Всю жизнь преследовали Галину Арсентьевну воспоминания о прежних лишениях, не покидало чувство отверженности, обделенности в жизни и безотчетного страха. Часто по ночам снились Темниковские лагеря под Москвой и лесоповал, на котором она работала вместе с артистами из Большого театра. Оттуда она вышла сломленной, всего боялась.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Глава из новой книги «Беларусь 1937 год: правдивая история»
(предыдущие главы и начало этой главы см. в № 4/2026 и сл.)
В те годы постановления ЦК за подписью Сталина означали прямую команду, приказ, за неисполнение которого вовремя виновных подвергали шельмованию. НИИ коммунистического воспитания НКП БССР, где директорствовал П.Я. Панкевич, являлся одним из структурных подразделений Системы, который должен был живо «взять под козырек» и «в кратчайшие сроки» выполнить и доложить результаты. В 1932 г. институт планировал разработать около 40 научных тем, среди них: «Методология педагогики», «Политехнизация школы периода социалистической реконструкции», «Принципы организации мастерских в политехнической школе». Особое значение придавалось исследованиям в области политехнизма в школе, вопросам марксистско-ленинского воспитания, улучшению качества общеобразовательной подготовки молодежи. В институте действовали секторы методологии педагогики и истории культурного строительства, политехнизации школ, программно-методический, детского движения, политического просвещения. В них работали 38 научных сотрудников, в том числе П.Я. Панкевич, Ю.С. Дардак[1], П.А. Коледа, Д.Б. Борщевская, Д.М. Лотвин, М.Ф. Лозбень и др.
Институт активно популяризировал педагогические идеи классиков марксизма-ленинизма, к которым уже был причислен и И.В. Сталин. В 1932 г. вышла в свет книга «Основы марксистско-ленинской педагогики», составителями которой выступили Ю.С. Дардак и П.Я. Панкевич. Вводную статью «Педагогика как социальная и историческая наука» написал Павел Яковлевич.
Несколько позже были опубликованы работы по вопросам теории и практики обучения и воспитания детей, политехнического образования. Известный интерес представляла статья профессора Юделя Самуиловича Дардака «Ленин о вопросах народного образования», его публикации о политехнизации школы.
Проблемами дидактики занимались Л.В. Шашков, М.Ф. Лозбень, В.Н. Зайцев, Ф.Я. Митлина, М.Б. Левицкий, А.В. Текучев, Г.П. Сегалович, С.Я. Раскин, А.И. Кравцов, М.А. Шаткин, А.Н. Яворский ― главным образом, единомышленники Павла Яковлевича Панкевича, которых он собрал в единый дружный коллектив. Для своих коллег он был не только директором, но и старшим товарищем, бескорыстно делившимся с ними своими знаниями и богатым педагогическим опытом.
Определенных успехов добился Институт в разработке методики преподавания учебных дисциплин с опорой на «Белорусскую грамматику для школ» (1918 г.) Б.А. Тарашкевича, «Методику родного языка» (1926 г.) Я. Коласа, методику преподавания белорусской литературы ― «Художественная литература в школьном преподавании» (вып. I и II, 1927‒1928 гг.) академика И.И. Замотина[2].
П.Я. Панкевич к началу 1930-х гг. считался признанным авторитетом. К нему прислушивались и спрашивали его совета, безоговорочно публиковали, приглашали на научные симпозиумы и конференции, просили рецензий, но и доверяли ответственную советскую работу. В 1931‒1935 гг. Павла Яковлевича избрали членом ЦИК БССР Х созыва, а в 1931 г., когда отмечалось первое 10-летие работы БГУ им. В.И. Ленина, в числе других видных ученых и педагогов наградили орденом Трудового Красного Знамени, которым он очень гордился. Тогда же, в 1931 г., он стал действительным членом Академии наук БССР. При этом Павел Яковлевич начисто был лишен тщеславия, отличался преданностью делу, доброжелательностью к окружающим, отсутствием амбициозности.
К середине 1930-х гг. после известных постановлений партии и правительства, регламентировавших дело народного образования и просвещения, все типы школ и учебных заведений подогнали под общий стандарт. Одинаковые планы, единые программы, типовые учебники, единая школьная система. Многообразие стало ненужным и даже опасным. Вместо этого в педагогической мысли стало востребованным монолитное единство.
От политехнизации школы фактически отказались, она осталась только на бумаге. Однако открыто выражать несогласие с решениями партии и правительства было опасно, на это отваживались только единицы. Известно, например, письмо Н.К. Крупской на имя А.А. Жданова, в котором говорилось, что отказываться от идеи политехнизации советской школы преступно. Надежда Константиновна доказывала, что это основная идея Карла Маркса в педагогике, где он отстаивал мысль о необходимости обязательного соединения обучения с производственным трудом, что об этом не уставал повторять В.И. Ленин. Но призыв Крупской, конечно, не услышали ― Системе это было не нужно. Именем Ленина и основоположников научного коммунизма уже только прикрывались. Власти требовались послушные исполнители, а не люди, которые могли усомниться в догмах сталинизма. Крупская до конца своих дней (1939 г.) оставалась на посту заместителя наркома просвещения, однако ее фактически давно отстранили от дел, поручив заниматься лишь библиотечным строительством и работать во внешкольном отделе Наркомпроса СССР.
П.Я. Панкевич, с его идеей политехнизации школы, оказался не у дел. Его критиковали так, что пришлось выступать с покаянными речами, публиковавшимися затем в журнале «Камуністычнае выхаванне». Но ведь Павел Яковлевич был не из тех, кто быстро меняет убеждения: свою точку зрения он всегда аргументировал и отстаивал, мыслил независимо и самостоятельно, оставался личностью. Почему тогда каялся? Казалось бы, это непонятно и вызывает недоумение, но в то время публичное раскаяние имело целью сохранить себя для дальнейшей работы, и окружающие относились к подобному поведению с пониманием ― неизвестно, чья очередь «признавать ошибки» наступит завтра. Правда, случалось, вызывали в инстанцию и говорили, что это нужно партии… делу единства партии, чтобы «не мельчить» и скорее справиться с врагами пролетарской диктатуры. Что тут можно было возразить? Партии верили.
Тогда, в начале 1930-х гг., Панкевич отбился. Педагогическое поприще не оставил, продолжал много писать, читал лекции в Минском пединституте им. А.М. Горького, в БГУ. В 1932 г. организовал Всебелорусское совещание по проблемам политехнического образования, где выступил с блестящим докладом, но директорское кресло в НИИ коммунистического воспитания НПК БССР в 1934 г. пришлось оставить. В те годы, когда сохранялся неутолимый голод на кадры, вынужденно совмещали не один, не два, а гораздо больше ответственных постов и должностей. Уйдя из института, Павел Яковлевич сосредоточился на работе в Академии наук республики, организовал там педагогический кабинет. НИИ педагогики он не дублировал. Кабинет консультировал наркоматы, в ведении которых теперь были учебные заведения, готовившие профессиональные кадры для каждой из отраслей промышленности в отдельности, решал вопросы о выпуске учебной литературы и пособий, рецензировал педагогические издания, методические разработки ― работать приходилось много.
Во второй половине 1930-х гг. советская педагогика переживала состояние, близкое к кризису: крупные фундаментальные и философские проблемы уже не разрабатывались ― идеология тоталитаризма сказывалась на мышлении ученых. То, что называли социалистической законностью, на самом деле попирало права человека, а видные деятели педагогики, честно служившие советской власти и Коммунистической партии, стали жертвами гонений и репрессий. Конъюнктурные влияния вели к тому, что в педагогике научные исследования подменялись комментированием текстов, творчество ― сплошным восхвалением, а анализ нерешенных наукой проблем ― шельмованием оппонентов.
В жизни Павла Яковлевича Панкевича была еще одна очень важная роль. Когда он стал академиком в апреле 1931 г., ему доверили пост непременного (ученого) секретаря Белорусской академии наук. Предполагалось, что преобразованная из Института белорусской культуры (Инбелкульта) академия должна быстро превратиться во внушительный научный центр, который взял бы на себя координацию всей научной жизни республики. Дело было новое и очень ответственное и находилось на постоянном контроле в СНК БССР, ЦИК республики и бюро ЦК КП(б)Б. Вместо должности непременного секретаря в 1940 г. была учреждена новая ― ученый секретарь Президиума академии. Его уже не выбирали, а назначали, но суть осталась прежней. Ученый секретарь, по существу, отвечал за всю научную тематику Академии, самостоятельно и оперативно решал многие неотложные проблемы. К его слову прислушивались президент и вице-президенты БАНа.
БАН располагался в Минске на ул. Ленина рядом с Академией наук, а на другой, с Университетской улицы, ― биржа труда. Институтов было немного, и все знали друг друга в лицо. В 1931 г. из 302 сотрудников АН БССР академиков было 27, ученых специалистов ― 68, научных работников ― 69, аспирантов ― 59 и 61 человек научно-технического вспомогательного персонала. Аппарат академии был небольшим. Судите сами, в одной комнате сидел чуть ли не весь секретариат БАНа: Слюсарева и Регин. Два вице-президента находились в одном кабинете: в одном углу ― В.К. Щербаков, а в другом ― Якуб Колас. Президентом был П.О. Горин. Ассигнования правительства на нужды академии росли стремительно. В 1929 г. ей было отпущено 405 830 руб., в 1929 и 1931 гг. соответственно ― 752 376 руб. и 3 644 675 руб., и это при бедности тех лет![3]
Еще и еще раз вдумываясь в судьбу академика Панкевича, приходишь к пониманию того, что в этом человеке причудливо переплелись два начала: революционный романтизм, столь характерный для первого этапа строительства социализма, и одновременно трезвость мысли профессионального ученого. Следуя директивам большевистской партии, с которой он искренне связал свою судьбу, Панкевич боролся с «реакционными теориями» старых педагогов, не ставя под сомнение выдвинутые против них голословные и часто нелепые обвинения в антисоветской подрывной работе. И в этом Павел Яковлевич был плоть от плоти подавляющего большинства первостроителей социализма, неистовых как в созидательном энтузиазме, так и в неприятии всего того, что, по их убеждениям, мешало строительству нового общества, «путалось под ногами». В такой атмосфере всеобщего ожесточения, неприятия иных мнений быстро начал набирать силу авторитарный режим Сталина. И создавался он не только своекорыстным окружением вождя, но и искренними, преданными революции коммунистами, в том числе и из среды научной интеллигенции. Вскоре пришло время, когда режиму личной власти для своего окончательного укрепления понадобилось устранить лучшую, мыслящую часть общества, способную еще критически оценивать действительность. Логика деятелей Системы уступила место, как это уже не раз было в истории, логике диктатора…
Долго, очень долго об этом предпочитали не говорить. Нет, не потому, что было стыдно, не потому, что мертвых не возвратить. Причина молчания, которое само по себе являлось преступлением, коренилась в другом: жестокая правда могла бросить тень на Систему, тогда как отсутствие правового государства и демократии продолжало надежно ее, Систему, сохранять. В фундаментальном издании Белорусской советской энциклопедии «Академия наук Белорусской ССР» (Минск, 1979 г.) не содержится даже упоминания о репрессиях 1920-х и 1930-х гг., которые выбили лучшую часть ученого сообщества республики и нанесли огромный, непоправимый урон развитию национального интеллектуального потенциала БССР. Только и мелькают имена видных ученых, академиков, членов-корреспондентов, заслуженных деятелей науки и культуры республики, у которых последний год жизни 1937, 1938, 1939 и 1940-й. Многие свидетельства о смерти маскировали под середину 1940-х гг. с расчетом списать жертвы на войну, тогда как большинство из них арестованы накануне войны и тогда же погибли. Только справки потом выдавали через ЗАГС задним числом. Так было и с Панкевичем.
В кратком очерке «Академия наук Белорусской ССР» под редакцией академика В.П. Платонова (Минск, 1989 г.) авторы позволили себе уже чуточку больше: сказались плоды демократизации, наступившие наконец в стране после апреля 1985 г. В очерке сначала традиционно констатируется, что в довоенный период в Беларуси сформировалась новая советская интеллигенция, что к социалистическому строительству была привлечена лучшая часть старых специалистов, потом говорится, что рост научных кадров в Академии обеспечивался в основном благодаря приходу в науку представителей молодежи из рабочих и крестьян, которые получили образование в советских учебных заведениях. И далее лишь две строчки: Вместе с тем на росте кадров, да и в целом на развитии науки в республике отрицательно сказался значительный урон, нанесенный научным кадрам в 30-х гг., ― и все. И только из примечаний в конце очерков внимательный читатель может узнать, что же в действительности произошло, каковы на самом деле масштабы злодеяния. Стыдливо умалчивается, что это была национальная трагедия, чудовищный произвол, преступление против собственного народа.
В предвоенные годы наука приобретала все большее значение. В 1940 г. в АН БССР работали 27 академиков и 23 члена-корреспондента, а также 46 докторов наук и 67 кандидатов наук. Академия регулярно пополняла свой состав путем выборов новых членов. Самыми крупными оказались выборы 1940 г.: тогда появилось целых 14 новоиспеченных академиков и 17 членкоров. Общая численность сотрудников АН БССР на 1 января 1941 г. составила 610 чел. (без обслуживающего персонала). Такие широкие выборы в предвоенном 1940 г. преследовали цель, с одной стороны, скрыть массовые аресты НКВД, а с другой ― наверстать упущенное, ибо на пороге была война. В ходе репрессий только с 1929 по 1935 г. количество действительных членов АН БССР сократилось с 26 до 14, а ведь еще предстояли самые страшные 1937 и 1938 гг. Всего, по данным КГБ БССР, в предвоенные годы сталинского террора безвинно погибли свыше 120 сотрудников научных институтов и учреждений Академии наук Беларуси. Мало этого, как правило, были арестованы и подвергались гонениям большинство членов их семей[4].
Академию наук республики подвергали массовым репрессиям начиная с 1937 г. В течение почти полутора лет не проходило ни одного партийного собрания, на котором двух-трех человек не исключали бы из партии. Иногда уже заочно ― когда они находились в подвалах НКВД. Формулировка всегда была одна и та же: «враг народа». Репрессировали всех президентов АН БССР, ни один институт не составил исключения. Например, в Институте философии и права в 1938 г. осталось только два человека: директор Вольфсон и ученый секретарь Ильюшин. Атмосферу, в которой вынуждена была существовать белорусская Академия наук, достоверно раскрывает рассказ Самуила Иосифовича Палея, заместителя управляющего делами АН БССР, члена парткома Академии в 1937 г.:
Когда начались аресты, уволился управделами Шпилевский. На его место поставили Дидяева из Москвы. Тот увидел, что творится кругом, уволился. Потом был Уласевич, рабочий с производства. Он попал под выдвижение и уехал секретарем райкома партии в Бобруйск. Скоро посадили и Уласевича. Вдруг узнаю, что арестовали совсем недавно назначенного управделами Антоненко, члена партии с 1917 г. За что его посадили? Абсурд обвинения сейчас вообще трудно себе представить, настолько это кажется нереальным. Колонны аркады Президиума АН БССР, которые выдержали войну и стоят по сей день, мол, выполнены были «вредительски», с изъяном и вот-вот должны рухнуть. Меня вызвали в НКВД, и следователь, многозначительно положив на край стола наган, кричал: «Признайся, подпиши на Антоненко, и тебе ничего не будет!» Я ему отвечал, что колонны ведь стоят, как же можно говорить, что они упали? Следователь возражал, что стоять им осталось недолго, а «когда рухнут, поздно будет оправдываться, и тебя возьмем». Я ему сказал: «Если бы Академия сама себе их строила, тогда можно обвинять Антоненко, но воздвигал-то их Наркомат по строительству, а Академия же была только заказчиком, так и говорите с ними». Дальше все повторялось, как в сказке про белого бычка. Следователь мне: «Подпиши, упадут колонны!» Я ему: «Не подпишу, колонны стоят…» Академия стояла почти вся пустая, лучших людей не стало. Все боялись. В 1938 г. в республику приехал П.К. Пономаренко. Его избрали первым секретарем ЦК КП(б)Б, что совпало со смещением Н.И. Ежова. Понемногу репрессии начали стихать, некоторых даже освободили. Потом все началось снова[5].
Предчувствовал ли Павел Яковлевич свою судьбу? Сейчас трудно сказать что-то определенное. К сожалению, мы спохватились спросить об этом его коллег, товарищей или любого человека, кто просто был с ним знаком, слишком поздно, когда не осталось в живых почти ни одного из них. Нет прямых свидетелей и утверждать что-то очень трудно. В тяжелую годину, как правило, прибежищем становится семья. Галина Арсентьевна Михайловская, вторая жена Панкевича, вспоминала, что на работе Павел Яковлевич мог быть жестким, очень требовательным, а дома ― душа-человек. К детям относился с любовью и заботой, но из окружающих их никогда не выделял. Уместно будет привести здесь несколько эпизодов, которые рассказал мне сын академика, Марлен Павлович Аронов:
У отца было личное оружие, настоящий кольт с тупыми никелированными пулями большого калибра. Я подсмотрел, где он лежит, и в отсутствие отца вытащил. С соседским мальчиком мы начали развлекаться. Прицеливались друг в друга, имитировали стрельбу. Мне не терпелось сообщить отцу, что я знаю его секрет, но как это сделать, чтобы не лишиться возможности им играть? Тогда я обрисовал кольт на бумаге и вечером подсунул листок бумаги на рабочий стол. Отец сделал вид, что ничего не понял. Потом дня через два до него, видимо, дошло, и папа, уйдя утром, как всегда, на работу, вдруг неожиданно вернулся. Застал нас врасплох с кольтом в руках. Помню, за всю жизнь он лупил меня два раза, и один из них за тот случай. Потом пошел и сдал кольт в милицию. Это был 1933 год.
В 1936 г. закончилась смена в пионерском лагере, и мы должны были возвращаться в Минск, мне было тогда 12 лет. Приходит одна грузовая машина, воспитатели говорят: «Не садись, твой отец обещал прислать за тобой машину». Приходит вторая ― снова не сажают, а велят ждать. Наконец, приходит третья, последняя, и тоже грузовая. Поскольку больше никакого транспорта не ожидали, меня пустили в кузов, и мы поехали. Дома я у отца спросил, почему он не прислал за мной машину, как обещал, если верить вожатому? Отец удивился: «Почему не прислал? Прислал грузовую, чтобы всех вас, и тебя в том числе, привезли…»[6]
Незадолго до ареста Павел Яковлевич позвонил Якубу Коласу. Члена Президиума АН БССР Панкевича и вице-президента Коласа связывали не только служебные отношения, но и дружба. Панкевич спросил Коласа, как его дела, и тот ответил: «Вот, сижу в кресле, пока еще в своем…» Такой черный юмор. И в то же время, как следует из документов, именно Якуб Колас возглавил комиссию, которая 13 декабря 1937 г. заочно лишила Панкевича звания академика, всех наград и освободила его от работы.
Вправе ли мы сегодня обвинять известного поэта в вероломстве? Как должен был поступить Якуб Колас как вице-президент, официально уведомленный органами НКВД о том, что «враг народа» Панкевич разоблачен и арестован советскими чекистами? И как поступили бы с самим Коласом, если бы он, повинуясь голосу совести и сердца, всеми силами воспротивился произволу? А как поступил бы Панкевич, если бы он волей случая оказался на месте Коласа?
Эти проклятые вопросы еще не однажды будут вставать перед нами. И однозначный ответ вряд ли удастся найти. Скорее всего, они понимали, что это произвол, но считали себя солдатами большевистской партии, которая ведет непримиримую войну на уничтожение с «вредителями», «шпионами», «диверсантами» и «иностранными наймитами-националистами».
И все-таки почему одних репрессировали, а других нет? А потом арестовывали тех, кто сдавал первых, и так дальше по кругу? Кто остановил свой выбор на Панкевиче и был ли на него донос? Или он просто попал в разнарядку НКВД? Существовали и такие нормы ― на арестованных, как стало известно теперь. И снова знак вопроса, но не безнадежный. Просто время еще не пришло, как ответили мне «компетентные инстанции» в лице очень представительного и даже обаятельного человека, который всегда штатский костюм предпочитает униформе. Есть у нас и еще одна зацепка. Это небольшая статья в «Правде» от 10 августа 1937 г. собственного корреспондента газеты «Правды» по БССР т. Горбунова[7]. Она появилась по следам письма в газету «Правда» ряда учителей, недовольных результатами проверки их профессиональной пригодности по итогам учебного года. Статья-донос была опубликована под громким названием «Националистические извращения в школах Белоруссии» 8 апреля 1937 г.
В статье Горбунова говорилось, что аттестационная комиссия под председательством академика П.Я. Панкевича «изгоняла из рядов советского учительства под предлогом недостаточной квалификации честных и преданных людей»[8]. Были приведены цифры по 64 районам республики о том, сколько человек не прошли аттестацию, сколько отстранены от работы условно. Цифры ошеломляли ― проверку на знания не выдержали до 80% учителей. В своем подавляющем большинстве это оказалась молодежь, из них чуть ли не половина ― комсомольцы. Катастрофа была налицо. Горбунов даже не делал никаких намеков, а прямо с прокурорской категоричностью требовал расплаты с «пробравшимися в Наркомпрос БССР буржуазными националистами, которым удалось использовать в своих целях аттестацию учителей»[9]. В подтверждение своих выводов корреспондент «Правды» процитировал один из отчетов комиссии за подписью Панкевича, Гриневича и Рожанского по Мозырскому району: «Особо следует сказать об учителях-комсомольцах. Они в подавляющем большинстве слабы, безграмотны в отношении общего образования, но, что печальнее всего, они также политически неграмотны». Из всего этого делался безапелляционный вывод о том, что Панкевич и его команда взяли курс на разгром белорусского учительства[10].
Что тут можно добавить? Неразбериха в школьном строительстве, погоня за планом выпуска, даже не перестройка, а перетряска учебного процесса из года в год начиная с 1929-го, года «великого перелома», откровенное предпочтение людей с анкетой, а не со знаниями, конечно, сказались на качестве знаний учителей-комсомольцев. Оказалось, что недостаточно высоких слов о бдительности и решимости в борьбе за победу пролетарской диктатуры, нужны знания. Их не было. Квалификационная комиссия подошла к отбору со всей строгостью, но тем самым подписала себе приговор.
Статья в «Правде» выдержана в духе типичного для того времени политического доноса. Такой подход к освещению событий официально требовался «сверху». Тех, кто его не придерживался, отстраняли от работы, а потом и самих делали «вредителями», которые не желали разоблачать врагов. Это была замкнутая цепь. Понимал ли корреспондент Горбунов, какие последствия могут быть у его публикации? Считал ли он искренне, что разоблачает «буржуазных националистов»? И что было бы, если бы он так не считал?
Из тех же событий правомочно сделать обратный вывод: заключение аттестационной комиссии не вредительство, а принципиальный подход, своего рода набат о неблагополучии и развале системы педагогического образования, о падении престижа учительства и низких знаниях учащихся. Однако эти результаты бросали тень на саму Систему. Мы же теперь знаем о дутых ударниках и подстроенных рекордах соцсоревнований, о невыполненных довоенных пятилетках, о массовом нерентабельном производстве. Итог аттестации учителей республики был настолько ошеломляющим, что Наркомпрос БССР и отдел школ ЦК КП(б)Б добились отмены этих результатов на том основании, что это ставило под угрозу начало учебного года.
Статья в «Правде» от 10 августа 1937 г., «разоблачившая» новоявленных вредителей, принадлежала ее собственному корреспонденту по Белоруссии Тимофею Сазоновичу Горбунову (1904‒1969 гг.), уроженцу д. Санники Бешенковичского района, ставшему впоследствии партийным и государственным деятелем БССР, академиком АН БССР (1959). Тимофей Сазонович был, как говорят в таких случаях, «молодым да ранним». Заполучив в 22 года партийный билет, он уже имел известное преимущество перед сверстниками. Еще за три года до окончания Белгосуниверситета им. В.И. Ленина (1936 г.) он работал корреспондентом «Правды» по Белоруссии. Тимофей Сазонович, конечно, по долгу службы всегда был в центре событий, а информацию для начальства из Москвы передавал не просто своевременно, но и в нужном свете. Заметка в «Правде», посвященная аттестации учителей за 10 августа 1937 г., была одной из последних публикаций корреспондента Т. Горбунова, потому что спустя несколько месяцев, а может быть и недель, его назначили главным редактором Госиздата БССР, а через два года (1939 г.) ― редактором республиканской газеты «Звязда».
Тимофей Сазонович был представителем нового поколения советской молодежи сталинского типа. Приказ «великого магистра ордена меченосцев»[11] не подлежал у таких, как он, малейшему сомнению. Речь могла идти только о сроках исполнения. Система «ордена» надежно оберегала и продвигала своих наиболее старательных слуг. В 1941‒1947 и в 1950‒1960 гг. Горбунов избирался секретарем ЦК КПБ, депутатом Верховного Совета СССР и даже председателем Верховного Совета БССР в 1955‒1963 гг. В промежутках Тимофей Сазонович исправно выполнял другие поручения: был главным редактором журнала «Наука и жизнь», академиком-секретарем Отделения общественных наук АН БССР и т. д.[12] Знакомство с «трудами» историка Горбунова в наши дни оставляет тяжелое впечатление…
После этой злополучной статьи на Панкевича обратили внимание, и теперь уже только чудо или случайность могли его спасти. Бюро газетных вырезок Мингорсправки на ул. Ленина, 28 направило вырезку из газеты «Правда» со статьей Т. Горбунова в соответствующие инстанции. И конвейер заработал. Инстанции отправили запрос в Академию наук БССР, отдел кадров собрал копии необходимых документов. Тучи стали быстро сгущаться. Сначала Панкевича не пустили в очередной отпуск за 1937 г., возместив ему это двойным окладом. Почувствовав неладное, сотрудники начали сторониться академика. И вот наступило 10 декабря 1937 г.
П.Я. Панкевича арестовали без санкции прокурора, только на основании ордера НКВД БССР. В ходе следствия ему предъявили обвинения в активном участии в «национал-фашистской контрреволюционной организации и шпионской деятельности по ее заданию», т. е. по ст. 63-1, 69, 70 и 76 УК БССР (в редакции 1928 г.). О том, как именно происходил арест, рассказали дети Павла Яковлевича. Дочь, Татьяна Павловна[13]:
Отец и мама догадывались. Кругом «мели», хватали людей, и мы ожидали своей очереди. Ночь. Не спали до рассвета. Почему-то они приезжали под утро. 4 часа утра. Слышала, как подъехала машина, завизжали тормоза. Потом суета, зашли мужчины в форме. Сапоги, ремни, громкие голоса. Я лежала в постели, дверь в комнату была отворена, и из коридора хлынул резкий яркий свет. Все это врезалось в память на всю жизнь. Обыск, а потом отец зашел прощаться. Взял меня, четырехлетнего ребенка, на руки, прижал и поцеловал, сказал, что скоро придет. Мама плакала. Хотелось верить, что действительно разберутся и выпустят, ведь брали «свои», ведь мы же все знали, что папа невиновен, никакой не «террорист-вредитель», «иностранный шпион». Это только сейчас стало ясно, что обвинение никого не интересовало, что все до конца было понятно лишь одному Великому инквизитору[14].
Марлен Павлович, 13-летний мальчуган, так описывает события той роковой ночи и предшествующие ей:
За несколько недель до ареста я умудрился основательно испортить настроение отцу. По характеру я был хулиган, меня называли дома «вождем краснокожих». Всю вторую четверть я не ходил в школу. Брал портфель с книгами, но вместо школы шел в лес, где мы с ребятами собирали грибы, жгли костер, ловили рыбу. Причиной моего поведения был конфликт с учительницей русского языка. Писал я грамотно, но устные правила грамматики учить не мог. Это было мне тошно до зубной боли, пересилить себя я не мог, да и не хотел. Пятый класс окончил с тройками, да и их мне вывели сердобольно, возможно, из каких-то других соображений.
За отцом пришли под утро. Сказали одеваться. Потом дали несколько минут на прощание. Отец со мной особенно нежен никогда не был, это с Татьяной, сестренкой, он позволял себе нежности. А тут подошел, поднял меня на руки, прижал к себе. Я был по-человечески тронут. Говорил, что ни в чем не виноват. Когда его увели, начался «шмон». Все перевернули вверх дном. Я еще старался «помочь», таскал какую-то макулатуру из комнаты в комнату, но не бескорыстно, конечно. Цель моя была ― отцовский бинокль. Это мне таки удалось. Нам выделили одну комнату. Остальные заперли и опечатали. Квартира была большой: влево ― санузел и ванная, прямо ― коридор, справа ― большой кабинет отца, метров 20, влево — моя комната, метров 10. Прямо ― вход в столовую, которая была смежной и проходной комнатой, рядом ― родительская спальня. Жили на втором этаже. Это был так называемый Дом специалистов по улице Долгобродской.
После ареста меня долго не покидало двойственное чувство. Мы все были патриотами, верили в сталинскую правду, а тут вдруг родной отец «враг народа»? Я верил отцу, и мне было неудобно перед приятелями, хотя все знали, что таких, как я, было полно. В нашем доме были арестованы академики Афанасьев, Шпенцер[15], Щербаков[16], поэты Александрович и Изи Харик, многие другие. Потом с сестренкой нас разлучили[17]. Меня отправили в детский дом около Брянска, а маленькую Татьяну взяли родственники[18].
Эти детские отрывочные впечатления, пусть наивные и поверхностные, помогают почувствовать ту устрашающую атмосферу 1930-х гг., когда, образно говоря, одну часть страны поставили в караул, а другую ― под конвой.
Павел Яковлевич находился под следствием полгода в одной из тюрем Минска. Какой именно, установить не удалось, почему-то до сих пор это остается секретом. Его обвиняли в активном участии в национал-фашистской террористической организации, а это означало, что от Панкевича требовалось назвать «сообщников». Каких? Это уже был особый разговор. И к этому следователи готовились тщательно. Физические истязания, лишение сна, запугивание расправой над членами семьи, требование признания во имя партии ― всего не перечислить. Система была настолько изощренной в своем садизме, что «раскаивались» и давали любые показания все.
Следователи использовали докладную записку НКВД на имя секретаря ЦК КП(б)Б А. Волкова «О фактах засоренности и вредительства АН БССР от 4 июня 1937 г.»[19] В ней утверждалось, что в руководстве Академии наук республики за все время ее существования находились такие матерые враги советской власти, шпионы иностранных разведок и участники антисоветской организации, как Игнатовский, Домбаль[20], Некрашевич, Сурта, Панкевич, Щербаков и др. Все они якобы под видом научной работы собирали различные шпионские сведения по Белоруссии и с этой целью измышляли специальные научные темы, например «Проблемы большого Днепра», «Проблемы Полесья», «Экономическое описание районов БССР» и др.
«В Академии почти всё они приспособили для выполнения шпионских заданий иностранных разведок, препятствовали всякому развитию научной мысли, в руководство внедряли враждебные элементы и на протяжении ряда лет срывали подготовку новых научных кадров»[21].
К делу Панкевича была еще приложена докладная записка инструктора Отдела школ и науки ЦК КП(б)Б Д. Горбаха на имя секретаря ЦК КП(б)Б А. Левицкого «О состоянии АН БССР в 1937 г.»[22] В документе утверждалось, что академик Панкевич, член президиума АН БССР, был долгое время на руководящей работе у эсеров. По непроверенным данным, защищал троцкистскую платформу в вопросе о профсоюзах, исключался из партии, потворствовал троцкисту Рывлину и «якшался» с врагами Шпенцером, Щербаковым, Домбалем, а при аттестации учителей республики проводил вредительскую линию. В качестве самого весомого «аргумента» Горбах корил Панкевича, который, работая долгое время с врагами, никого не разоблачил.
Формально протоколы допросов составлялись безукоризненно, и подпись подследственного стояла на каждой странице, а вот что скрывалось за этим, установить уже вряд ли удастся. Прямых свидетелей не осталось, их заботливо убрали. Можно предположить, что «сообщники», названные П.Я. Панкевичем под пытками, сообщили потом новые имена и впоследствии были казнены.
28 июня 1938 г. в Минске состоялось судебное заседание выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР, в ходе которого Павел Яковлевич подтвердил свои показания, данные им на предварительном следствии, и признал себя виновным. Как стало известно сейчас, обвинение против Панкевича было построено исключительно на его признаниях! Понимал ли он, подписывая напраслину на себя, что это конец? Скорее всего, да.
Приговор ― расстрел с конфискацией имущества ― привели в исполнение в тот же день, 28 июня 1938 г. Но семья, конечно, ничего об этом не знала.
Летом 1938 г. арестовали и Галину Арсентьевну как жену «врага народа» Панкевича. Начальник 2-го отдела Управления госбезопасности НКВД БССР сержант госбезопасности Сергеев докладывал своему руководству, что Галина Арсентьевна Михайловская, 1907 г.р., жена участника антисоветской националистической фашистской организации польского шпиона П.Я. Панкевича (до ареста академика АН БССР), осужденного Военной коллегией Верховного суда СССР по первой категории, была арестована 29 июля 1938 г. по приказу НКВД СССР как жена «врага народа» и решением Особого совещания НКВД СССР 8 октября 1938 г. осуждена на три года ИТЛ[23].
Правда, приговор ей по тем временам был относительно мягким ― три года лагерей с поражением в правах, а потом ссылка в Калмыкию. Так пятикомнатную квартиру в Доме специалистов на улице Долгобродской навсегда покинули прежние хозяева, но появился новый ― Юозас Марцианович Барташюнас[24], бывший начальник одной из погранзастав в республике, которые принадлежали системе НКВД. Барташюнас имел репутацию порядочного человека, работая в аппарате НКВД, даже осмеливался заступаться за других людей, за что впоследствии был уволен из органов.
Судьба семьи погибшего академика Павла Яковлевича Панкевича оказалась драматичной. Его жена, Галина Арсентьевна, отбыв положенные три года в лагере, должна была возвратиться в Минск в 20-х числах июня 1941 г. И, естественно, сделать это не смогла. Она увидела свою дочь Татьяну только в 1944 г., когда Минск был освобожден. Все три года оккупации девочка пережила в Минске в семье Ивана Николаевича Сержанина[25]. Сын, Марлен Павлович, убежал на фронт, приписав себе год, ― четыре года находился на передовой, не раз был ранен, контужен, в мае 1945 г. получил вторую группу инвалидности.
Судьба детей академика ― отдельная тема. Тернистым оказался их путь, ведь на них был ярлык «член семьи врага народа». Но, несмотря ни на что, они оба защитили кандидатские диссертации, стали биологами. Пришло время ― обзавелись семьями, родили детей ― внуков академика Панкевича.
5 марта 1953 г. умер Сталин. Все, что произошло потом, для семьи Панкевича неожиданностью не было. Еще задолго до этого дня каждый раз, когда по радио начиналась аллилуйя Сталину, Галина Арсентьевна «с мясом» выдергивала шнур из розетки. Ни о какой любви к вождю и речи быть не могло. Однако официальная пропаганда сделала Сталина богом при жизни, убедила многих, что без Сталина вообще ничего не может быть. И люди не думали, что он смертный, привыкли, что Сталин навсегда. Рассказывает сын академика Панкевича, Марлен Павлович:
Когда Сталин умер, было чувство сначала, что все должно остановиться, Ленинский проспект, а тогда он был имени И.В. Сталина, замер. Транспорт не ходил. По проспекту слонялись толпы людей с «мокрыми» глазами, из всех репродукторов неслась траурная музыка. И это настроение передавалось друг другу. Но в то же время еще при жизни Сталина люди рассказывали друг другу анекдоты, за которые расплачивались потом десятью годами тюрьмы или лагерей, ведь это тоже было[26].
Только после ХХ съезда партии приоткрылась правда о недавнем прошлом многострадальной страны. Многие арестованные ведь апеллировали к Сталину, думали, что «отец народов» не знает, а Сталин, оказывается, был главным дирижером кровавой вакханалии. Сегодня мы с уверенностью можем утверждать, что Сталин талантливо манипулировал сознанием людей, чтобы удовлетворить свои амбиции или расправиться с неугодными. Он провозглашал красивые лозунги, произносил правильные слова, совершал эффектные поступки и одновременно жил другой жизнью. Эта его другая жизнь была полна пренебрежения ко всему народу и к любому отдельному человеку.
Вспоминает дочь П.Я. Панкевича, Татьяна Павловна:
Долгое время мы искренне верили, что там, в Кремле, в Политбюро, люди мудрее. Они лучше знают теорию, лучше знают жизнь, владеют полной информацией, что они умнее нас. На самом же деле вокруг Сталина были такие же люди, с такими же слабостями, но с огромной властью. Возможно, они даже были хуже, чем многие из нас, они оторвались от жизни, были необразованными. Они просто прошли искусственный отбор в определенном направлении и соответствовали требованиям партократии. Где нужно ― они молчали, где нужно ― пренебрегали любыми принципами и делали, что им приказывали. После 1956 г. люди начали распрямлять спины, с их сознания медленно спадали идеологические оковы. Но процесс этот был крайне болезненным. Многие ветераны-большевики, даже пройдя бериевские застенки, считали, что мы развенчали самих себя, поставили под сомнение дело Великого Октября. До нас доходили уже и письма Ф.Ф. Раскольникова[27], и перестали мы воспринимать «аргументы» Вышинского, которые оказались всего лишь грубой руганью, а не юридическим доказательством вины и государственной измены[28].
Тесть Марлена Павловича Аронова, Платон Васильевич Саевич[29], до войны работавший ректором Минской ВПШ, а после войны министром просвещения, арестованный в 1951 г., вышел из лагеря с подорванным здоровьем и через два года умер. В кругу семьи вспоминали, как в 1937 г. он ворвался в кабинет председателя СНК БССР Н.М. Голодеда с криком: «Что происходит? Арестовывают самых надежных и проверенных большевиков, из каждых 10 взяли уже 6!?» Голодед смутился, но ничего не ответил, а сзади него в темном углу Саевич различил наркома НКВД по Белоруссии Бермана. Потом, конечно, Саевичу это припомнили. Правда, сделал это уже не Берман, а Цанава. Так вот, Саевич, выйдя из лагеря, страшно болезненно воспринимал любую критику в адрес Сталина, его сознание не примирилось с очевидным. Сам Саевич после ареста, по его словам, тоже очень скоро принял «правила игры», чтобы уцелели жена и дочь. Его самооговор был положен в основу обвинения как главное доказательство его «вины» на суде. Почему? Платон Васильевич увидел, что все понимают, обвинение ― заведомая «липа», но реальность угроз для близких была настоящей, и он оговорил себя.
В 1955 г. семья Павла Яковлевича обратилась в соответствующие органы с просьбой о реабилитации академика Панкевича. На семейном совете договорились, что лучше всего это сделать сыну, Марлену Павловичу: Галина Арсентьевна была арестована и осуждена, он же никогда не сидел, а наоборот, прошел войну, пять раз был ранен, имел боевые награды, являлся членом партии. Вот его рассказ:
Я пошел на прием к Якубу Коласу. Почему именно к нему? Колас был тогда одним из уважаемых людей республики, вице-президент АН БССР, лично близко знал и долгое время совместно работал с Панкевичем. Его мнение в той ситуации должно было быть очень весомым. Я. Колас всегда говорил образно, красиво, сочно и только по-белорусски. Трудно даже представить, что он когда-либо разговаривал по-русски. Все оказалось обыденно просто. Я записался на прием, вошел в кабинет, когда подошла моя очередь, сказал, что я сын репрессированного Панкевича, что возник вопрос о восстановлении доброго имени отца, и попросил, если это возможно, написать что-то положительное. Якуб Колас, молча посмотрел на меня, кого он помнил еще ребенком. Потом, не проронив ни единого слова, взял блокнот со своими именными бланками вице-президента, исписал полстранички и протянул мне. Я взглянул на листок и удивился: прекрасная русская речь, без единой помарки. Там говорилось, что Колас знал непременного секретаря АН БССР П.Я. Панкевича по совместной работе и общественной деятельности с такого-то и по такой-то год, что может характеризовать его только положительно, что не сомневается в его честности и порядочности, преданности делу Коммунистической партии и Советского государства и т. д. и т. п., что еще пишут в таких случаях? И подпись[30].
С этой рекомендацией, заявлением Галины Арсентьевны и своим собственным Марлен Павлович отправился в минское Управление КГБ на Ленинском проспекте. Подал документы в окошко для посетителей как положено ― процедура известная. Началась проверка органами КГБ и главной военной прокуратурой. Ах, как пригодилось тогда «Личное дело академика П.Я. Панкевича» № 752, чудом уцелевшее в те непростые годы. Сколько опасности и тревог пережила семья Сержаниных, сохраняя его в годы нацистской оккупации до освобождения Минска в 1944 г. и в период бесчинств Берии и Цанавы, пока не умер их патрон Сталин! Какое искушение испытывали не одиножды Сержанины сжечь эту тонкую папочку и избавить себя и детей от возможной беды.
Материалы «Личного дела» послужили в последний раз, и служба эта оказалась бесценной: не нужно было искать свидетелей, которые подтверждали бы очевидное, что да, действительно, Павел Яковлевич родился там-то, имел такое-то и такое-то образование, написал такие-то и такие-то труды, занимал такие-то должности, делал то и то. Если бы не эта папочка, на добывание справок и поиск свидетелей после войны, когда одни погибли, а другие неизвестно где, ушли бы долгие месяцы, а то и годы.
19 мая 1956 г. семья академика Панкевича получила официальное извещение о том, что после опроса шести свидетелей и изучения других архивных материалов достоверно установлено, что обвинение Павла Яковлевича в измене родине и антисоветских действиях полностью сфабриковано и являлось ошибкой. Приговор Военной коллегии от 28 июня 1938 г. «по вновь открывшимся обстоятельствам отменен, и дело за отсутствием состава преступления прекращено». Реабилитация была посмертной. Эти скудные сведения, как и сообщение о том, что о «конкретном месте захоронения в архивных документах не указано» и «фотографий, личных документов и писем в деле не имеется», Панкевичи получили спустя 18 лет после того, как «приговор был приведен в исполнение».
С клеймом «членов семьи изменника Родины» Панкевичи мыкались после войны по чужим углам, по баракам, зарабатывая на пропитание поденной работой. Было время, когда спали «валетом». Бедствовали, жили впроголодь, да еще и на заем подписывались…
Всю жизнь преследовали Галину Арсентьевну воспоминания о прежних лишениях, не покидало чувство отверженности, обделенности в жизни и безотчетного страха. Часто по ночам снились Темниковские лагеря под Москвой и лесоповал, на котором она работала вместе с артистами из Большого театра. Оттуда она вышла сломленной, всего боялась. В Минске жить не разрешили, и она трудилась экономистом на торфяном предприятии под Смолевичами. Часто ее мучило больное сердце. Со страхом слушала она и теперь по утрам, какие новости сообщит радио, какие «договорные цены» придумала торговля. Государство выпустило таких, как она, на свободу нищими: многим так и не вернули незаконно отнятое при аресте имущество. Единственное, на что они могли рассчитывать, ― два оклада по месту прежней работы мужа в виде частичной компенсации.
Дочь Татьяна по-своему несла выпавшее ей бремя. Пришлось очень трудно, потому что она не отреклась от отца, ни от кого не скрывала, что Павел Яковлевич репрессирован. И в школе отношение к ней было соответствующим. Училась Таня, по ее словам, принципиально на пятерки. Помогали учителя, которые помнили Павла Яковлевича, многие были его учениками. Но администрация школы, чтобы не дать ей золотую медаль, «зарезала» на экзамене по белорусскому языку ― поставили четверку. Потом, когда подала документы в БГУ им. В.И. Ленина и сдала все на «отлично», комиссия не соглашалась ее принять как дочь «врага народа». С большим трудом сделали исключение, это был 1948 год.
Сын академика Панкевича, Марлен Павлович, храбро воевал в годы войны, пять раз был ранен, вернулся инвалидом второй группы. Несмотря на это, в 1951 г. он с отличием окончил Белгосуниверситет, после которого его направили учительствовать в Брестскую область. Через год вернулся в родной Минск и хотел поступить в аспирантуру. Однако заведующий аспирантурой БГУ Ворошилов на вступительном экзамене поинтересовался: не отец ли ему П.Я. Панкевич? И когда услышал утвердительный ответ, придрался к какой-то мелочи и снизил отметку. Но мир, как известно, не без добрых людей. Редактор «Зорьки» Есьман, зная Марлена Павловича еще по его публикациям в студенческие годы, пригласил работать в газете. Быстро все оформили, в один день. Этот поступок требовал мужества, ведь шел еще 1952 год. Потом работа с Алесем Осипенко в «Чырвонай змене», бессонные ночи, командировки, дежурства по номеру и одновременно подготовка к сдаче кандидатского минимума. В аспирантуру поступил уже в АН СССР с местом в Севастополе. Марлена Павловича рекомендовал в аспирантуру союзной Академии наук профессор Г.Г. Винберг[31], тоже в свое время опальный как сторонник Н.И. Вавилова[32]. Тот самый Винберг, о котором рассказал Даниил Гранин в своем знаменитом «Зубре».
Многое пришлось пережить Марлену Павловичу как сыну академика, в том числе угрозу строгого выговора с занесением в учетную карточку по партийной линии за то, что скрывал «правду» о своем отце (писал в анкете, что П.Я. Панкевич умер, а не был расстрелян по приговору Военной коллегии). Только заступничество лично первого секретаря ЦК КПБ Н.С. Патоличева позволило прекратить «дело». В то время это было непросто: как правило, вставляли палки в колеса, и жизнь шла под откос…
Марлен Павлович рассказывал, что в 1962 г. в Севастополе его ждал сюрприз. Вместе с коллегой он подготовил интересный репортаж о работе биологической станции, который попал в эфир Всесоюзного радио. Каково же было его удивление, когда вскоре он получил письмо от родных своей матери, Лии Ароновой, из Москвы. Они же прислали и чудом уцелевшие фотографии отца, которые мать отправляла своим родственникам еще в 1930 г. И теперь это единственные фотографии Павла Яковлевича, дошедшие до нас. И это не случайно, ведь человек, который прожил пусть недолгую, но яркую жизнь, думал больше о других, чем о себе, не таил свои знания, а всегда щедро делился ими, не мог исчезнуть бесследно, хотя этого очень кому-то и хотелось. Долгое время, несмотря на посмертную официальную реабилитацию, не только труды академика Панкевича не публиковались, но даже имя его не упоминалось. Едва ли не единственный пример обратного мы имеем в «Антологии педагогической мысли Белорусской ССР», изданной в Москве в 1986 г. Имя Павла Яковлевича было также упомянуто в книгах по истории АН БССР, изданных в 1979 и 1989 гг., да еще в Белорусской энциклопедии.
До недавних пор нужно было обойти не одну библиотеку, долго рыться в каталогах и библиографических указателях, сборниках, чтобы отыскать следы трудов академика Панкевича, единственного доктора педагогических наук в довоенной Беларуси, видного организатора народного образования и просвещения, непременного секретаря и члена Президиума АН БССР. В каталогах нашлись другие наши земляки ― однофамильцы Павла Яковлевича:
И.И. Панкевич. «Сила и жизненность колхозного строя». Минск, 1948; И.И. Панкевич. «Что дала Советская власть трудящимся Белоруссии?». Минск, 1950 г.; А.А. Панкевич. «Породы крупного рогатого скота в БССР». Минск, 1957 г.; А.А. Панкевич. «Выращивание телят до 6-ти месячного возраста». Минск, 1957 г.; Т.А. Панкевич. «Пильщики ― вредители сельского и лесного хозяйства Белоруссии». Минск, 1981 г. А в газете «Вечерний Минск» до 20 августа 1974 г. был опубликован очерк «Щедрость сердца» о швее-передовике социалистического соревнования И.М. Панкевич.
И только в белорусском отделе Государственной библиотеки имени В.И. Ленина мне удалось отыскать сильно пожелтевшие от времени карточки в каталоге, которые только недавно вернули из спецхрана.
По свидетельству Петра Спиридоновича Солнцева, директора НИИ педагогики БССР в 1953‒1966 гг., впервые он услышал имя Павла Яковлевича Панкевича только в середине 1960-х гг., когда из Института общих проблем педагогики в Москве в адрес Белорусского НИИ педагогики пришел официальный запрос с предложением уточнить список научных трудов П.Я. Панкевича. Начали искать. Нашли А.П. Пинкевича, а П.Я Панкевича ― нет. Думали, что опечатка в фамилии, но не совпадали инициалы. Продолжили поиски. Через некоторое время сумели найти в архиве Академии наук БССР тоненькую папку, в которой были собраны копии ответов вдове Павла Яковлевича, когда она хлопотала в 1950-е гг. о восстановлении доброго имени своего мужа и небольшой пенсии. Сотрудники НИИ педагогики встретились с Галиной Арсентьевной (она умерла в 1986 г.). В журналах Наркомпроса БССР 1920‒1930-х гг. обнаружили следы бурной полемики с участием Панкевича о перспективах и практике школьного строительства. Вот, пожалуй, и все. До начала этих полуслучайных поисков никто из нового поколения научных сотрудников Института и слыхом не слыхивал об организаторе, зачинателе и первом директоре их НИИ[33].
Альберт Петрович Пинкевич[34] был не только современником и коллегой Павла Яковлевича Панкевича. Они состояли в служебной и научной переписке как заместитель заведующего Главнауки НКП РСФСР и заведующий Главнауки НКП БССР, ссылались на работы друг друга в своих научных публикациях, участвовали в одних и тех же всесоюзных семинарах и конференциях. А.П. Пинкевич разделил судьбу своего почти тезки из Беларуси. Крупный советский педагог, Пинкевич был специалистом в области методики естествознания, создал несколько общеизвестных до войны учебников и пособий для студентов высшей школы. В 1937 г. репрессирован и погиб.
В 1979 г. Научно-исследовательский институт педагогики Министерства просвещения БССР готовился торжественно отметить свое 50-летие. И дело даже не в том, что юбилеи в те «застойные» годы стали популярными и широко распространенными. Нет, путь, который прошла отечественная педагогика с конца 1920-х гг., действительно был значительным и, несмотря на все потери и утраты, заслуживает самого пристального внимания и уважения. Силами своих сотрудников институт подготовил и издал небольшую брошюру, рассказывающую об основных достижениях коллектива, о постоянном педагогическом поиске, в котором находятся ученые, о планах, которые еще предстоит осуществить. Сегодня, оценивая эту небольшую книжицу, приятно отметить, что в самом тексте ее наконец-таки помещен небольшой портрет академика Панкевича и есть краткое упоминание о том, что именно ему довелось быть первым директором НИИ педагогики и педологии, а также несколько добрых слов о его деятельности. В конце брошюры мы находим список на девяти страницах мелким шрифтом, где перечисляются важнейшие работы сотрудников института за 1929‒1979 гг., вышедшие отдельными изданиями. И, конечно, из 233 упомянутых названий более чем 90 авторов не указана ни одна из работ Павла Яковлевича Панкевича.
Где найти этому объяснение? Парадокс или досадная закономерность? Так ли уж устарел Панкевич со своими идеями политехнической школы или это нерастраченная сила инерции времен сталинских запретов? Ведь ни в одном издании даже хрестоматий по истории педагогики, вышедших после 1956 г. в Беларуси, нет ни слова о герое нашего рассказа… Не хочется вспоминать о сталинских репрессиях или в продолжении забвения Панкевича кто-то заинтересован?
Не изучив прошлое, не усвоив его уроков, невозможно двигаться дальше. Необходимо стремиться даже в условиях ограниченного доступа к архивным и другим источникам тех лет понять исключительно сложный исторический период жизни родины, как писал Борис Слуцкий, во всем его «величье и беде». Великие и трагические события всегда вызывают противоречивые суждения. И каждое последующее поколение привносит в их аргументацию свое особое вѝдение и внутренние конфликты, ведь история ― «это спор без конца». Павел Яковлевич Панкевич не дожил до старости. Когда июньской ночью 1938 г. прозвучали оборвавшие его жизнь выстрелы, ему исполнилось только 43 года. Но он прожил яркую и насыщенную жизнь: сначала профессионального ученого, исследователя, а потом крупного организатора науки Беларуси.
…Передо мной на письменном столе лежат три пожелтевшие от времени фотоснимка Павла Яковлевича в кругу семьи. Какая все-таки радость найти свидетельства, которые могут оживить эти старые фотографии, повернуть время вспять и позволить соприкоснуться с человеческой энергией, которая бессмертна.
(продолжение следует)
Примечания
[1] Юдель Самуилович Дардак (1896‒1938 гг.) ― педагог, организатор советского школьного образования на идише в Беларуси, профессор, научный сотрудник НИИ школьной педагогики в Минске, репрессирован как агент польской разведки, расстрелян (1938), посмертно реабилитирован (1989).
[2] Научно-исследовательский институт педагогики Белорусской ССР (1929‒1979 гг.). Минск, 1979 г., с. 8‒9.
[3] НАРБ, ф. 42, оп. 1, д. 1934, л. 1.
[4] Возвращенные имена. Сотрудники АН Беларуси, пострадавшие в годы сталинских репрессий / Под ред. А.С. Махнача. Минск, 1992 г., с. 9‒13.
[5] Самуил Палей. «Как я все это пережил»: О репрессиях 1930-х годов в Академии наук БССР // Советская Белоруссия, 2 августа 1990 г., № 178.
[6] Архив автора. Запись беседы с Марленом Павловичем Ароновым в Минске 30 марта 1990 г.
[7] Т. Горбунов. «Кому доверена аттестация учителей Белоруссии» // Правда, 10 августа 1937 г.
[8] Там же.
[9] Там же.
[10] Там же.
[11] Партия в 1930-е гг. окончательно утратила демократические черты и стала, по выражению Сталина, «орденом меченосцев» внутри советского государства, направляющей и одухотворяющей его деятельность. См.: И.В. Сталин. «О политической стратегии и тактике русских коммунистов»// Сочинения. Т. 5, Москва, 1947 г., с. 71.
[12] Т.С. Горбунов. Краткая энциклопедия Белорусской ССР. Минск, 1982 г., т. 5, с. 161.
[13] Татьяна Павловна Панкевич ― дочь от второго барака П.Я. Панкевича с Галиной Арсентьевной Михайловской, младшей дочерью профессора астрономии БГУ им. В.И. Ленина А.А. Михайловского.
[14] Архив автора. Запись беседы с Татьяной Павловной Панкевич в Минске 31 января 1990 г.
[15] Борис Маркович Шпенцер (1890‒1938 гг.) ― доктор химических наук, профессор, член-корреспондент АН Беларуси, председатель Совета по изучению производительных сил БССР, занимался экономикой химической промышленности и технологического химического производства, организатор новых химических производств (борной кислоты, желтого фосфора и др.), арестован по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации (1937), расстрелян 3 апреля 1938 г., посмертно реабилитирован (1956).
[16] Василий Карпович Щербаков (1898‒1939 гг.) ― заведующий сектором науки и просвещения ЦК КП(б)Б (1930), профессор (1931), академик АН БССР (1931), доктор исторических наук (1934),
вице-президент (1931‒1935), секретарь АН БССР (1935‒1937), директор Института истории АН БССР (1931‒1937), первый декан исторического факультета БГУ (1934‒1936), арестован 21 июля 1937 г. и расстрелян в Минске 29 июня 1938 г., реабилитирован посмертно (1957).
[17] Архив автора. Запись беседы с Марленом Павловичем Ароновым (Панкевичем) в Минске 30 марта 1990 г.
[18] Таню удалось забрать старшей сестре Галины Арсентьевны, Вере Арсентьевне Сержаниной (Михайловской), которая воспитала племянницу вместе со своими детьми, Галей и Юрой.
[19] НАРБ, ф. 4-п, оп. 1, д. 13225, лл. 22‒42.
[20] Томаш Францевич Домбаль (1890‒1937 гг.) ― деятель польского революционного движения, в рамках обмена заключенными выехал из Польши в СССР (1923), заместитель генерального секретаря Крестьянского интернационала (1923‒1928), вице-президент АН БССР (1932‒1934), академик АН БССР (1936), директор Института экономики АН БССР, член ЦК КП(б) Белоруссии, член ЦИК БССР, переехал в Москву, где редактировал газету на польском языке «Советская трибуна» (“Trybuna Radziecka”, польск.), заведовал кафедрой Московского института механизации и электрификации, арестован по делу так называемой «Польской военной организации» (1936), расстрелян (1937), посмертно реабилитирован (1955).
[21] НАРБ, ф. 4-п, оп. 1, д. 13225, лл. 22‒42.
[22] НАРБ, ф. 4-п, оп. 1, д. 12007, л. 57.
[23] НАРБ, ф. 4-п, оп. 1, д. 14642, л. 41.
[24] Юозас Марцианович Барташюнас (1895‒1972 гг.) ― начальник 18-го Житковичского погранотряда (1934‒1938), начальник отдела кадров Наркомата лесной промышленности БССР (1938‒1939), начальник Особого отдела НКВД ― отдела контрразведки СМЕРШ 16-й Литовской стрелковой дивизии (1942‒1944), генерал-майор (1945), министр внутренних дел Литовской ССР (1944‒1953).
[25] Иван Николаевич Сержанин (1898‒1973 гг.) ― научный сотрудник (1938–1941), старший научный сотрудник и зав. отделом Института биологии АН БССР (1944–1958), зав. кафедрой зоологии БГУ им. В.И. Ленина (1944–1970), зав. отделом зоологии и паразитологии АН БССР (1958–1971), доцент, профессор, изучал животный мир Беларуси, провел анализ исторических смен и процессов формирования териофауны, разработал схему зоогеографического районирования Беларуси.
[26] Архив автора. Запись беседы с Марленом Павловичем Ароновым в Минске 30 марта 1990 г.
[27] Федор Федорович Раскольников (Ильин) (1892‒1939 гг.) ― полномочный представитель (полпред) СССР в Афганистане (1921‒1923), Эстонии (1930‒1933), Дании (1933‒1934), Болгарии (1934‒1938), отказался вернуться в СССР, предчувствуя арест в Москве, известен «Открытым письмом Сталину», в котором обличал репрессивную сталинскую политику, опубликованным в эмигрантской газете «Новая Россия» в Париже (1939), умер при невыясненных обстоятельствах, реабилитирован (1963).
[28] Архив автора. Запись беседы с Татьяной Павловной Панкевич в Минске 31 января 1990 г.
[29] Платон Васильевич Саевич (1892‒1956 гг.) ― ректор Белорусской академии сельского и лесного хозяйства в Горках (1926‒1928), ректор Коммунистического университета БССР (1929‒1932), директор Института истории партии и Октябрьской революции при ЦК КП(б)Б (1932‒1933), зам. начальника политуправления Дальневосточного фронта, зам. заведующего отделом в ЦК КП (б)Б (1946‒1947), министр просвещения БССР (1947‒1951), арестован (1951) по обвинению в шпионаже, национализме, контрреволюционной деятельности и осужден на 25 лет, реабилитирован (1956).
[30] Архив автора. Запись беседы с Марленом Павловичем Ароновым в Минске 30 марта 1990 г.
[31] Георгий Георгиевич Винберг (1905‒1987 гг.) ― советский гидробиолог, заложил основы экспериментальной гидробиологии, член-корреспондент АН СССР, зав. кафедрой зоологии беспозвоночных Белгосуниверситета им. В.И. Ленина (1946‒1967), президент Всесоюзного гидробиологического общества (1971‒1986).
[32] Николай Иванович Вавилов (1887‒1943 гг.) ― русский советский генетик, ботаник, селекционер, химик, географ, общественный и государственный деятель, академик АН СССР (1929) и ВАСХНИЛ, президент (1929‒1935), вице-президент (1935‒1940) ВАСХНИЛ, директор Всесоюзного института растениеводства (1930‒1940), директор Института генетики АН СССР (1930‒1940), президент Всесоюзного географического общества (1931‒1940), арестован по обвинению во вредительстве и связях с оппозиционными политическими группами (1940), приговорен к расстрелу (1941), который заменили 20 годами заключения, умер в Саратовской тюрьме, реабилитирован посмертно (1955).
[33] Архив автора. Запись беседы с Петром Спиридоновичем Солнцевым в Минске 29 августа 1989 г.
[34] Альберт Петрович Пинкевич (1883‒1937 гг.) ― сын польского дворянина Петра Марковича Пинкевича, сосланного на Урал за участие в восстании 1863 г., российский советский педагог, педолог, организатор народного образования, а также общественный деятель, ректор 3-го Петроградского педагогического института (1918‒1920) и Уральского госуниверситета (1920‒1921), ректор 2-го Московского госуниверситета (1926‒1930), доктор пед. наук (1935), профессор, положил начало созданию педагогики высшей школы, выступал за сохранение классно-урочной школьной системы и обязательность домашних заданий, арестован (1937) по обвинению в принадлежности к «троцкистской террористической группе» и расстрелян, реабилитирован посмертно (1956).
