотека с читальным залом, парикмахерская и даже баптистский центр «Светлые сердца». Оно напоминало огромный аквариум с высокими стеклянными стенками.

Выглядело странно, но молящиеся всех трех синагог, жившие в Лебедином парке, чтобы попасть в свою синагогу, должны были пройти через ворота с охранником в будке, и показать удостоверение с фотографией. Это напоминало огороженное пространство гетто, не здесь будь помянуто! — из которого евреев выпускали по пропускам. Уже преодолев контроль, каждый шёл в свою синагогу.

Одна синагога, — та, что побольше, находившаяся в одноэтажном здании, носила название «Кнессет Элиэзер»[7] и занимала большое пространство, состоявшее из двух помещений, одно — для мужчин, и отдельное помещение для женщин. Вывеска второй синагоги давала понять, что здесь находится община Хабада. Ефиму нe раз по разным причинам приходилась проходить мимо всех трёх синагог, и каждый раз он удивлялся: молящиеся устремляют свои молитвы к одному Богу, что же такое их разделяет и отчуждает, что они не могут делать это в одном месте все вместе?!

В связи с этим ему вспомнился старый анекдот: одному еврею повезло выжить после кораблекрушения. Едва живого, волны выбросили его на берег необитаемoгo островa. Через некоторое время к острову пристал корабль, и хозяин острова — тот самый спасшийся еврей — повёл капитана показать два своих прекрасных дома, которые он построил. «Вот этот дом, — пояснил еврей важно, — одна синагога, а по соседству — ещё одна синагога». Капитан спрашивает: Сэр, вы ведь единственный житель острова, зачем вам две синагоги?». Еврей серьезно ему отвечает: «В эту синагогу я хожу молиться, а порог второй синагоги нога моя не переступит!»

Молящиеся синагоги «Кнессет Элиэзер», причем, среди них было немало молодых людей, напоминали ему то ультраортодоксальное общество, которое он видит в последнее время по телевизору в репортажах из Израиля. Как человек, который почти всю жизнь отдал военной службе, он не мог взять в толк, как может государство позволить, чтобы большая часть его здорового населения имела такую ненависть к армии? К армии, которая защищает их жизнь и веру?! Возможно, тот спасшийся еврей с острова имел в виду именно синагогу таких диких фанатиков. Сам Ефим, даже если бы ему дали миллион, ногой бы не ступил в «Кнессет Элиэзер».

Про «Хабад» он слышал еще задолго до своего отъезда в Америку. Сразу после его отставки из армии, он вернулся в Белоруссию, в уже независимое государство Беларусь и осел в Барановичах. К тому времени их единственная дочь уже вышла замуж и вместе с мужем и его семьей уехала в Америку. Горелик же дожидался прежде всего, пока закончится его «военный хвост». Это означало, что у военных есть множество тайн, а за 25 лет его преданной службы таких тайн набралось достаточно. Иди знай, что может прийти им в голову, новой старой власти. Они должны были забыть о полковнике Горелике, а Горелик о них — о государстве, о системе, о запахе казарм.

У него и у Гали начался новый период жизни. Они по-новому глядели на всё: на обычную гражданскую жизнь, на работу, на людей вокруг них. В то же время неуклюжая новая власть и порядок пользы народу не приносили. Военная пенсия, заработанная в государстве, которого уже не было, в новой стране обернулась очень стесненными жизненными условиями. В народе эти деньги называли «зайчики», потому что на белорусском рубле был нарисован заяц. Галя горько вздыхала: «Сэкономленные денежки разбегаются как «зайчики».

Однажды Горелика вызвали в Минск в Генеральный штаб республиканских вооруженных сил. Начальник штаба сам его принял и предложил восстановиться в армии. Ему дали понять, что многолетний опыт Горелика трудно переоценить. Он определенно будет полезен молодой белорусской армии. Начальник даже предложил ему чин генерал-майора. Полковник Горелик поблагодарил седого генерал-полковника за такую высокую оценку, но вынужден был отказаться, из-за состояния здоровья, что, по правде говоря, было не только отговоркой. Этот опыт, о котором говорил генерал, стоил ему много здоровья. Горелик также не сомневался, что генерал-полковник хорошо осведомлен, где сейчас живёт дочь Горелика, хоть она и взяла фамилию своего мужа.

Именно в это шаткое время нестабильности в городе, с его небольшим, в несколько сотен душ, числом евреев, начала теплиться еврейская жизнь. Ефим, будучи поглощён созданием кооперативного предприятия, которое занималось обработкой и сбытом деревянных изделий, на «еврейскую жизнь» времени не имел. Он беспокоился, как устроить жизнь в принципе, когда вокруг произвол и коррупция на каждом шагу. «Еврейской жизнью», тем не менее, очень заинтересовалась Галя. Всю свою жизнь «офицерши» она провела в переездах за мужем — с юга на север, с Дальнего Bостока к западным границам. Но во всех местах их временного жительства она оставалась при своей профессии — была учительницей русского языка и литературы.

Теперь, едва освоив еврейский алфавит и азы иврита, она стала учительницей для людей, которые собрались уезжать в Израиль. Посланники Сохнута приезжали не c пустыми руками: кроме учебников, они привозили множество брошюр и даже книг на русском по истории еврейского народа, про страну Израиль, религию и тому подобное. Галя приносила их домой, чтобы и муж в них заглянул. Так однажды и вышло. Ефиму в руки попала книжица, в которой шла речь о движении Хабад. Ефим всегда считал, что, всё, что связано с еврейской религией, пошло с Ближнего Востока. Внезапно для себя он открыл, что эти самые хасиды, про которых шла речь в брошюре, происходили из местечка Любавичи, буквально на границе с Белоруссией.

Много лет спустя, уже после того, как они обосновались в Лебедином парке, Ефим, проходя мимо стеклянных стен хабадской синагоги, которые отделяли его от бородатых евреев по ту сторону стены — они стояли или сидели один возле другого, завернутые в талиты, вглядываясь в открытые святые книги, лежавшие перед ними на длинном столе, и тихонько раскачивались, — он увидел среди них сгорбленные плечи своего отца. Видение длилось мгновение, прежде чем растаять в воздухе, и в ушах раздался папин резковатый голос: «Не все, что ты слышишь и видишь дома, нужно выносить на улицу». В течение своей долгой жизни Ефим хорошо усвоил законы хранения тайн.

Название большой синагоги «Молодой Израиль» у него как у профессионального военного вызвало высеченное в памяти понятие «Курс молодого бойца». Этот курс основ военной службы, должен был пройти каждый призывник. Организация «Молодой Израиль» изначально была основана в Америке группой молодых еврейских ортодоксов. Во всяком случае, так объяснил ему Леонард, компаньон по пиклболу. Леонард сам не был религиозным, но с тех пор, как стал вдовцом, каждую субботу надевал черную ермолку и шёл в синагогу. Ефим никогда его об этом не расспрашивал, Леонард сам ему коротко пояснил: «Что ещё я могу сделать для моей Адины? Хоть такую малость…»

В ту субботу Ефим прогуливался по «еврейскому треугольнику» — который одновременно подтверждал разнообразиe еврейскoй веры и являл собой пример разобщённости. Но войти ни в одну из них не посмел. Прожил всю жизнь, можно сказать, и так и не переступил порога синагоги.

Галя, его верная «офицерша», вдохновившаяся едва трепетавшей «еврейской жизнью» в родном городе Барановичи, начала каждую пятницу вечером зажигать две свечи. Нет, свечи Галя не благословляла — так далеко она ещё не заходила. Более того, она в этом видела не больше и не меньше, чем еврейский народный обычай, и поступала так, как еврейские женщины делали, внося в дом свет и уют. Во всяком случае, так она это объясняла мужу, хотя он её и не спрашивал. Приехав в Америку, на какое-то время Галя как будто забыла о субботних свечах, возможно, из-за растерянности, в которую она впала. Это выглядело странно: долгие годы после свадьбы её как заклятие преследовала мамина горькая поговорка: «где днюют, там не ночуют, где ночуют, там не днюют», — однако она не поддавалась, не позволяла себе пасть духом, вела хозяйство, работала в школе, растила дочь. С приездом в Америку, в ней как будто лопнула струна, которую она много лет назад настроила на правильный тон жизни. Целые дни она просиживала в арендованной квартире в Бруклине, заперев дверь, перепуганная, уставив потухший взгляд в телевизор. Опытные люди ей сказали, что, глядя в телевизор, она улучшит свой английский и скорее адаптируется к американской жизни. Почти ночью, когда Ефим возвращался с работы, её первыми словами были: «Куда мы приехали? Здесь опасно выходить на улицу!».

Муж дочери помог Ефиму устроиться в охранное предприятие, где несколькими годами позже Ефим стал работать — таки инженером — до выхода уже на американскую пенсию. В Лебедином парке они осели акурат перед пандемией.

От Леонарда Ефим узнал, что через три дня будет Йом-Kипур. «Я надеюсь, ты придешь на изкор[8]?» — вопрос Леонарда прозвучал неожиданно. Слово «изкор» ужалило Ефима воспоминанием — это слово он слышал от своего отца.

То, что большинство жителей селения были евреями, для Ефима новостью не было. Иначе не понадобилось бы аж три синагоги. Теперь, празднично одетые, в этот главный день года они стекались из всех уголков и двигались по асфальтированной дорожке к воротам. С той стороны находились все три синагоги.

Недаром Леонард предупреждал Ефима, чтобы он вышел из дома пораньше, потому что синагога будет переполнена. Леонард не сомневался, что Ефим с женой пойдут в «Молодой Израиль», не к хасидам. Ефим и Галя шли рука об руку, прижавшись один к другому, как когда-то, в другой жизни, они ходили на парад по случаю государственного праздника. Ефим нащупал в правом кармане своего американского костюма ермолку, которая осталась там лежать со времен бар-мицвы его внука. Он решил закрепить её на голове при помощи заколки уже ближе к синагоге.

Ефим подумал: и все-таки так суждено… Что было бы, например, если бы его «чуть» реализовалось? Если бы тогда в Московской военной академии при Генеральном штабе сидели не антисемиты, а честные генералы?! Он бы тоже стал советским генералом, и куда бы привела его судьба? Был ли бы он жив вообще? Он хорошо знал, до него доходили верные слухи, что многих из его былых друзей одного с ним возраста, с которыми он служил не один год, уже давно нет на свете. A ведь именно Соединенные Штаты Америки, оплот мирового империализма, были главным врагом его родины, главной целью его военной карьеры — от лейтенанта до полковника. Да, он был коммунистом и преданно служил той большой идее, той стране… Где они, та идея и та страна?!..

Ворота были широко распахнуты, а охранник, афроамериканец средних лет, сидел рядом со своей будкой и одаривал всех широкой жемчужно-белой улыбкой. Здесь людской поток разделялся и растекался в три стороны. Уже на ступенях синагоги «Молодой Израиль» Ефим почувствовал легкий толчок под локоть и услышал Галину команду: «Надень ермолку!», и уже мягко, с особым чувством она добавила: «Будь евреем».

28 апреля, 2026
Дирфилд-бич, Флорида

Примечания

[1] хай вэ кайам — Живой и Сущий — атрибуты Всевышнего, упоминаемые в благословениях и молитвах. Выражение «Хоть хай вэ кайам кричи» — означает бесполезную просьбу, кричи — не кричи, ничего не поделаешь!

[2] Ганс Гюнтер — основоположник псевдонаучной расовой теории о превосходстве «нордической расы».

[3] шэйгец, не еврейский мальчик — паршивец.

[4] моэль — человек, который в соответствии с еврейским законом проводит церемонию обрезания мальчику на восьмой день после рождения.

[5] брит-мила — обряд обрезания.

[6] шидух — зд. свадьба.

[7] «Кнессет Элиэзер» — собрание Элиэзера

[8] изкор — поминальная молитва за умерших родственников.