Глядя на халифа, шахиншах подумал, что пришла пора осуществить волю Властелина миров. Идея привести в ислам русичей не могла родиться в голове такого глупца, как Аль Таи, а тем более в голове какой-то девчонки-наложницы.
ВЕЛИКИЙ КАГАН ВСЕЯ РУСИ
(продолжение. Начало в № 2-3/2026 и сл.)
Аль Миср. (Египет). Александрия. 983 год
Караван, состоящий из 15 верблюдов и 20 мулов, медленно входил в ворота Александрийского порта. Гавань кишела народом. Неимоверный гам перекрывал шум прибоя, но ничто не могло перекрыть сложную гамму запахов гниющих отбросов, павших животных и человеческих испражнений, плотным куполом накрывшую морской порт. Суда здесь стояли так плотно, что, казалось, каждое из них является продолжением другого. Здесь в основном были арабские дхау и шебеки, но встречались и византийские дромоны и даже драккары норманнов. Шубейки подал знак спешиться. Подходило время намаза, но правоверные вместо того, чтобы заранее духовно подготовиться к молитве, продолжали суетно заниматься делами до последней минуты, ожидая призыва муэдзина. Шейх уль ислам с отвращением сплюнул:
— Воистину, ислам чистый и угодный Аллаху остался только в великом халифате. Вот только халифы, увы, после Аббаса вовсе не великаны. Слава Аллаху, что подпирает трон Адуд ад Даула своим могучим плечом, а то бы…
Шубейки мотнул головой, отгоняя недостойные мысли перед намазом. Несколько дервишей окружили его и начали исступлённо вращаться, каждый вокруг своей оси. При этом они не произносили ни звука, и в их танце было что-то зловещее. Шейх уль ислам брезгливо отвернулся. Он никогда не считал суфиев настоящими мусульманами. Простолюдины и невежды восхищались их якобы презрительным отношением ко всему мирскому, но уж кто-кто, как не Шубейки знал цену «бескорыстию» дервишей, особенно их шейхов. Он бросил грязным оборванцам, так про себя он называл этих попрошаек, несколько мелких монет и тяжело опустился на молитвенный коврик, заботливо расстеленный слугой, впервые за много лет задумавшись перед молитвой. Шейх пытался найти ответ в своей душе, может ли правоверный кроме намаза обратиться к Всевышнему с дополнительной просьбой. Мухаммад аш-Шайбани, да благословит его Аллах и да приветствует, строго указал на то, что творящий намаз, неважно какой, фаждр, зухр, аср, магриб или иша[1] должен в точности повторять все движения и молитвенные позы пророка, не говоря уже о содержании самой молитвы, однако великая цель, ради которой Шубейки пустился в далёкое и опасное путешествие, требовала особых молитв. Но ведь мусульманин имеет ещё и возможность прямого обращения к Богу с помощью дуа[2], мольбы произносимой в любое время и на любом языке. И шейх уль ислам, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза, горячо зашептал:
— О, Аллах, тебе известно, что ничего для себя не ищу я в этом путешествии. Единственная цель моя — зажечь светоч истинной веры в сердцах дикарей — русичей. И если достоин я быть орудием твоим, помоги мне свершить это. Ибо недостойный раб твой чувствует всей душой своей, что именно в этом предназначение его на грешной земле. Голос Шубейки прервался от рыданий, вдруг нахлынувших на него. Он махнул рукой, и подскочивший слуга помог ему подняться. Шейх уль ислам вытер глаза полой геллаба и дал знак каравану двигаться к большой чёрной шебеке, стоявшей у причала в дальней части Александрийского порта. Навстречу высокому гостю уже спешил сам шкипер. Наружность капитана шебеки не внушала особого доверия. Вытекший левый глаз, глубокие шрамы на лице и чалма не первой свежести, заставили Шубейки недовольно нахмуриться. Выражение недовольства на лице высокого гостя не укрылось от внимания шкипера. Он, кланяясь и рассыпаясь в славословиях, попросил у шейха -уль -ислама благословения для воина, потерявшего глаз в битвах с врагами ислама. Шубейки более благосклонно взглянул на моряка.
— О, правоверный! Известно ли тебе, что пиратство — это тяжкий грех перед Аллахом?
Шкипер, склонившись почти до земли, ответил, не поднимая глаз:
— Никогда слуга твой не поднимал руки на правоверных. А разве враги Аллаха — христиане и иудеи не являются пищей меча воинов ислама?
Шейх уль ислам одобрительно кивнул головой и вместо ответа благословил шкипера.
— Как звать тебя, о, мореплаватель, и известна ли тебе цель нашего путешествия?
— Али, твой покорный слуга, не ведает ничего, кроме того, что плавание будет далёким и опасным. Люди, нанявшие меня, сообщили мне только это. Потому они и обратились ко мне недостойному, который ходил и в аль-Хинд и даже в далёкий Син.
— И как же ты подготовился к такому плаванию? Шкипер выпрямился. От его подобострастия не осталось и следа. — 30 отборных, закалённых в боях воинов готовы защищать светоча веры до последней капли крови. Запаса пищи и воды хватит на 2 месяца плавания. Удобная каюта приготовлена для высокочтимого гостя. Если мой господин пожелает ещё чего-нибудь, я немедленно выполню его любое желание.
— Ты достоин похвалы, сын мой. Прикажи своим людям разгружать караван. Я хочу отплыть, как можно скорее.
— Осмелюсь ли я спросить у моего господина, куда держит курс мой корабль. — Шубейки изучающее поглядел на шкипера и медленно произнёс:
— Мы идём в Рос, в устье Данапра.
Ни один мускул не дрогнул на лице капитана. Прижав руки к груди, он произнёс стандартную формулу повиновения:
— Слушаю и повинуюсь, мой господин.
И уже через минуту его зычный голос загремел, отдавая приказы. Погрузка началась.
Киев. Еврейский квартал. Обручение. 983 год
За столом, во главе которого восседал глава киевской еврейской общины Авраам Парнас, царила тишина. Справа и слева от хозяина дома сидели ещё двое: Леа и Гидъон. Никто из присутствующих не пытался нарушить молчание, которое с каждой минутой становилось всё более тягостным. Наконец габай еле слышно прошептал:
— Хвала Всевышнему, пославшему нам тебя мар Гидъон. Без тебя… без тебя… Аврам схватился за горло и зарыдал.
Против всех ожиданий Леа не сделала никаких попыток утешить отца. Она, метнув быстрый взгляд в сторону молодого человека, потупилась и вздохнула. Через минуту, справившись с рыданиями, габай продолжил:
— Без тебя ни меня, ни Леи наверняка уже не было бы в живых. Нужно ли говорить, что мы твои должники на всю жизнь.
Гидъон, смутившись, пробормотал что-то невнятное, но потом решительно встал и подошёл вплотную к Авраму.
— Никогда не осмелился бы я сказать то, что скажу сейчас, если бы не сегодняшний ужас, обрушившийся на нас. Не помню, как схватил меч, не помню, как бился с погромщиками. Помню только одно:
— Хотел умереть раньше, чем увижу Леу в их грязных руках. Гидъон замолчал.
Набрав воздуха в грудь, он выпалил на одном дыхании:
— Знаю, недостоин я такой знатности, ума и красоты, а только жить мне без дочери Вашей вроде и незачем, да простит меня Всевышний.
Парнас вытер платочком глаза и пробормотал:
— Эх, Гидъон, Гидъон! Достоин, конечно, достоин. Да ведь не могу неволить я дочь свою. Её слово последним и будет.
Габай нерешительно посмотрел на дочь. Леа хранила молчание. Создавалось впечатление, что она не слышала ни признания Гидъона, ни ответа своего отца. Затем, как бы очнувшись, Леа перевела взгляд на молодого человека.
— Зачем тебе согласие, нареченный мой? Святой, да будет он благословен, предназначил меня тебе, и кто может противиться воле Его?!
Гидъон покраснел. Им овладели смешанные чувства. Радость, захлестнувшая всё его существо, не помешала ощутить болезненный укол ревности.
— Неужели отдаёшь ты мне руку свою только исполняя волю Всевышнего? Могу ли я надеяться, что, когда ни будь ты полюбишь меня так же, как я тебя полюбил с того первого мгновения, как увидел?
— Леа улыбнулась и подошла к молодому человеку.
— Разве любит человек свою руку? Разве любит рука своего хозяина? Они просто не могут жить друг без друга. Вот и всё. Я знаю — девушка произнесла слово «знаю» с нажимом — что жизнь наша неразрывно связана друг с другом. Порознь — нет нас на этом свете. Разве это не сильнее любви? Гидъон вздохнул и кивнул головой в знак согласия. Он вдруг явственно ощутил, насколько мудрее его избранница и подумал, что ему будет нелегко рядом с ней. Но в ту же секунду он отогнал от себя эту мысль. Любовь огромная, всепоглощающая отметала напрочь все возражения и трудности, оставляя только… самоё себя. Аврам Парнас, следивший за происходящим, затаив дыхание, просиял и прочёл благословение.
— Кто может узреть пути Создателя?! Глина мы в деснице Его! День, начавшийся так ужасно и посланный нам за грехи наши, по неизреченной милости Святого, да будет он благословен, принёс радость огромную. Вознесём же хвалу Всевышнему!
Аврам говорил и говорил и, казалось, не мог остановиться. Все страхи и переживания этого дня выливались у него в безудержный поток слов, которому не было конца и края. Слова он перемежал с всхлипываниями и периодически останавливался, чтобы вытереть слёзы платком.
— Не обращайте на меня внимания! Это я — от счастья. Мать твоя не дожила. Как бы она порадовалась!
Габай опять принялся вытирать слёзы. Леа вздохнула и взяла отца за руку. Авраам похлопал Леу по руке.
— Ничего, ничего… Душа твоей матери, мир с ней, смотрит на тебя и веселится. Но что это я болтаю о всякой всячине, а о главном забыл. Надо же назначить день свадьбы, список гостей, подготовить всё к венчанию… Слава Всевышнему — столько приятных забот! Особенно важно позаботиться о том, чтобы свадьбу почтил своим присутствием — тут Авраам остановился и, высоко подняв правую руку, ткнул указательным пальцем вверх — сам князь или, в крайнем случае, его дядя. А это будет, ох, как не просто. Но я знаю, как этого добиться. Денег на подарки я не пожалею, а… Леа остановила отца
— Свадьбы не будет.
Авраам уставился на дочь, открыв от удивления рот. Он пытался произнести какие-то слова, но у него ничего не получалось. Леа, глядя отцу прямо в глаза, продолжила мягко, но непреклонно.
— Венчание — будет, а гостей и свадьбы — нет.
Она обняла отца и прижалась к его плечу щекой.
— Так нужно… Не волнуйся. Просто нет моего дома в Киеве.
Авраам, уже пришедший в себя, обратился к Гидъону за поддержкой.
— Что говорит невеста твоя, сын мой?! Разве это не твой дом?! — он описал правой рукой круг, повернувшись вокруг своей оси. — Разве все мои богатства собирал я для себя?! И где же твой дом, дочь моя?!
— В Дамаске, отец…
— Где, где…? Я не ослышался?!
— В Сирии? На другом конце земли?
— Как же так, Леа!? Не ты ли разумно увещевала нас употребить все силы общины киевской на поиски пути к сердцу князя. Да и Гидъон преодолел дорогу долгую и опасную, дабы открыть глаза властелину нашему на веру истинную. Неужто всё зря?!
Леа смешалась:
— Не знаю… Может быть, Всевышний хочет испытать нас, и мы по замыслу его должны пройти путь определённый. Но нет сияния в конце пути этого. Не могу явственно увидеть. Не получается. Смутны и туманны картины, предстающие предо мной. Одно лишь понятно мне — нет будущего у нас в Киеве. Благоденствуют единоверцы наши в Дамаске. Склонил Святой, да будет благословен он, сердце фатимидского халифа к Манассе ибн Ибрагиму, секретарю халифа. Щит и убежище наше он.
Парнас недоверчиво улыбнулся: Леа замолчала и перевела грустный взгляд с отца на Гидъона и закрыла глаза.
— Вижу корабль, отплывающий от пристани херсонесской, вижу себя и Гидъона на нём.
Авраам вскинулся:
— А я? А меня, видишь ли, рядом с вами? Леа открыла глаза и, промолчав несколько секунд, промолвила неестественно весёлым тоном:
— Конечно, отец. Ты всегда со мной.
Багдад. Дворец халифа. Последний день шахиншаха. 983 год
Адуд ад-Даула, сидевший на хорасанском ковре напротив Аль Таи, с удовлетворением изучал выражение лица халифа. Тот всячески пытался выказать радушие и благосклонность к «опоре престола», но вымученная улыбка выдавала истинные чувства повелителя правоверных, боявшегося до ужаса своего гостя. Шахиншах наслаждался унижением халифа. Он чувствовал, что ему уже недостаточно быть просто хозяином великого государства. Адуд ад-Даула был уверен, что именно его Всевышний ведёт к трону, потому что, встав во главе воинства Аллаха, он, именно он, а не кто-либо другой, принесет свет истинной веры всему миру и тем самым выполнит своё предназначение. И вот между ним и его священной целью стоит это ничтожество, которое Аллах временно вознёс на престол, для того чтобы проверить, достоин ли глава рода Бувайхидов этой величайшей миссии. Глядя на халифа, шахиншах подумал, что пришла пора осуществить волю Властелина миров. Идея привести в ислам русичей не могла родиться в голове такого глупца, как Аль Таи, а тем более в голове какой-то девчонки-наложницы. Несомненно, это был знак свыше ему — Адуду ад-Дауле, что пришла пора действовать. Для начала нужно было заставить халифа совершить нечто такое, что позволит объявить его умалишённым, а затем запереть во дворце, отстранив от религиозных обязанностей. Всё это шахиншах с прискорбием возьмет на себя. Подумав об этом, Адуд ад-Даула ухмыльнулся. Конечно, с прискорбием и, конечно, временно. А что же может быть более постоянным, чем временное?! Шахиншаху было даже немного жаль халифа, попавшегося в ловушку, из которой не было выхода. Не отдать Зейнаб для святого дела было невозможно, но отдать наложницу халифа — позор в глазах любого правоверного, а не отдать — значит показать всему миру, что какая-то девка ему дороже веры. Заметив улыбку на устах шахиншаха, аль Таи выдавил из себя:
— Я рад, что опора престола находится в добром здравии и прекрасном настроении. Улыбка Адуд ад -Даулы стала ещё шире.
— О, мой повелитель, с преувеличенной почтительностью ответил шахиншах, — я несказанно рад что мы начинаем наш долгий путь во славу ислама именно сегодня в день почитания праведного имама Али. Это добрый знак.
Халиф с кислой улыбкой поддакнул. Как суннит, он не испытывал восторга при упоминании этого имени, но возразить побоялся. Шахиншах осведомился:
— Ка здоровье Зейнаб? Готова ли она отправиться в Руссию?
Аль Таи засуетился:
— Конечно, конечно. Готова и мечтает послужить исламу. Сейчас её приведут.
Халиф схватил колокольчик, стараясь скрыть от глаз собеседника дрожание рук, и судорожно затряс им. Узорчатая дверь залы тут открылась и в неё вполз слуга, тут же распростёршийся на полу. Он со стенаниями начал бить себя по голове:
— О, великий! Казни меня! Я принёс тебе чёрную весть!
Аль Таи вскочил на ноги:
— Говори! Слуга, давясь рыданиями, пробормотал:
— Только что Аллах призвал к себе Зейнаб. Халиф рухнул на ковёр и, не стесняясь гостя заплакал.
Адуд ад-Даула был поражён и, что с ним не часто, бывало, пребывал в растерянности. Сначала у него мелькнула мысль, что халиф спрятал Зейнаб, чтобы не отдавать и тем самым избежать позора. Однако через минуту, поняв абсурдность такого предположения, он стал пристально вглядываться в плачущего халифа. Слёзы того были настолько искренними, что шахиншах сразу же понял, что горе аль Таи неподдельно. Зейнаб умерла! Это означало крушение всех планов. Адуд ад -Даула машинально схватил чашу со шербетом и отпил несколько глотков. Шахиншах не заметил, как блеснули глаза его визави. Он встал и пробормотав:
— На всё воля Аллаха! — в последний раз в своей жизни направился к выходу из дворца.
Киев. Капище Перуна — Христианский квартал. 983 год
Вокруг огромного кряжистого дуба, на почтительном расстоянии от оного, собралась внушительная толпа люда киевского. Рядом с могучим древом высилась деревянная, грубо вырезанная, фигура Перуна с головой, украшенной серебряными волосами и золотыми усами. Толпа пребывала в оцепенении, потому что тишина, царившая на капище божества, была неестественной и хранившей в себе скрытую угрозу. Лёгкий ропот, прокатился среди людей только тогда, когда вперёд выступили три волхва — Верховный и два его помощника. Шум стих также внезапно, как и возник. Сначала, Веду, Верховному жрецу принесли огромного полоза, одурманенного специальным питьём. Волхв, взяв в руки «перунов камень» похожий на наконечник копья, ловко рассёк змею на две части, затем он показал её собравшимся. В толпе раздались радостные крики. Две половины пресмыкающегося были равны между собой, что говорило о благоволении божества. Помощники повесили змею на ветвях дуба. Жрец поднял руки и торжественно провозгласил:
— Освободит Заступник наш воды небесные от змея окаянного. Ждите дождей обильных, люди киевские!
Тишина сменилась ликованием. Люди обнимались и поздравляли друг друга. Все хорошо помнили засуху десятилетней давности и страшный голод, последовавший вслед за ней. Толпа вновь затихла, когда по знаку Верховного ему подали петуха. Тот поднял птицу высоко над головой и трижды воззвал к Перуну:
— Перуне, володетелю наш, прими жертву сию! Волхвы — помощники уложили петуха на жертвенник и Вед резким взмахом ритуального топорика-секиры отрубил ему голову. Подставив серебряную чашу, жрец наполнил её кровью и поднёс к лицу Перуна. Зачерпнув пригоршню из чаши, волхв смазал кровью петуха губы идола. В ту же секунду он в страхе отпрянул и распростёрся на земле перед идолом, закрыв голову руками. Толпа в ужасе отступила назад. На губах Перуна не осталось даже и следа от крови. Она вся без остатка пролилась на землю. Толпа завыла и опустилась на колени. Вед медленно встал и, обратившись к людям, дрожащим голосом произнёс:
— Неугодна сия малая жертва богу. Большой жертвы требует.
В толпе после секундной паузы раздались возгласы:
— Жребий! Жребий! Затем к этим крикам стало присоединяться всё больше и больше голосов, и вскоре они сменились рёвом, до смерти напуганных, горожан:
— Жребий! Владимир, восседавший на «княжьем месте», возвышенности, сооруженной из огромных известняковых глыб, с удовлетворением наблюдал за происходящим на капище.
Он наклонился к Добрыне, стоящему по правую руку, и вполголоса произнёс:
— Охраняет Перун князя, вуй. Не принял малую жертву!
Добрыня усмехнулся:
— Охраняют князя слуги его преданные. Губы Перуна льняным маслом смазаны. Вот и не принял кровь-то.
Владимир вскинулся было, но тотчас же осел. Насупившись, он, молча, уставился на верховного жреца, стоявшего на коленях перед идолом с воздетыми кверху руками и что-то беспрерывно шепчущего. Изо рта божества внезапно вырвался язык пламени. В толпе послышались истерические крики и плач. Князь испуганно глянул на Добрыню и, заметив, что тот побледнел, взял себя в руки и с наигранным спокойствием спросил своего мудрого наставника:
— Что скажешь, вуй?
Добрыня, явно неготовый к такому развитию событий, нерешительно промолвил:
— Силён Перун. Угождать надобно ему. Как бы беды не случилось.
Жрец вышел вперёд и поднял руку:
— Есть среди люда киевского нечестивец, богов не почитающий и замысливший предать нас Маре — Марене, дабы извела киевлян под корень. Видит его Перун и на суд к себе требует. Верховный взял в руки огромного чёрного ворона и погладив его, прижал к груди. Киевляне потянулись цепочкой к жрецу. Проходя друг за другом мимо него, каждый из них в ужасе ожидал зловещего вороньего крика — жребия, означающего смертельный приговор «избранному». Казалось людской ручеёк, проходивший перед Верховным, никогда не иссякнет. Но как ни медлили испуганные киевляне, наступил момент, когда последний в цепочке, тщедушный мужичонка лет пятидесяти, одетый в рванный армяк, дрожа от ужаса приблизился к Веду. Толпа торжествующе взвыла. Люди, освободившись от страха за свою жизнь, жаждали мести за тот ужас и унижение, которые они вынуждены были терпеть долгие мучительные минуты. В едином порыве, словно по команде, ринулись они к несчастному, в оцепенении застывшему в нескольких шагах от вещего ворона. Владимир, недоуменно глянул на Добрыню. Тот успокаивающе мотнул головой и сделал жест в сторону дружины, кольцом, окружавшей капище. По приказу сотника дружинники стали живой преградой между обречённым и толпой. Разгорячённые киевляне стали напирать на дружину. Тогда Вед высоко поднял Перунов жезл. Толпа смолкла. Верховный трижды ударил жезлом оземь:
— Никто не смеет нарушить волю Перуна! А он пока воли своей нам не открыл. Жрец жестом поманил к себе еле живого от страха мужичонку:
— Подойди к вещуну, не бойся. Невинных Перун не карает. Ибо мудр и справедлив еси. А ежели злоумышлял — прими наказание с честью.
Несчастный деревянными шагами приблизился к ворону и остановился перед ним, зажмурив глаза. Каково же было всеобщее изумление, когда ворон равнодушно глянув по сторонам, стал копаться в перьях под крылом. Владимир, привстав со своего места, зычно крикнул:
— Толкуй Вед!
— Пресветлый княже, и вы народ киевский. Нет здесь злодея среди вас!
Ропот прокатился по толпе:
— Так ведь все здесь.
— Ан, нет! — Верховный указал жезлом в сторону Киева — не все горожане стольного града пришли Перуну поклониться! Иные и вовсе не чтут его! Христиане! Христиане! — послышались голоса.
— Они и есть! — Вед стукнул посохом о землю.
Затем высоко подняв ворона, сидевшего на его левой руке, решительно направился в сторону христианской слободы. Добрыня и Владимир переглянулись.
— Не беспокойся, княже. Перун справедлив.
Владимир испытующе поглядел на дядю и ухмыльнулся:
— В справедливости Перуна не сомневаюсь, а вот что допросить Феодосия — вора надобно — в том у меня сомнения нет.
— Великий князь! Уж не прогневайся на старика, а всё ж возразить тебе осмелюсь. Нет пользы в том. Ибо прознал я о сём воре всё. Умом тронут и пытки с радостью примет.
Владимир недоверчиво хмыкнул:
— Я что-то таковых не встречал, да и не слыхивал о таковых.
Добрыня поклонился ниже обычного:
— По их вере, чем больше мучений примешь за Христа, тем больше к райскому блаженству приблизишься.
Прочитав немой вопрос в глазах Владимира, он добавил:
— Рай — Валгалле подобен, только ещё краше.
Владимир задумался.
— М-да… А ну, как сообщники у вора сего есть?
— Может и есть, да притихнут. А не притихнут, то выдадут себя, тут-то мы их изловим. А в христианскую слободу тебе ехать негоже. Не стоит мешать народу простому преданность князю выказать.
Владимир с сомнением в голосе произнёс:
— А сладят ли с вором? Дружинник он храбрый, а уж отец его Рагнар — викинг истинный.
Добрыня разгладил бороду:
— Справятся. На сей случай у меня средство предусмотрено. В толпе умельцы есть, обученные, да и орудия у них припасены. Сладят!
Христианская слобода встревожено гудела. Слухи о том, что толпа чёрного люда приближается к домам христиан, взбудоражили небольшую общину, состоявшую в основном из греков-купцов, да ещё нескольких жителей европейских стран, уже принявших христианство. Жители слободы, люди зажиточные, напуганные недавним погромом на Копырёвом конце, всерьёз опасались за свою жизнь и имущество. Срочно запирались ворота, из схронов доставалось оружие, и после короткого совещания было решено отправить посланца к князю искать защиты. Но всадник, выехавший в направлении Детинца, был остановлен толпой, преградившей ему путь. Увидев, что во главе толпы шествует сам Верховный жрец, всадник спешился и, сняв шапку, низко поклонился. Вед хмуро глянул на стоявшего перед ним человека:
— Куда поспешаешь, христианин?
Не поднимая глаз, посланец промолвил:
— Опасаются люди достойные беззакония, вот и послали меня к великому князю, зашиты искать.
Верховный ещё больше нахмурился и с нескрываемым гневом прорычал:
— Как кличут тебя, чужестранец?
— Теософ, о великий жрец.
Вед презрительно хмыкнул:
— Сие по-ромейски божья мудрость означает, не так ли?
Ромей выпучив от удивления глаза, утвердительно кивнул головой. Вед понизив голос вкрадчиво с деланной благожелательностью продолжил:
— И ты, скудоумный, дерзнул помыслить, что служитель великого Перуна беззаконие творить может!?
Христианин заметно побледнел и торопливо выпалил:
— И думать не думал! Ежели бы жители слободы знали, что сам Верховный жрец к ним пожалует, то уж, конечно, никуда меня бы не посылали. Дозволь мне, господин, вернуться и предупредить о твоём приходе, дабы могли мы принять тебя с почётом, твоему сану приличествующим.
Вед хитро прищурился:
— Со мной пойдёшь. Будешь рассказывать, кто где живёт. Затем оглянувшись назад, приказал:
— А коня пока у него отберите, чтоб не мешал, — и, поглядев на ромея, добавил, — коня получишь потом. Беззакония слуги богов и князя великого не творят. Опасения христиан, населявших слободу, в действительности оказались напрасными.
Толпа вела себя на удивление тихо. Создавалось впечатление, что кто-то руководит ею, и, что этого, кого-то люди боятся и уважают. Все жители слободы высыпали из домов и стояли, молча взирая на непрошенных гостей. Процессия, возглавляемая Ведом и двумя его помощниками, неторопливо продвигалась от дома к дому, от двора ко двору. Шедший рядом по левую руку от жреца Теософ называл шёпотом имена их хозяев. Почти одновременно с именем «Прокопий — дружинник» прозвучал громкий крик ворона. Сотни людей, следовавших за волхвами, застыли, как по команде в суеверном страхе. Прокопий, седобородый огромного роста мужчина, лет сорока, стоявший перед воротами своего двора, положил руку на рукоять меча и шагнул вперёд:
— Что сие означает, Вед?!
В голосе старого дружинника прозвучала неприкрытая угроза. Верховный, будто, не замечая выросшего перед ним гиганта, обратился к ворону:
— Перуне, властелин наш, он ли злодей мерзопакостный?
Ворон молчал. Но когда Вед направился было дальше, вновь громко каркнул. Верховный жрец вновь повернулся к Прокопию:
— Кто ещё есть в доме твоём.
Прокопий вытащил меч из ножен:
— Не тебе пытать меня, волхв! Ответ дам князю моему!
Толпа грозно зашумела, надвигаясь на дружинника. В этот момент ворота раскрылись, и из них вышел Феодосий. Юноша был бледен, но спокоен. Белая домотканая рубаха, бывшая на нём, оттеняла эту неестественную бледность, а голубые глаза, устремлённые вдаль, казалось, отражали цвет неба. Ворон зловеще каркнул. Вед простёр руку, указывая на Феодосия:
— Возьмите его и путами свяжите.
Отец юноши сделал шаг вперёд и заслонил его собой:
— Каждый, кто дотронется до сына моего, костьми на месте ляжет!
Киевлянам была хорошо известна безудержная храбрость викингов, а уж в военном искусстве им вообще не было равных. Толпа топталась на месте, не решаясь подступиться к варягам. По знаку Добрыни, восседавшего на коне поодаль, с десяток дружинников, растолкав толпу, бросились на отца и сына.
— Феодосий! Где меч твой ?! — крик Прокопия напомнил рёв раненого зверя. — Беги за мечом!
Юноша, казалось, не слышал отца. Он по-прежнему стоял, не шевелясь и глядя на небо, будто видел там то, что от других было сокрыто.
— Опусти меч, отец! Господь дарует мне кончину мученическую, так неужто откажусь я за веру нашу пострадать!
Прокопий оттолкнул сына к забору и, не допуская к нему дружинников, с нечеловеческой силой обрушился на противников. Воины, служившие с Прокопием у князя в дружине не один год и, в душе относившиеся к нему с сочувствием, не проявляли особого рвения в схватке с ним. Натолкнувшись на отчаянное сопротивление, они остановились. Оглянувшись на Добрыню, дружинники вновь подступились было к Прокопию, но больше имитировали схватку, чем в действительности угрожали викингу. Боярин, как ни странно, не разгневался, а даже как будто бы был доволен, что дело повернулось именно так, как он предвидел. Добрыня подозвал к себе слугу и что-то прошептал тому на ухо. Через несколько минут на крыше дома, в котором жили отец и сын, показались две странные фигуры, одетые в шаровары и чёрные халаты. Волосы этих людей так непохожих на киевлян были заплетены в косы.
— Печенеги, печенеги — пронёсся ропот в толпе.
Ещё через минуту два аркана с необычайной точностью были наброшены на старого и молодого варягов. Прокопий, лёжа связанным на земле, извивался, пытаясь освободиться. Он никак не желал смириться со своим положением и изрыгал проклятья предателям, захватившим его подлым обманом. Феодосий же напротив — был абсолютно спокоен. Он неподвижно лежал на земле, всё также отрешенно устремив взор ввысь. По знаку Добрыни дружинники подняли, спеленатых верёвками викингов, и взгромоздили их на коней поперёк сёдел. Боярин поднял руку и толпа, знакомая с суровым нравом княжьего дяди, мгновенно смолкла.
— Люди киевские! Перун волю свою явил! Мы же должны смиренно её принять. Обычай наш древний всем известен и горе тому, кто дерзнёт в безумии своём Перуну противиться. Нет пред богом нашим ни сильного, ни богатого! Веди нас Вед! Исполним волю Перунову.
Верховный выступил вперёд и зычным голосом затянул гимн Сварогу.
— Огонь небесный! Отец сущего, из чьих чресл гром небесный рождён. Упроси сына своего, Перуна — воина, явить суд справедливый и праведный.
Толпа дружно подхватила, и процессия с песнопениями направилась к капищу. Слухи о том, что Перун указал на злодеев, быстро распространились по Киеву, и народу на площади перед капищем собралась неисчислимо. В толпе негромко перешёптывались. В основном гадали, отдаст ли Владимир волхвам своего дружинника. Испокон веков не было такого, чтобы кто-нибудь, кроме князя самого мог суд над дружинником вершить. А тут вот такое дело… Когда же вдалеке показалась процессия со связанными варягами, все перешёптывания мгновенно смолкли. К коням, на которых лежали отец и сын, подскочили служки и сгрузив пленных, проворно привязали их к двум каменным столбам по обе стороны от деревянной статуи Перуна. Верховный вышел вперёд и, повернувшись спиной к идолу, простёр руки в стороны. Два волхва низко склонившись, вложили в его правую руку каменный топор, а в левую — стрелу с кремневым наконечником. Вед поднял вверх атрибуты власти Перуна и, закрыв глаза, зашептал слова молитвы. Закончив, он вопросительно глянул в сторону княжеского кресла. Добрыня наклонился к Владимиру, безучастно взиравшему на происходящее, и прошептал:
— Княже! Ждут люди твои слова мудрого.
Владимир, помедлив немного, встал и поднял руку.
— Народ киевский! Нет княжеской власти над богами, но по воле богов князем поставлен я над вами. Должен я законы божеские, нам даденные, соблюдать и оберегать, дабы народ мой благословение от небес получил и в мире и довольствии жил. Аще кто на жизнь владетеля замышляет, тот супротив воли богов идёт. Не аз судия такому, но сам Перун.
Подняв вверх правую руку с вытянутым указательным пальцем, князь тяжело опустился в кресло. Толпа одобрительно зашумела. Верховный повернулся лицом к Перуну и затем трижды обошёл его, вытянув перед собой руки с топором и стрелою. Проделав это, он приблизился к Феодосию и громогласно спросил:
— Злоумышлял ли на князя, властелина своего?!
Феодосий, улыбнувшись вымученной улыбкой, негромко ответил:
— Один властелин у меня — Господь! И по велению Господню, должен был я трон у Навуходоносора отнять и сироте, несправедливо обиженному вернуть. Сгубил преступник, на троне сидящий, брата своего. И нет ему прощения.
Вед резким движением, вонзил стрелу в грудь юноше. Феодосий вскрикнул и уронил голову на грудь. Прокопий, дотоле молча наблюдавший, разразился нечеловеческими криками, перемежавшимися с проклятиями в адрес Перуна и князя. Потом, вдруг заорал на норманнском языке, обращаясь к Владимиру:
— Конунг! Дай мне умереть с мечом в руках! Один, Один! Вразуми конунга!
Владимир в замешательстве глянул на Добрыню. Старшие дружинники явно сочувствовали Прокопию, и князь не решался нарушить древний обычай викингов. В то же время было совершенно понятно, что, получив меч, Прокопий возьмёт с собой в Валгаллу не одного противника, да и может посягнуть на самого князя, а уж уклониться от схватки Владимиру никак не подобало.
— Вуй, советуй! — Владимир вдруг ощутил себя маленьким мальчиком, искавшим совета и утешения у дяди. Впервые за последние годы, он растерялся и, не надеясь на себя, искал помощи у «старших».
— Добрыня спокойно разгладил бороду и вполголоса произнёс:
— Дозволь, княже. Владимир молча кивнул головой.
Боярин вышел вперёд и обратился к одному и старших дружинников, чей хмурый вид выражал нескрываемое осуждение всего происходящего.
— Ренгвальд! Согласен ли ты сразиться с Рагнаром?
Лицо дружинника, иссеченное шрамами и обрамлённое седой бородой, оживилось. Он утвердительно наклонил голову и выехал на коне из ряда, подняв вверх меч. Добрыня одобрительно кивнул. Владимир напрягся, не понимая, куда клонит его много мудрый дядя. Боярин меж тем вкрадчиво продолжил:
— Зачем ты делаешь это, Ренгвальд?
Дружинник недоуменно взглянул на боярина, задавшего такой глупый вопрос, но всё же ответил с недовольным видом:
— Я стар. Мы с Рагнаром одногодки. Вместе ходили с князем Святославом на Византию. Пора нам обоим в Валгаллу. Смерть барана — не для викинга!
Добрыня воскликнул:
— Истинно говоришь, воин!
Затем обратился ко всей дружине:
— Может ли христианин, отрекшийся от Одина, попасть в Валгаллу?
По рядам дружинников прокатился ропот. Видно было, что они изрядно смущены. Особенно смутился Ренгвальд. Он нерешительно опустил меч и, потупив взор, вернулся к дружинникам. Боярин поднял руки, требуя тишины.
— Князь наш милостив. Он повелел мне предложить Рагнару отречься от распятого, и сразиться с кем пожелает.
Добрыня приблизился к Прокопию. Слышал ли ты? Принимаешь ли милость княжью? Лицо Прокопия исказилось от борьбы чувств, обуревавших его. Желание отомстить за смерть сына боролось в нём с глубокой верой в Спасителя и грех отречения от Христа страшил его неимоверно. Из рядов дружинников послышались возгласы, призывавшие Прокопия принять меч и умереть достойно. Старый дружинник бросил взгляд на тело Феодосия и прошептал:
— Зачем мне Валгалла, если там не будет моего сына.
Добрыня довольно усмехнулся и, отъехав в сторону, махнул рукой. Вед пошёл к Прокопию и в гробовом молчании отчётливо прозвучал хруст костей черепа, разбитого топором Перуна. Владимир, проезжая мимо дяди, бросил:
— Ай, и лис ты, вуй!
Добрыня, следуя за племянником, задумался. Было непонятно, чего больше в словах князя, одобрения или осуждения.
Путешествие шейх уль ислама к россам. 983 год
Море и сегодня было неправдоподобно ласковым и каким-то миролюбивым. Солнечные зайчики прыгали по небольшим волнам, а ветер был слабым и приятно освежал лицо. Но самое главное — он был попутным, так что гребцы почти не налегали на вёсла. Шубейки сидел на ковре с подушками на палубе шебеки и, перебирая чётки, созерцал бирюзовую гладь. Шёл вот уже десятый день его путешествия, а море не менялось. Оно было спокойным и даже каким-то сонным. Шейх уль ислам не раз вспоминал, страшные рассказы, слышанные им от купцов, о коварном Византийском море. Тут были и ураганы, и внезапные ветры, поднимающие горообразные волны и безжалостные морские грабители. Шубейки всё больше убеждался, что повелителю мира угодна его миссия и что никакие преграды не устоят перед волей Всевышнего. Интересно, всё ли, что написано о Синбаде, правда или же вымысел преобладает. Шубейки вспомнил, как будучи ещё юным учеником медресе, сильно заинтересовался личностью Синдбада, о котором услышал от уличного сказителя в Багдаде. Он помнил, как спросил библиотекаря, нет ли у того рукописи с описанием путешествия знаменитого морехода. Сколько лет прошло, а шейх уль ислам отчётливо представил себе побледневшее лицо хромого мутавалия[3] Омара, бывшего по совместительству библиотекарем в медресе. Тот в ответ на вопрос Шубейки замахал руками, потом оглянувшись по сторонам, приставил палец к губам и зашипел
— Тихо, глупец! Разве ты не знаешь, что Ахмад ибн Ханбаль[4] в своей фетве объявил рассказы о Синбаде греховным словоблудием, отвлекающим правоверных от служения Аллаху. Затем внимательно изучив выражение лица, сильно смутившегося юноши, прошептал:
— После вечернего намаза приходи. М-да… Шубейки вздохнул. — Воистину уши юноши на спине его. Помнил он, как сосед его по худжре[5] рябой Салим выдал его мударису. Помнил и розги, полученные им за греховное увлечение… И поделом! Если бы наставник вовремя не отвернул его, неразумного юнца, от пути греха, разве мог бы Шубейки стать тем, кем он стал?! Но как же было интересно читать эту рукопись!
Шейх уль ислам ещё раз вздохнул и помотал головой, отгоняя суетные, а значит греховные мысли. Он вернулся к своему излюбленному времяпровождения, к мысленному спору с великими философами ислама. Шубейки безусловно знал, что гордыня — это грех, но убеждал себя в том, что, полемизируя с Великими, он не грешит, возомнив себя равным им, а пытается познать истину. Особенно часто шейх спорил с Аль-Кинди[6]. Опасно мыслил Аль-Кинди. Как бы ни был велик Аристотель, но не познал он света истинной веры и, уже только одно — это должно было остановить тебя, великий философ. Не мог не мусульманин изрекать непреложные истины. А ты, первым в исламском мире обратился к трудам грека. Твои трактаты «Обзор сочинений Аристотеля», «О пяти сущностях», «О ближайшей причине возникновения и уничтожения», «Об определениях и описаниях вещей» — это умствования, отвлекающие правоверных и, что самое опасное, наиболее учёных из них, от вечных истин Корана. Как можешь ты, о, учёнейший, утверждать, что «извечное — это то, что вообще никогда не могло быть несуществующим»! И чего стоит твоё утверждение, что не имеющее причины извечное не уничтожается и не изменяется, поскольку не является телом. По-твоему, Аллах не может изменить или уничтожить то, что им создано?! И это при том, что Всевышним создано всё! И ты называешь материю «первичной по отношению к форме, порождающей видовые различия, творящей вещи, и являющейся их потенцией». Да разве это не граничит с ересью?! А, может, не дай Аллах, и есть ересь? Единственное, что в какой то мере примиряет меня с тобой о, Аль-Кинди это то, что рассуждая об извечном понял ты, что не имеющее ни субстрата, ни атрибута, ни причины, ни рода, неизменное вневременное начало не постигается человеческим умом, и не может стать предметом исследования, а значит и предметом философии, изучающей лишь такие вещи, природу которых она может познать. Ну вот ты и возразил сам себе, о, светоч премудрости. Не может и не сможет никакой философ, как бы гениален он ни был, понять глубину замысла Всевышнего, ибо это есть предмет беззаветной веры, а не изучения. Шубейки самодовольно улыбнулся, в очередной раз победив в споре своего знаменитого оппонента. Море по-прежнему было спокойным, на мелкой ряби его плясали солнечные блики, и как ни странно, это сочеталось с попутным ветром, несильным, но позволявшим гребцам больше отдыхать, чем налегать на вёсла. Картина была умиротворяющей.
— Аллах благоволит нам. Несомненно, святая цель оберегает нас от штормов и пиратов.
Придя к такому умозаключению, шейх повеселел и жестом подозвал к себе шкипера.
Византия. Монастырь святой равноапостольной Фёклы. 983 год
Сквозь крохотное окошко в келье брезжил рассвет. Алексий сказался больным и был освобожден игуменом от заутрени. Он пользовался определёнными привилегиями в монастыре и все они были результатом довольно мягкого к нему отношения отца Дормидонта, игумена монастыря святой равноапостольной Фёклы. Настоятель святой обители никак не мог решить, находится ли молодой патрикий в монастыре в качестве почётного узника или же это временная опала. На всякий случай игумен был обходителен со знатным послушником и закрывал глаза на его различные отступления от монастырского устава. Алексий подошёл к окошку. До самого горизонта всё было желтым желто. Сирийская пустыня равнодушно взирала на него своими пустыми глазами. Молодой человек уставился, как заворожённый на безрадостный пейзаж, который подавлял его и постепенно, с каждым днём, уменьшал надежду на освобождение. Вначале Алексий был уверен, что Анна немедленно придёт к нему на помощь, но уверенность эта за несколько недель заточения значительно ослабла и в голове у патрикия всё чаще стали появляться мысли об участии царевны во всём том, что приключилось с ним. В последнее время у него появилась привычка грызть ногти и, с отвращением выплёвывая откушенные кусочки, он удивлялся, как легко превратился он, холёный, умащённый ароматическими маслами и одетый по последней моде царедворец, в грязного дурно пахнущего монаха. Когда Алексий вначале своего пребывания в монастыре спросил игумена о бане, настоятель укоризненно попенял молодому послушнику, что главная цель монаха — забота о спасении души. А мирские удовольствия вино, женщины, тут отец Дормидонт перекрестился, и баня — соблазны, препятствующие человеку удостоиться царства небесного. Обтирание куском ткани, смоченном в воде, вот и вся баня. Кстати, в монастыре были монахи, принявшие схиму — те вообще не мылись. Алексий вздохнул и с тоской подумал о монастырской еде. Есть не хотелось, и причиной тому была не столько жара, сколько необычайная скудость трапезы. Варёная фасоль с уксусом, полба и сушёная рыба. И это каждый день! О предстоящем Великом посте Алексий даже не хотел и думать. Пока что новоявленный послушник не решил, что служит причиной такой скудости — святость игумена или же его выдающееся скупость. Алексий часто бывал в монастырях, расположенных вокруг Константинополя, и не раз убеждался в гостеприимстве монахов, чей стол отличался обилием и разнообразием. Кстати, вина там вовсе даже не чурались. Патрикий выругался и тут же испуганно перекрестился. До своего заключения в монастыре Алексий был не очень ревностным христианином. Мирские блага интересовали его гораздо больше, чем молитвы, но в его теперешнем положении он всё чаще задумывался о своей прежней жизни и предположение о том, что все его несчастья — это и есть наказание за грехи, постепенно переросло в уверенность. Алексий опустился на колени перед иконой Спасителя и на мгновение задумался, не будет ли греховным молить Сына Божьего об освобождении из монастыря. Затем решительно наложил на себя крестное знамение и горячо зашептал:
— Господи! Ты един без греха! Дай мне, Господи, выйти из заточения моего. Даю обет, что постригусь в монахи, но прежде хочу делами добрыми в миру грехи мои многия загладить, прощения заслужить у людей, мной обиженных, а сильнее всего каюсь я в том, что женщину возлюбил пуще Господа моего!
Последние слова молодой человек произнёс довольно громко. Он замолк и в тревоге оглянулся на окошко в келье. Не увидев там никого, он сел на пол и заплакал. Буквально в эту же секунду скрипучая дверь отворилась и перед поражённым до глубины души патрикием предстал динат Софроний собственной персоной. Эффект был столь сильным, что Алексий несколько раз протёр глаза. Динат добродушно рассмеялся:
— Не сомневайся, патрикий! Я это, я. Святая церковь слышит детей своих. Почувствовал я, ничтожный, что душа твоя раскаянием искренним очищается от прежней скверны и поспешил сюда.
О том, что он уже неделю находится в монастыре, Софроний не счёл нужным сообщить. Ещё «позабыл» он поведать о том, что в келье Алексия есть слуховая труба, прильнув к которой динат проводил много часов, уже почти отчаявшись добиться результата. Фотий прямо намекнул ему, что если в ближайшее время Алексий добровольно, слово «добровольно» атриклин произнёс с нажимом, не пострижётся в монахи, то монахом станет бывший динат Софроний. Так что, упомянув о том, что церковь «слышит» свою паству, Софроний говорил сущую правду. Когда, же услышал он молитву Алексия, то чуть не подпрыгнул от радости и решил, что нужно действовать немедля. Уже открывая дверь в келью патрикия, динат мысленно выругал себя за поспешность. Алексий мог догадаться, что «дело нечисто» и, что динат находится в монастыре не один день. Но отступать было поздно и Софроний решил, что подавленное душевное состояние молодого человека, не позволит тому обратить внимание на такие подробности.
Динат без приглашения уселся на единственный табурет и жестом предложил молодому человеку занять место на деревянной скамье, служившей ложем в келье. Он, благодушно улыбаясь, уставился на Алексия, выдерживая паузу. Тот заёрзал и нерешительно спросил:
— Что привело тебя сюда, на край света, почтенный Софроний?
Тот опустил вниз уголки губ и укоризненно покачал головой:
— Вижу не поверил ты мне. А ведь я, как почувствовал, что раскаялся ты, всем сердцем возжелал помочь тебе. Вот за тем и проделал путь в 1000 стадий.
Динат встал и подошёл к окошку. Поглядев несколько мгновений в него, он передёрнул плечами, и, будто бы обращаясь к себе самому пробормотал:
— Какая унылая картина…
Алексий почувствовал, как слёзы наворачиваются у него на глаза.
— Господи, за что!? Грешен я грешен! Но ведь и другие не праведники! Почему же именно меня наказал Господь?!
Софроний подошёл к патрикию и внимательно посмотрел на него. Динат поймал себя на мысли, что ему жаль молодого человека. Он вспомнил себя, юнца, искренне верящего, что весь мир желает ему добра, вспомнил свою первую и единственную любовь Марфу. Вспомнил он и то, как ему объяснили, Слава Богу, что объяснили словами, что дочь правителя фемы уж никак не пара сыну скромного служителя церкви. М-да… Что толку вспоминать… Главное уметь смириться с волей Божьей. А то, что Провидение выбирает орудия исполнения воли своей непонятно для смертных, так ведь всем известно, что пути господни неисповедимы. Так уж, видно, суждено Алексию и единственное, чем можно помочь ему, так это наставить на путь истинный. Софроний по-отечески положил руку на плечо патрикия.
— Не буду лукавить с тобой, есть у тебя два пути: смириться с волей Господа нашего Иисуса Христа и принять постриг монашеский со всем христианским смирением и любовью ко Всевышнему, или же окончить дни свои в сем монастыре послушником. Ежели первый путь выберешь, то монашествовать будешь в Студийском монастыре в Константинополе и не простым монахом начнёшь, а иеромонахом, а со временем станешь его игуменом. Ну, а о втором пути, что говорить… Уж, очень печален он.
Алексий вскинулся:
— А за что мне многогрешному милость такая — сразу иеромонах?!
Софроний пожевал губами:
— А за то, что всей душой раскаялся и предпочёл любовь вечную к Богу любви преходящей к женщине.
Олешье — порт на Днепре. 983 год
Шубейки с напряжённым интересом вглядывался в неуклонно приближающийся берег, пытаясь предугадать, что ожидает его в этой холодной и, скорее всего, враждебной стране. Заметив, что шейх уль ислам крайне встревожен и часто вздыхает, шкипер приблизился к нему и поклонился.
— О, свет учёности! Во всех концах вселенной славится мощь и сила халифата. Кто дерзнёт поднять руку на посланника самого халифа! Но самое главное — охранит Аллах от зла своего верного служителя.
Шубейки внимательно посмотрел на капитана:
— Неужели подумал ты, что я сомневаюсь в благосклонности Всевышнего?
Загорелое лицо Али заметно побледнело. Он поклонился ещё ниже: Кто я, ничтожный, чтобы сомневаться? Тревожусь я и поэтому осмелился приблизиться к тебе, о светоч учёности, чтобы укрепиться духом и верой твоей. Шейх уль ислам молча протянул руку и шкипер, мгновенно догадавшись, что угодно высокопоставленному пассажиру, подал ему подзорную трубу. Наблюдая за Шубейки, Али заметил, как тревожное выражение лица улема сменилось довольной улыбкой. Тот протянул шкиперу подзорную трубу:
— Никогда не сомневайся в благоволении Аллаха, если ты служишь возвеличиванию имени его.
Моряк сразу же заметил струг, направлявшийся к шебеке. Он вопросительно взглянул на Шубейки. Тот успокаивающе кивнул головой. -Теперь нам не страшны ни мели, коими изобилует устье Данапра, ни разбойники, намного более многочисленные чем мели. Булгарский хан держит слово, данное им Адуду -ад-Дауле. Струг приблизился к шебеке и человек в расшитом золотом халате и парчовой шапочке, стоящий на носу струга, низко поклонился:
— Великий хан Булгара Абдуллах ибн Микаил приветствует посланника великого халифа мусульман!
Зычный голос Джагфар бека заставил вздрогнуть шейха, привыкшего к тишине медресе и библиотек. Он, ничего не ответив, воздел руки к небу и провёл ими по бороде, воздавая хвалу Всевышнему. Все присутствовавшие на обоих судах, повторили жесты Шубейки, пробормотав слова благодарственной молитвы. По команде шкипера матросы притянули баграми струг к самому борту шебеки и, тут же выдвинув мостик, огороженный канатными поручнями, спустили его на борт струга. Шейх протянул руку шкиперу. Тот принял её в свои ладони и почтительно поцеловал. Шубейки, склонившись к уху моряка, прошептал:
— Сын мой, я за знаю, что за твою голову назначена награда.
Шейх сделал паузу. Моряк напрягся, но никак не отреагировал на слова улема. Тот продолжил:
— Ты искупил свои вины, о, Али. Халиф прощает тебя.
Только после этих слов у шкипера вырвался вздох облегчения.
— Ты всё знал, о, святейший!?
Шейх, едва заметно улыбнувшись, направился к мостику и в сопровождении двух своих слуг осторожно перешёл на струг. Поддерживаемый под руки слугами, Шубейки вступил на палубу и произнёс благословение судну и его команде. Затем, лукаво прищурившись, обратился к Джагфар беку:
— У вас говорят, «дарёному коню в зубы не смотрят» и я благодарен Великому хану за внимание ко мне, недостойному служителю веры, но всё-таки мне кажется, что лодка побольше могла бы вместить не 30 воинов, а 60 и даже 100, что бы могло сделать наше путешествие более безопасным. Не так ли?
Бек склонился в поклоне:
— Ты прав, о, высокочтимый. У великого хана, да продлит Аллах его годы, есть много судов и больших и малых, но ладья пригодна для плавания по Итилю, а перетащить её через волок в Данапр невозможно, кроме того по пути в Киев нас ожидает ещё один волок, опасный и очень длинный у скалистых порогов этой капризной реки. А что до безопасности, то, как известно, печенеги весной не занимаются набегами, у них в это время кобылицы рожают жеребят, а мелких шаек грабителей нам, поверь, нечего опасаться.
Шубейки, удовлетворившись ответом Джагфара, уселся на расшитый золотом коврик и принялся расспрашивать стоящего перед ним ханского посланника.
— Как здоровье Его Величества?
— Его величество, слава Аллаху, здоров.
— Как здоровье его старшего брата великого халифа всех мусульман?
Шубейки сделал вид, что не заметил небольшой ошибки в титуловании халифа. Аль Таи, обращаясь к владыкам различных мусульманских стран, именовал их «возлюбленными сыновьями». Но шейх прекрасно понимал, что не в его интересах было бы обращать на это внимание в данной ситуации. К тому же в Багдаде были осведомлены о том, что в прошлом году хан Абдуллах ибн Микаел[7] принимал у себя послов кордовского халифа Хишама второго и состоял с ним в переписке. И затевать спор — означало погубить великое дело приобщения русичей к истинной вере в самом его начале. Заметив, что Джагфар переминается с ноги на ногу, шейх с преувеличенной любезностью воскликнул:
— О, как же я невнимателен! Годы и усталость дают себя знать. Садись, сын мой! Негоже посланнику Великого хана стоять перед простым улемом.
Бек был настолько обрадован предложенным ему выходом из щекотливого положения, в котором он очутился, что, пренебрегая этикетом, тут же уселся. Шейх расплылся в улыбке:
— Твой арабский выше всяких похвал, сын мой.
Джагфар, явно польщённый, прижал руки груди и склонился в глубоком поклоне. Заметив же, что выражение лица шейх уль ислама сменилось на сосредоточенное, понял, что речь пойдёт о серьёзных делах. Обернувшись, он жестом приказал слугам удалиться. Шубейки удовлетворённо кивнул. Затем, оглянувшись по сторонам, он незаметно вытащил из пазухи халата свёрток и протянул его собеседнику. Шейх понизил голос до шёпота:
— В пакете — пять тысяч динаров — от опоры трона Адуда-ад-Даулы, — Шубейки пожевал губами, — на благочестивые дела. Заметив, как блеснули глаза бека, шейх слегка нахмурился.
— Из свёртка, сын мой, ты вытащишь послание халифа всех мусульман Его Величеству Великому хану Булгарии, а динары ты вернёшь мне и получишь их в Куйабе. Там же я передам подарок Его Величества аль-Таи хану — меч халифа Муавии[8] в золотых ножнах, украшенных рубинами и сапфирами.
Лицо Джагфар бека побагровело. Видно было, что он ошеломлён услышанным. Бек тяжело задышал и промямлил что-то невразумительное о великой чести и ответственности. Шубейки, заметивший, как заблестели глаза Джагфара при упоминании о сокровищах, пожалел, что открыл всю правду приближенному хана. Он попытался успокоить себя мыслью, о том, что бек не осмелится вызвать гнев своего повелителя, посягнув даже на один динар из денег, предназначенных на благое дело. Между тем Джагфар вытащив из свёртка трубочку пергамента с печатью халифа, благоговейно поднёс её ко лбу, затем к устам, а затем приложив к сердцу, спрятал за пазуху халата. Струг отдалялся от шебеки и шейх уль ислам, оглянувшись на корабль, вдруг сделавшийся совсем маленьким, почувствовал неясную тревогу. Он поступил, как всегда, когда чувствовал страх и неуверенность, стал молиться, перебирая чётки из слоновой кости. Молитва помогла и дурные предчувствия не то, чтобы рассеялись, но стали глуше. Шубейки подошёл к борту и стал вглядываться в еле видимые очертания берегов. Данапр поражал своим величием и, если бы не различного размера острова и островки, встречавшиеся то слева, то справа от судёнышка, то можно было подумать, что струг продолжает плыть по морю. Джагфар по-своему истолковавший интерес шейха, поспешил успокоить знатного гостя:
— Не беспокойся, о мудрейший, мы прибудем в Олешье ещё засветло.
Прочитав немой вопрос в глазах Шубейки, бек пояснил:
— Это город русичей, богатый, хотя и небольшой. Здесь мы переночуем, а утром с соизволения Аллаха тронемся в путь. Я знаю очень хороший постоялый двор недалеко от пристани. Там по пути в Куйабу останавливаются почтенные купцы из Рума и халифата.
Шейх отрицательно замотал головой:
— Ночевать мы будем здесь, на судне. Так безопаснее.
Лицо бека на мгновение выразило нескрываемую досаду, но он быстро овладел собой и поклонился:
— Как будет угодно светочу веры.
Пристань богатого рыбацкого городка Олешье приятно поразила шейх уль ислама. Она резко отличалась от Александрийского порта чистотой и порядком, хотя, безусловно, уступала ему в размерах. Когда струг только приближался к берегу, на добротно сколоченный из внушительных брёвен помост, врезавшийся на саженей сто — сто пятьдесят в водную гладь, вышла процессия из десятка, вооружённых бердышами, людей. Во главе группы шагал человек в богатом кафтане и меховой шапке. Джагфар бек, стоявший рядом с Шубейки, произнёс в пол голоса:
— Митник! — Позволь мне, о высокочтимый, отвечать на его вопросы.
Шейх презрительно искривил губы:
— Невелика птица! Поручи кому ни будь из твоих слуг вести с ним беседу.
Бек быстро зашептал, словно боясь, что его могут услышать:
— Сей митник посажен здесь князем Владимиром и в его власти задержать любое судно, а то и вовсе не пропустить. У него дружины человек двести. Да и неразумно ссориться с князевым боярином в самом начале пути в Куйабу.
Шейх пожевал губами и кивнул в знак согласия:
— Ты прав, Джагфар бек.
Боярин зычным голосом прокричал:
— Откуда, гости будете? По какой нужде прибыли в земли наши?
Бек, сложив руки рупором, ответил не менее громко:
— Посланник Великого халифа всех мусульман Аль-Таи, да продлит Аллах его годы, высоко ученный шейх уль ислам Шубейки с письмом к великому кагану всея Руси Владимиру.
Боярин что-то сказал стоящему рядом дружиннику и через несколько секунд остальные воины выстроились цепочкой вдоль пристани. Когда струг причалил, митник с двумя сопровождающими ловко перебрался на его борт. Джагфар прошелестел на ухо Шубейки:
— Ради великого дела, о, высокочтимый, окажи этому дикарю уважение.
По лицу шейха пробежала гримаса неудовольствия:
— Я услышал тебя, бек.
Боярин поклонился шейху, впрочем, не очень низко и, откашлявшись спросил:
— Какие дары везёте князю нашему? Обязан я их увидеть.
Шубейки вопросительно глянул на бека:
— Он хочет осмотреть всё, что есть на струге, о высокочтимый.
Шубейки вместо ответа кивнул боярину и протянул кису с монетами. Тот, взвесив кошель в руке, приоткрыл его. Увиденное явно понравилось митнику. Он дал знак дружинникам, и цепочка на причале расступилась, образовав широкий проход. Боярин расплылся в улыбке. –Добро пожаловать, гости именитые. Можете продолжать ваш путь. Когда митник сошёл на пристань, шейх уважительно заметил:
— Ты, сын мой, владеешь не только арабским.
Лицо Джагфара зарделось от похвалы. Твой слуга знает ещё язык печенегов, торков и чёрных клобуков. Шубейки одобрительно кивнул головой:
— Счастлив Великий хан, имея такого учёного слугу.
Шейх уже спал, когда на берег сошли два воина из отряда Джагфар бека и растворились во тьме. Если бы «мудрый охранитель», как называл Шубейки Адуд ад Даула, мог знать, куда направили своих коней посланцы Джагфар бека, вряд ли ему бы удалось заснуть, но шейх, уставший от длительного морского путешествия, спал сном праведника, уверенный в защите Всевышнего.
(продолжение следует)
Примечания
[1] фаждр, зухр, аср, магриб , иша — виды молитв в исламе.
[2] дуа — молитва в исламе, которую можно произносить в любой жизненной ситуации, на любом языке, в свободной форме, прося о помощи, поддержке, прощении или выражая благодарность.
[3] мутавалий — управляющий финансовой и хозяйственной частью медресе.
[4] Имам Ахмад ибн Ханбаль (780–855 гг.) — исламский богослов, правовед и хадисовед.
[5] Худжра — жилая комната для студентов и преподавателей медресе.
[6] Аль-Кинди — (Абу Юсуф Якуб ибн Исхак аль-Кинди) — выдающийся мусульманский философ и ученый IX века.
[7] Абдуллах ибн Микаел — хан Булгара в 10 веке.
[8] Муавия — шестой халиф Арабского халифата и первый халиф Омейядского халифата c 661 до 680 года.
